Ciğerpare

Позади меня хрустнула ветка. Я резко оборачиваюсь, вскидывая наш родовой кинжал. Получилось рефлекторно, не то, чтобы мне угрожала опасность. Меня с детства учили прикрывать спину, быть начеку. Чем выше ты забираешься по ступеням, уготованным тебе Аллахом, чем больше власти в твоих руках, тем больше людей хочет видеть тебя мертвым. Но на сей раз это просто слуги. Мои стражники или, лучше сказать, охранники? Теперь они следовали за мной чуть ли не по пятам, ведь даже в моем собственном дворце от меня могут попытаться избавиться мои же слуги или моя семья. Никогда не знаешь, кому можно доверять, а кому нет. Но Ей мне хотелось верить. Той, что испуганно вскрикнула, увидев мой маневр и тут же подскочила на ноги, кланяясь. - Брат... прошу прощения, Повелитель. Ей вторят мои стражники, извиняясь за то, что вызвали мой случайный гнев. Отмахиваюсь от их слов, как от надоедливых мух, говоря, что ничего страшного не произошло. Просто у кое-кого нервы на пределе в связи с последними событиями. Опускаю руку, прячу острый кинжал обратно в драгоценные ножны на своем поясе. Они из злата, инкрустированы самоцветами, драгоценными каменьями выложен тюльпан на самом широком месте - символ правящей семьи. Такие кинжалы были подарками от старших родственников для всех членов семьи Османов. Этот мне подарил отец во времена моего сюннета . Воспоминание о моем славном родителе не тускнеет даже спустя столько лет и я невольно грею душу проскочившими мыслями о нем. Но все они вылетают из головы, когда я поднимаю взгляд на Айше. Она потупила взор, не смотрит на меня, ее наперстница стоит на шаг позади нее и склонила голову еще ниже. Наложница моего гарема, служанка моей сестры. - Еще не привык к такому обращению от моей семьи, - усмехнувшись, говорю я сестре. Слежу за ее реакцией, ее щеки порозовели, что сделало девушку еще краше прежнего. - Называй меня братом, Айше. - Я не посмею... Вы осчастливили нас своим появлением, - отвечает одно, а на деле, не дожидаясь моего на то дозволения (раз уж решила играть по правилам, то шла бы до конца, маленькая негодница), поднимает голову, да так высоко и гордо, будто бросает мне вызов. Прошивает взглядом своим насквозь, будто может заглянуть мне в душу, все понять и определить, кто я и что за человек. Меня это веселит, на губах расцветает коварная улыбка. А она с характером. - Иншаллах, теперь будем видеться чаще. До чего же красивой ты выросла, Айше. Ты, вероятно, совсем меня не помнишь, - включаюсь я в игру, склоняя голову на бок. Разглядываю ее уже теперь не стесняясь. Возможно, на тонких изящных пальцах все еще горит сок недоеденного персика, который она сжимает во второй руке, пряча от моего взора. - Что Вы, конечно, я Вас помню, могла ли я забыть собственного брата? Теперь предо мной не мальчик, а молодой мужчина, да к тому же наш Повелитель. Потому и робею. - Робеешь? Не сказал бы, - ухмыляюсь, а сам не могу наглядеться на нее. Как не могу не признаться себе в том, что ее слова мне приятны. Позади ее спины слышится едва сдерживаемый смешок. Кажется, ее служанка тоже не верит в искренность слов своей хозяйки. Наблюдаю, как Айше недовольно поджимает уголки губ, это едва заметно, но мне, пристально рассматривающему ее прекрасное лицо, не составляет труда понять, какие эмоции испытывает сестрица. Ах, неужели задета ее гордость?.. - Вы так вкусно ели персики, я не мог пройти мимо, - продолжаю как бы между прочим, будто бы я вовсе не помню предыдущего обмена любезностями и смешка наложницы, - В этом году выдался славный