Что ни рассвет - то неприятности

Когда-то Джек носил камзол из яркого индийского ситца, но тот был уничтожен огнем. К счастью для него, даже если весь мир будет объят пламенем, он станет тем самым таракашкой под булыжником, сытым и довольным вне зависимости от того, когда в следующий раз сможет увидеть дневной свет.  Он берет себе выпивки и смотрит на дверь. Ладно, он даст Иззи Хэндсу времени на три глотка рома. Бар дерьмо, сама Пиратская республика дерьмо, да и Иззи по большей части тоже дерьмо, но прямо сейчас других занятий у него нет, а один из мужей Джеки передал, что у Иззи есть для него работенка. Два мятежа за два года, йо-хо-хо, вот она, пиратская жизнь, прекрасная, пока внезапно не прерывается, а теперь он потерял, который там, девятнадцатый свой корабль? Этот ему даже нравился, или то был предыдущий… а хотя похрен, кто считает, уж точно не он, он же Калико Джек. Он ждет Иззи, и мысль о нем заставляет вспомнить о Черной Бороде, само собой. Интересно, чем там этот сукин сын занят. Надо думать, все тем же, сжигает все к хренам, посылает в пекло корону и хватает трофеи.  Все тем же, убеждает он себя, но странно, что чертов Иззи Хэндс здесь, в Республике, а не на “Королеве Анне”. И уж тем более странно, что чертов Иззи Хэндс ищет встречи со стариной Калико Джеком. Джек не фанат Иззи, да и Иззи не особо фанат Джека. Он делает большой глоток рома. Осталось допить еще парочку, после чего он свалит отсюда. Найдет новый корабль, может, махнет в Виргинию, или пройдет через Атлантику, а может, прекратит уже думать о Черной Бороде и Иззи Хэндсе, как и о языках пламени, лижущих  горящий корабль.  Джеку не особо удается не вспоминать, вот в чем проблема. Отсюда и ром. Так какого хрена нужно от него Иззи Хэндсу? Распахивается дверь, и вот и Иззи, собственной персоной: мелкая, излишне агрессивная собачонка, которая (это еще что нахрен за новости?), похоже, сорвалась с поводка, потому что Черная Борода не заходит вслед за ним. Если Джек и разочарован, он зальет это ромом. Он опрокидывает последний глоток и кивает Иззи:  — Захвати мне еще. Лицо Иззи выдает его отвращение, и Джек упивается этим. Они будто по щелчку пальцев вернулись на двадцать лет назад: противоположности, вынужденные гоняться друг за другом по орбите вокруг главной восходящей звезды Атлантики.  Джек наблюдает, как Иззи встает в очередь к барной стойке, как пытается быть напористым, но миловидная официантка не обращает на него внимания.  И всего на минутку Джек позволяет себе подумать о Черной Бороде. Как они трое, еще пацанятами, плавали с Хорниголдом. Тот обращался с ними хуже, чем с собаками, и они скатились настолько, что, соревнуясь друг с другом, по-собачьи огрызались и дрались, или, в случае Джека и Черной Бороды, трахались. Тот факт, что они трахались, просто сжирал Иззи живьем больше, чем что бы то ни было, и почти половина веселья именно в этом и заключалась. Черная Борода, разумеется, ничего не замечал: был слишком занят, проявляя свой уже тогда блестящий ум, чтобы первым получить от Хорниголда корабль под управление. Потом он стал капитаном Черной Бородой, взял себе Иззи в старпомы, и они скрылись за горизонтом, отчего Джек почувствовал себя в опасной близости к… Иззи грохает перед ним стаканом, будто телом, которое нужно вышвырнуть за борт.  — Джек. — Он садится напротив.  — Израэль, — поднимает брови, Джек: — чем травишься? Иззи поднимает собственный стакан рома, слегка качнув им вперед — жест почти напоминает приветственный. — Тем же, чем и ты, пес. — Как в старые добрые, — отвечает Джек; слова отдают горечью не меньше, чем только что проглоченный напиток. Проклятье, он слишком стар для этого, но единственная альтернатива — это прекратить стареть, к чему он пока не готов. Иззи выглядит так, будто и ему ром не слишком по вкусу.  — Как в старые добрые, — соглашается он и чокается с Джеком. — Итак, Джеки послала за мной какого-то своего двадцатилетку для потрахушек, — переходит к делу Джек, потому что знать не хочет, что там у Иззи происходит; ему хочется покончить с этим, допить ром, сказать “нет” и съебаться отсюда навсегда. — Тот передал, что для меня есть работенка.  