Театр теней

Дрожащей рукой Глеб нащупал выключатель и нажал на него — по комнате разлился тусклый желтый свет торшера, освещая скудно обставленное помещение: в углу — маленький письменный стол с компьютером, рядом небольшой шкаф, на стене — зеркало в пол, а напротив — темно-бордовый диван с маленьким столиком, рядом с которым и стоит тот самый торшер. Викторов устало откинулся на подушки дивана, лениво окидывая взглядом комнату. Мерцающий свет лампы создавал подрагивающие тени на стенах, благодаря которым по комнате витала почти что осязаемая тревога. На столике возле дивана стоял бокал игристого, рядом — почти пустая от него бутылка. Тут же лежали два пустых зип-пакета, содержимое которых было пущено в употребление меньше часа назад. На полке шкафа валялась неоткрытая пачка алпразолама, который Глеб так и не принял — то ли забыл, то ли передумал. Находясь «под кайфом», да ещё и выпив бутылку игристого, Викторов снова начал вспоминать прошлое, людей, с которыми когда-то имел что-то общее, кого-то, с кем общался… И вот, блуждая по собственной памяти, «разблокировал» воспоминания о человеке, сыгравшем некогда в его жизни чуть ли не главную роль — о Серафиме… Думать о нем, а уж тем более в нетрезвом состоянии — это самоубийство. Однако это уже было не остановить — Викторова накрыла лавина воспоминаний, из которой ему уже было не выбраться. Тени, расползающиеся по комнате от мерцающего торшера, казалось, начали двигаться, ползти вверх, заполняя комнату. Нет, Викторову не было страшно — он прекрасно понимал, что это все плод его воображения, но сейчас у него не было сил даже на то, чтобы сконцентрироваться на чем-то и остановить галлюцинацию. Наоборот… Ему было как-то… Интересно, что-ли? Интересно посмотреть на этот плод больного воображения, на этот танец света. Сегодня в своей комнате он наблюдает самый настоящий театр теней, свои больные воспоминания, воплощаемые в замысловатые рисунки на стенах и потолке таким же больным воображением. Его снова накрыло — а значит, что сегодня он вспомнит очень многое, то, что никогда вспоминать не хотел, но выбора уже особо не оставалось. Вот, начинается… Перед глазами всплыло первое воспоминание. Не особо осознавая, что делает, Викторов, вновь явно находясь под чем-то похлеще алкоголя, дрожащими пальцами ищет что-то в телеграм. Каждый раз, принимая или даже просто слегка выпив, он все сильней хотел к Серафиму. Но ответа, почему тот все еще не ушел так и не было, для Глеба это было загадкой, для Сидорина же ответ был очевиден — он ведь любил этого кареглазого чертенка, постоянно что-то вытворяющего. Найдя нужный чат, Викторов начал судорожно что-то печатать, хотя знал, что это смс Сима получит только утром. Каждую ночь такое происходило — Глеб просто внезапно чувствовал потребность срочно попросить у Серафима прощения. За что? А всегда было за что. Викторов попросту не мог спокойно жить, не находя проблем на свою кудрявую и, по видимому, абсолютно бестолковую голову. Кадры перед глазами сменились, теперь он видел уже другую ситуацию. Викторов, которому в измененном состоянии что-то там привиделось, с криками выгоняет Серафима из квартиры на самом рассвете, совершенно не заботясь о том, куда тот сейчас пойдёт. После его ухода падает на холодный пол рядом с зеркалом. Его накрывает чувство вины за содеянное, а темнота вокруг и причудливые тени, расползающиеся по комнате создавали ощущение присутствия неких лиц в комнате, но у Глеба нет сил даже отползти в другой конец комнаты, поэтому он просто лежит и надеется сам скрыться от них в отражении зеркала. Спустя несколько часов, ожидаемо, возвращается Сидорин. Глеб знал, что тот вернется — так ведь было всегда. Он бросается на шею только перкступившему порог Серафиму, лепеча извинения и вдыхая запах дождя и осенней листвы, исходящий от толстовки голубоглазого — видно, он попал под дождь на пути домой. А все по его вине, по вине Глеба. За это он тоже извиняется, а Сима снова прощает — пока еще терпит этого биполярного придурка. И снова смена кадров. Теперь он вспоминает их первую встречу… Странно... Как же странно, что тогда он успел на последний сапсан… Если бы Глеб тогда опоздал, то не попал бы в тот день в Питер, не напился бы в одном из баров Думской и не был бы спасен Сидориным, по счастливой случайности оказавшимся там же. На следующий день, проснувшись, Викторов обнаружил, что находится у кого-то дома, и сам почти ничего не помнил. Тогда Серафим ему так запомнился, что следующие недели две Глеб только о нем и думал. В конце концов не выдержал и позвонил. С того момента все и началось… Вот перед глазами всплывает уже следующая картина: Глеб сидит на балконе, куря сигарету. Это происходило уже после той ссоры, что стало финальной. В тот вечер Викторов предпринимал свою последнюю и тщетную попытку как-то помириться и извиниться. Он на всю жизнь запомнил тот кроваво-красного цвета закат, что провожал тогда в полной тишине, словно актер немого кино, наедине с собой. Помнил, как назло Сидорину — от обиды — всю ночь потом написывал ему, за что вскоре оказался в черном списке буквально везде. После их финальной ссоры и болезненного для обеих сторон расставания, Глеб часто и много от кого слышал огромное количество грязи о Симе, но он не воспринимал ее никак — прекрасно ведь понимал, что это всего лишь слова. Зачем и почему он тогда всю любовь, что абсолютно бескорыстно дарил ему Сима, променял на наркотики и зависимость? Ответа на этот вопрос не мог дать ему никто. Хотя приблизительно ответ он знал — Глеб оказался слабаком, который не смог ничего. За время, прошедшее после того, как они разошлись (а прошло, между прочим, больше трех лет…) не было ни дня, чтобы Викторов не вспоминал о Серафиме. А Сидорин, в свою очередь, успел обзавестись семьей, и причем уже полноценной — у него была жена и трехмесячный ребенок. Это и приносило самую большую боль — ведь теперь уже точно нет никакого шанса все вернуть… Эти мысли вдруг вернули Глеба в реальность. Он резко сел, закрывая лицо руками и пытаясь отдышаться и прийти в себя. Вроде бы получилось, а это не могло не радовать хоть немного. Прийдя в себя, он дотянулся до выключателя, раздался щелчок, и тени, пляшущие на стенах исчезли, растворяясь в темноте. Проваливаясь в сон, в голове промелькнула мысль — а это ведь повторится, и не раз. Еще не раз он будет вспоминать каждую до единой ситуацию, прокручивать в голове все происходящее и жалея о своих действиях тогда. Жаль только, что теперь уже ничего не исправить — театр закрылся, тени растворились в ночи, и обратно их уже не вернуть.