урожай? - В народе существует поверье, Повелитель: если на османский трон восходит истинный покоритель неверных и владыка всего мира, в первый же год его правления земля плодородит, а мор обходит скот стороной, - доносится голос наложницы, благоговейный, но оттого отнюдь не лживый, как могло бы показаться на первый взгляд. Эта девушка всецело предана нашей семье? Или хорошо притворяется? Я еще не успел узнать у валиде и главного евнуха все последние новости гарема, но планировал озаботиться этим в ближайшее время. Наложницы отца будут вознаграждены и отправлены в Бурсу, мой же гарем прибудет со дня на день в Эдирне и войдет в состав уже имеющегося. Несмотря на это, мне бы стоило знать обо всех проблемных девушках, которые жили под крышей моего отца, чтобы понимать, кто в случае чего мог быть зачинщиком скандала или предательства. В любом случае, ее слова бальзамом разливаются на мою душу. Как важно услышать, что в мои семнадцать лет я могу быть полезен своим подданным, что мое восшествие на престол не столько выигрышная политика Баязида-паши и мои деяния в санджаке, сколько воля Аллаха, что впредь меня ждут исключительные подвиги на поле брани! Я вознамерился взять Венгрию, Сербию и Византию. Давно пора было сделать Константинополь главным городом Османской империи. Мечты и чаяния маленького шахзаде должны стать строками в истории моего народа. - Иншаллах, так оно и будет, - скромно отвечаю я служанке, переводя взгляд на нее, робко глядящую себе под ноги, добродушно улыбаясь вовсе не сестре, а ей. Айше это не нравится, я чувствую ее пристальное внимание, но отчего-то хочу досадить ей еще больше. Как мальчишка, которому дали в руки рогатку. - Как тебя зовут? - Пелагея, господин. - Откуда ты, Пелагея? - Я византийка, Повелитель. - Славно, славно...- и вправду, славно, сестра отводит взгляд, с досадой поджимая губы. Мне нравится. Неужели это ревность?.. - Повелитель! - голос евнуха раздается справа от меня. Я рад, что нас прервали, только вот повод мне не очень нравится. - Баязид-паша ждет Вашей аудиенции. - Благодарю. Передай ему, что я скоро подойду. Приятного аппетита, девушки. - Спасибо, Повелитель, - вразнобой отвечают мне Айше и Пелагея, которая, наконец, осмелилась ненароком взглянуть на мое лицо и тотчас же зарделась как маков цвет. Многообещающее начало.

***

Вечером моя мать устроила для меня праздник. Завтра меня ждал джюлюс , я нервничал и ей хотелось сделать для меня что-то приятное. Эдирне имел свои плюсы, если так подумать. Весь день был потрачен на обсуждения с Баязидом-пашой предстоящего праздника, первого дивана и первого указа. Все это было несоизмеримо важно, каждый мой шаг рассматривали под увеличительным стеклом не только за пределами моего государства, но и в его пределах. Мои братья, хоть и сосланные, были живы, и какой-нибудь предатель мог использовать их в своих гнусных и властолюбивых целях. Стоило показать силу и справедливость одновременно, я рассчитывал на то, что подданные меня поддержат. Приемная зала моих покоев погрузилась в мягкое дрожащее свечное пламя, теплоту очага и приятную музыку. Танбур и ней оживали под умелыми руками наложниц, их головы качались в такт подбираемым аккордам и тонам, мелодия захватывала воображение и лилась, подобно нектарам на брегах священной земли Аллаха. Я лениво перебираю пальцами парчу своего нового кафтана - подарок Баязида-паши на джюлюс. Не так давно я посетил хамам и теперь испытывал сладкое и усталое томление, не терпелось отойти ко сну, однако, сие действо стоило бы