Иззи морщится, быть может, от пойла, быть может, от того, что находится с ним рядом, и ставит стакан на стол с точностью, намекающей, что пил он весь день, но не хочет дать этого понять.  И Джек, блядь, понимает это, потому что, может, борода Иззи и поседела, но они вместе взрослели, и Джек знает его, как облупленного, неважно, сколько раз за эти десятилетия они разминулись друг с другом в открытом море.  — Все так. У меня есть для тебя работенка. Он садится и молча пялится в стакан, пока Джек наконец не произносит:  — Эй, если это такой разговор, то мог бы сразу бутылку нам взять. — Ага, — отвечает Иззи, и это совсем странно.  Джек наблюдает, как тот возвращается к бару, явно плохо держась на ногах. Ему становится окончательно не по себе.  — Мне нужна твоя помощь, — произносит Иззи, вернувшись. Он ставит бутылку на стол, и Джек наливает себе порцию куда более щедрую, чем та, что Иззи взял ему изначально.  — Всегда рад подсобить другу, — отвечает Джек, потирая пальцами в универсальном жесте “заплати мне, и я, блядь, сделаю что угодно”.   Иззи будто муху проглотил.  — Дело в Эдварде, — наконец произносит он, и на Джека накатывают воспоминания. Он никак не может избавиться от эха из прошлого в своей голове; то, как Иззи произносит имя “Эдвард” — как нечто сокровенное, будто молитву, и Джеку хочется оказаться где-нибудь на хрен еще и не разбираться снова в этих их отношениях, но… Он слышит также и себя, еще шестнадцатилетнего, произносящего имя “Эдвард”, проговаривая его, как нечто особенное, так что... Он делает большой глоток. Стереть бы к хренам эти воспоминания, уничтожить к черту и никогда больше к ним не возвращаться, но его мозг не выбирает, какие именно воспоминания смоет ром, так что прошлой ночи он даже не помнит, но зато ту, последнюю ночь будет помнить до конца своей сраной жизни.  Он делает еще один долгий глоток. Иззи наблюдает за ним так, будто точно знает, что происходит у него в голове. Но самое худшее — Иззи, похоже, сочувствует.  Блядь. — А что с ним? — заставляет себя спросить Джек.  — Он… он… — Иззи морщится. — Объявился новый пират. Сраный Стид Боннет. Джек не особо следит за происходящим в сообществе. — Пропустил бал дебютанток. Тебе придется рассказать о нем поподробнее. — Он чертов уебок, — гаркает Иззи, снова превращаясь в пса, такого, что держат за забором и не позволяют играть с детишками по ту сторону, но хрена он перестанет лаять, не давая соседям уснуть. — Он, блядь, просто наихудший из всех ныне живущих пиратов. Да и в живущих-то его бы не было, если бы не Эдвард. И он… — он снова морщится, — Эдвард совершенно одурманен.   Джек думает, что это занятно, потому что Черная Борода всегда любил только море, но при этом Джек также знает, что под всей этой кожей и копной волос скрывается мягкое сердце.  — А выглядит он ничего так? — спрашивает он, отчасти чтобы взбесить Иззи, а отчасти — потому, что ему самому любопытно, на какой именно тип западает Эдвард Тич. Он знает только, что сам к этому типу не относится, и тут, конечно, какого хрена, Эдвард? Джек сам неплохо выглядит, и усы у него отменные.  Но так же он знает, кто еще к типу Черной Бороды не принадлежит: Иззи Хэндс. Никогда не принадлежал и не будет. И на том спасибо. — Он напыщенный аристократ, — отвечает тот, и Джек видит, что для Иззи это знание сродни пытке.  — Охрененно, — смеется Джек. — Блэки считает, что слишком хорош для таких, как мы? — Боннет ничем не лучше, — резко парирует Иззи. — Боннет для этого идиота что угодно сделает.  — Несчастная пиратская любовь. — Джек снова смеется оттого что Иззи бледнеет. — Ну и что они собираются делать? И почему ты здесь? И от меня-то тебе что нужно? — Ты же знаешь, какой он… — отвечает Иззи. В его голосе слышится умоляющая нотка, и Джеку хочется уже сказать: “Черт, мужик, да забудь ты его уже, и вот про это все тоже!”, но он молчит. Потому что, если быть до конца честным с самим собой, это было бы некоторым лицемерием.  И потому, что на самом деле он слышал и о напыщенном джентльмене и об одержимости Черной Бороды, и будь он проклят, если ему тогда самому не захотелось устроить небольшой пожар на деревянном судне.  