разделись с кем-то еще. Например, с той же Пелагеей, которая находилась тут же, вместе с Айше, моей матерью и иными моими сестрами, еще не выданными замуж. И хоть мне стоило заглядываться на моих наложниц, в чьих рядах была и Пелагея, я не мог наглядеться на Айше. Казалось, что она нарочно решила ранить меня в самое сердце, когда собиралась на сегодняшний праздник. Ее наряд, прическа, таинственный блеск глаз... мне показалось, будто все эти усилия для меня. Коран не терпел подобных чувств от брата к своей сестре, и я после нашего дневного диалога решил не акцентировать свое внимание на ней и тем более перестать обожествлять ее красоту в своих мыслях. Она достанется какому-нибудь паше, кто будет мне полезен или кого я посчитаю нужным наградить настолько сильно, что отдам ему в жены собственную плоть и кровь. Решения решениями, а сердце... сердце не хочет слышать моих нравоучений. Ему не досуг понимать и то, как это будет воспринято. Найдется место для секретов, думает. Оно твердит: ты - главный человек на этой земле, Мурад. Ты повелитель мира. Ты и никто другой решаешь, чего ты хочешь, чего ты достоин, что ты можешь получить. Нынче и завоевания земель, и предстоящий обряд, и даже ночь с Пелагеей меркнут перед тем, как моя сестра Айше заправляет локон за ухо и улыбается, касаясь своими длинными ресницами румяных щек. Она посматривает на меня из-под них, будто прикрываясь полупрозрачной вуалью, стреляет взглядом, посылая отравленные стрелы не просто в мои глаза, но в мою душу. Я едва замечаю, когда на середину залы выходит группа девушек и я вижу среди них Пелагею. Я не знаю, что движет мною, когда во время окончания танца, весьма красивого на мой вкус, чувственного и страстного, но от этого не менее заброшенного моими глазами, ведь я, всемогущий Аллах, могу смотреть только на одну девушку в этой комнате, да что там в комнате, во всем мире!, кода во время него я бросаю алый платок под ноги Пелагее. Мне хочется таким образом задеть Айше. Показать ей, что я нисколько не пленен ее красой. Я злюсь на себя, ведь, по сути, мои действия верны. То, о чем я мечтаю в данный момент, противоестественно. Этого нельзя допускать. Она - моя сестра. Я не смею касаться ее в таком смысле. А Пелагея может стать наилучшим утешением для меня. Ибо ее руки нынче одевали ее госпожу. Ее глаза видели то, чего не дано увидеть мне. И это заводит меня с пол-оборота.

***

В моей спальне царит полумрак, я сижу за своим рабочим столом и читаю Коран. На моих пальцах сверкают драгоценные камни, перстни и кольца усыпают руки, я заложник своего богатства или дитя судьбы для Османов?.. Стук в дверь. Отмираю; погруженный в изучение чернильных строк я невольно уплыл в чертоги своего разума и не сразу отреагировал на внешний звуковой раздражитель. У дверей стоит девушка в красивом платье, оно нисколько не скрывает ее силуэт, скорее даже напротив. Я вижу полную грудь, взволнованно вздымающуюся в такт дыханию, опущенную голову с украшениями в волосах, едва дрожащие руки, словно бледные ветви фруктовых деревьев в саду - тонкие и изящные. - Пелагея, - улыбаюсь, откладывая священное писание в сторону, на бархатное ложе. - Повелитель, - присаживается она в поклоне, едва слышен ее голос за трескотней свечей и гуляющего по комнате морского бриза. - Подойди ближе. Поднимаюсь со стула, стараясь двигаться без лишних телодвижений и неуклюжести. Она не первая моя женщина, но сейчас мы не в Анатолии и я не шахзаде. Мы в столице Османской империи, я - шестой ее султан, человек, имеющий неограниченную власть на моей земле. Повелитель мира. Потомок великого Османа. Заслуживший трон, будущий правитель всех континентов, владыка морей и рек, гор и озер. Невольно семеня, она подходит ко мне и останавливается, не дойдя пары шагов. Опускается на колени и ждет, что я ей прикажу. Эта власть пьянит меня, как мотылька - тепло свечи. Делаю шаг, наклоняюсь к ее лицу, чтобы коснуться пальцами шелкового подбородка и приподнять девушку за него. Выпрямляясь, она все еще не смеет посмотреть на меня. Улыбаюсь шире, велю поднять глаза и не робеть. Ведь я не такой страшный, каким, возможно, кажусь. - Нет-нет, Вы не страшный, совсем даже наоборот, - рдеют ее щеки, а глубокие голубые глаза смотрят на меня с таким восхищением, что я даже сам себе кажусь куда лучше, чем я есть на самом деле. - Ты дрожишь, - негромко констатирую я, опуская пальцы к ее рукам,- Не волнуйся. Если ты не захочешь, я не прикоснусь к тебе. Я уже привык к тому, что я беру только то, что мне добровольно отдают, без слез, страха или приказания. Хочется верить, что во мне есть что-то кроме власти. Возможно, я льщу сам себе. Но лучше думать так, а не иначе. Поглаживаю ее руки, поднимаюсь выше и прикасаюсь кончиками пальцев к золотистым локонам. - Красивый цвет, - вздыхаю, отнимая руку, - А твои глаза напоминают мне морские волны в солнечный день на берегах Алайи. - Благодарю, Повелитель. Вы так добры... я... - девушка еще пуще краснеет, выдавливая из себя признание, - я бы хотела прикоснуться к Вам. "Айше не спрашивала бы..." - думается мне. Я отгоняю эти фривольные мысли и киваю, задумчиво накручивая на палец золотой локон. Словно солнечный свет сгустили для меня, соткали по нитям, и теперь ими владеет эта византийка. Теплые и трепетные пальчики ощущаются на коже жаром, коего я давно не испытывал. Будто с того момента в Анатолии прошло много веков и только теперь я понял, что заскучал по женской ласке. Пелагея оглаживает мою щеку, касается щетины на подбородке и судорожно выдыхает, когда я ловлю подушечки ее пугливых пальцев губами. Ее глаза так невинно распахиваются, зрачки расширяются, она чувствует, как мой горячий язык легко касается ее кожи. - Повелитель, - робость ее пасует перед тем, что мне любо более всего в девушках, хоть невинных, хоть уже испытавших моей ласки; она буквально молит о поцелуе и это одним махом снимает с моей выдержки все засовы. Притягиваю ее к себе за талию, запускаю пальцы в золотые локоны, а губами приникаю к ней, чувствуя ее трепет. Поначалу я нежен, я понимаю, что прежде она такого не испытывала. Провожу языком по нижней губе, считывая незримый приказ, открывающий передо мной врата ее доверчивости. Ощущая вдох, жаркий и жадный, криво улыбаюсь, углубляя наш поцелуй, пытаясь показать, что я уже не мальчик, я смогу позаботиться о ней, не сделаю ей больно и подарю ей лучшую ночь в ее жизни. Айше поддается, Айше обнимает меня своими изящными руками, прижимается теснее, расслабляясь, отдаваясь мне всецело. Я запоздало понимаю, что представляю на месте златокудрой Пелагеи свою каштановолосую сестру и мысленно поношу себя самыми грязными словами этого мира. Отрываюсь от ее губ, себе в наказание, но тут же опускаюсь только для того, чтобы подхватить красавицу-византийку на руки и уложить на свое ложе, сминая парчу, укрывающую шелковую постель. Мы снова целуемся, более неистово, чем прежде. Я зол на себя, она с запалом отвечает мне на все ласки, как будто хочет показать, что готова ко всему. Руки мои, прежде сжимающие ее талию, опускаются ниже, обводят бедра и стремятся к