С Черной Бородой оно так. С Эдвардом. Да похрен. Джек вспоминал о нем, пусть даже всего на секунду, каждый чертов день с тех пор, как они познакомились. Было в нем что-то по сравнению со всеми теми, кого Джек знал — чуть больше сообразительности, чуть больше обаяния, да просто чуть больше всего.  Но, в отличие от Иззи Хэндса, Джек хотя бы знал, каково это — заполучить его.  — И… — подталкивает он Иззи. — Я продал Боннета англичанам. — Какого хрена? — Джек чуть не выплевывает ром обратно. — Это было единственное, что я мог сделать, — быстро отвечает Иззи с маниакальным блеском в глазах. — Я пытался убить его. Пытался заставить Эдварда убить его. Потом снова попытался сам. И ничего не сработало. — Проклятье, мужик, звучит так, будто он отменный пират. Может, стоит просто заставить его отдать нам все награбленное и уйти на покой на какой-нибудь из тех островов с кокосово-ананасовыми коктейльчиками с ромом? — Пшел на хрен, — огрызается Иззи — Ты хоть к чему-то относишься серьезно? — Нет уж, пошел сам на хрен, И-з-р-а-э-ль, — отвечает Джек, медленно растягивая слоги, прекрасно зная, что это выведет Иззи из себя куда больше, чем если бы он разозлился. — Ты хочешь, чтобы я убил чувака, который очень хорош в том, чтобы не быть убитым, только потому что ты ревнуешь? Может, ты прекратишь уже надеяться добраться до члена Черной Бороды? Я тебе честно скажу, десятилетий ревностного служения это не стоит. Да даже и года не стоит. Кинжал Иззи промазывает всего на несколько миллиметров от его пальцев, и то только потому, что у Джека охрененные рефлексы, а Иззи пьян. — Иди на хуй, — шипит тот. — Ты не… ты понятия не имеешь… — О, поверь мне, как раз таки имею, — протяжно отвечает Джек. Иззи едва ли не трясет. На его лбу выступают вены, и Джек представляет себе, как он отбрасывает копыта прямо тут, на столе. Джек просто снял бы все перстни с его дурацких тонких пальцев и скинул бы тело на пол. — Пошел на хуй, — медленно повторяет Иззи. — Ты чего-то от меня хотел? — спрашивает Джек, хватая бутылку и делая очередной долгий глоток. — А то сложно понять. — Мне надо, чтобы ты убрал Эдварда от него, прежде чем туда доберутся англичане. До Боннета только ты… ты был единственным, к кому он когда-либо…  Вот теперь, блядь, это становится интересным. Вовсе не желая того, Джек вспоминает последний раз. Пять лет назад, в Гаване, долгая пьяная неделя в комнате над баром. Они трахались, ссорились и трахались снова. Черная Борода говорил, что хочет отойти от дел, что с него хватит пиратства, блядь, с него хватит жизни как таковой, и Джек втрахивал его в матрас, в пол, в стену, заставляя заткнуться, заливая в него одну бутылку рома за другой.  Когда дело касалось Эдварда, это было всем, на что он был способен — заставить его заткнуться и трахать, ничего больше. И уж точно не помогал разрешить его проблемы, которых у Эдварда была херова туча, начиная и заканчивая этим его чертовым мягким сердцем. И если Джек когда и желал быть тем, кто позаботится об этом, он уж точно никогда в этом не признается.  — Ты заплатишь? — спрашивает он. Иззи кивает, по-идиотски довольный, и Джек заламывает цену, называя его дьяволом, продавая собственную душу, как делал это уже сотни, тысячи раз. Какая нахрен разница. Что вообще такое душа пирата? Тот корабль уже уплыл, когда Джек был еще перепуганным тринадцатилетним пацаном, спасающимся от отцовского ремня.  Он забирает дублоны, половину сейчас и половину потом, и вес кошелька в руке заставляет правую кисть изогнуться. Кожа будто покрывается призраками тех волдырей — первое наебалово Черной Бороды пошло по шваху, весь корабль полыхал в открытом море, были слышны вопли тех, кто был принесен в жертву, и тех, кто вот-вот будет. И посреди этого сами Джек и Эдвард лихорадочно пытаются сбить пламя, занявшееся на его одежде с правой стороны, на кайме его камзола из индийского ситца, купленного в Сан-Педро, потому что шестнадцатилетний Эдвард сказал, что ему нравится, как он в нем выглядит. Эти призраки просыпаются тоже — привычные и едва уловимые в мышечной памяти, они сопровождали Джека больше половины жизни и, очевидно, сопроводят и в могилу. Он прячет деньги и оставляет Иззи наедине с пустой бутылкой.    Думает, где бы раздобыть лодку.   Пьет, чтобы забыть.