ногам. Убираю с пути своего все ткани, которыми девушки ограждают себя от непослушных мужских взоров; мне льстит мысль, что я буду у нее первым, что никто прежде не видел ее такой. Пелагея дрожит, но смелеет, пальцы ее путаются в моих волосах, обнимают шею, залезают под ворот рубашки. От поцелуев ее губы распухли, кажутся двумя лепестками розы на бледном лице, яркими пятнами выделяются они да щеки. Глаза горят страстью, я слышу ее шепот, но не придаю ему значения, потому что и так уже научился чувствовать все желания женского тела. Мои горячие ладони накрывают ее икры, двигаются выше, к бедрам. Сжимаю ягодицы, сочные, мягкие, податливые, губами исследую тонкую шею и ключицы. Пелагея рвано дышит, робко постанывает, заводя меня еще больше. Не отказываю себе в удовольствии дотронуться до ее горячего лона; протяжный стон служит мне доказательством того, что я все делаю правильно. Собираю влагу, обвожу мягкие складки, вторгаюсь в нее мизинцем, а большим ищу то самое мясистое место, к прикосновениям к которому так особенно чувствительна была моя фаворитка Фирузе. - Повелитель! - восклицает Пелагея, я уже не ощущаю ее рук, они сминают парчу на моей постели. Она течет подобно персикам, которые нынче днем ела со своей госпожой в моем фруктовом саду. В моей голове снова Айше и я повторяю все, что только что делал, только прежде освобождаю от ткани нижнего платья округлую грудь. Добираюсь губами до розовеющего соска и целую, дразню языком, прикусываю, пока не ощущаю, как пульсируют вокруг моего пальца ее мышцы. Очень хорошо. Еще немного... - Нет, Повелитель... Ах! Мурад! - словно капризничая, выстанывает мое имя наложница из Византии, выгибаясь дугой. Судя по всему, ей хорошо, но я не прекращаю пытки, только отвлекаюсь от ее груди, всматриваясь в ее лицо и глаза. - Я... мы... - Ш-ш-ш... - качнув головой, убираю руки из-под ее юбки. Помогаю ей привстать, лишаю ее одежды и мягко развожу длинные ноги, устраиваясь между ними. Нагая она мне нравится больше. - Платье скрывало такую красоту.. Довольно щурюсь, поглаживаю ее кожу на внутренней стороне бедра. Пелагея извивается подо мной, тянет руки ко мне и я поддаюсь, наклоняюсь к ней, целую, смачно, долго, жадно, толкаясь к ней навстречу всем своим естеством. Ловлю ее стон, ей больно, я жду, пока она придет в себя. Целую щеки, шею, сжимаю грудь в своих руках, слегка отстраняюсь, чтобы плавно качнуться навстречу, медленно, со вкусом. Жду, пока она расслабится телом, медленно двигаюсь в ней, сходя с ума от того, насколько узко и как жарко мне с нею. - Повелитель, - шепчет она, едва дыша от переизбытка чувств. Встречаю ее взгляд и двигаюсь резче, считываю реакции, чтобы понимать, насколько мне стоит увлекаться ее телом сейчас. Проходит немного времени и она уже расслаблена и вновь податлива, как свечной воск огню. тает в моих руках, я уже не сдерживаю себя, двигаюсь, как хочу, и в конечном итоге нахожу разрядку именно в том, что примеряю образ сестры на свою наложницу.

***

Мы лежим в постели, ее светлая голова на моем плече. Я дышу глубоко, постепенно уходя в царство греческого бога Морфея, а Пелагея поглаживает мою руку пальцами, явно не собираясь спать. - Извини, я устал. Завтра трудный день, Пелагея. Можешь идти, - говорю я ей сонно. Ощущаю, как она напряглась, уже готовлюсь к расспросам, но девушка меня удивляет; безропотно поднимается и отходит в сторону, собирая свою одежду. Надевает нижнюю сорочку и накидывает сверху платье, и, пробормотав мне "Спокойной ночи", ретируется из моей спальни. Хорошая девочка.