Голод

Когда Хэ Сюань согласился на предложение Ши Цинсюаня вместе прогуляться в мир смертных, он, конечно, подозревал, на что себя обрекает. Однако нельзя было отказаться, иначе Ши Цинсюань всё равно уломал бы его, обязательно бы добился своего, только пришлось бы ещё вытирать его слёзы. Хэ Сюань не любил утешать кого-либо, но ценил хороший обед, о чём Ши Цинсюань прекрасно знал. Наверняка потому он упомянул, что присмотрел одну лапшичную, где отлично готовят, и лапша там действительно оказалась отменной на вкус, но приправой к ней шёл звенящий голос и смех. Заказав себе только чай, да и то позабыв, что держит в руках простую деревянную чашу, полную уже остывшего напитка, Ши Цинсюань щебетал звонче надоедливых птиц, рассевшихся на кустах бурно цветущего шиповника вокруг небольшого, но уютного здания. Хэ Сюань всегда был голоден и не отказался от предложенных блюд, но прямо сейчас, удерживая плошку лапши в ладони, никак не мог сосредоточиться на вкусе — а тому стоило отдать должное. Мрачный взгляд, которым он пытался пригвоздить Ши Цинсюаня к месту, не возымел никакого эффекта. — Ты так смотришь, Мин-сюн, — улыбнулся тот и даже хихикнул. — Как будто решил съесть меня, а не эту лапшу! — на высоких скулах отчего-то разлился нежный румянец, похожий на первую зарю, когда рассвет занимается над тёмными морскими волнами. — Но послушай, я как раз вспомнил, что за историю рассказала мне Линвэнь буквально вчера… Хэ Сюань подцепил палочками лапшу с запутавшейся в ней жареной креветкой и отправил в рот, начав жевать особенно тщательно. Взгляд его почти бесцельно обежал скромное помещение, но всё равно замер на искрящихся тонкими строчками вышивок дорогих одеждах Ши Цинсюаня. Поневоле в глубине души шевельнулась то ли ядовитая обида, так долго взращиваемая им, то ли ещё какое-то чувство, похожее на тянущий голод, который всё никак не получалось утолить. Ши Цинсюань снова заразительно рассмеялся. Его лучезарное настроение словно озаряло всё вокруг, и даже шаловливые ветерки побежали по полу, взметая нежные розовые лепестки, взвихривая их и заставляя танцевать в солнечных лучах. Других посетителей в этот ранний час в лапшичной не было, хозяин, похоже, задремал в углу, потому никто не видел этого вопиющего пренебрежения скрытностью. Хэ Сюань недовольно наморщил нос, снова отправляя порцию лапши в рот. «Как заставить его замолчать? — подумал он. — Того и гляди кто-то из простого люда задумается, что здесь делает господин в столь богатых одеждах. А потом людской разум сочинит непристойные пьесы о том, как богиня Ветров прогуливается по чайным и лапшичным, позоря все Небеса…» Не то чтобы Хэ Сюаня действительно волновала репутация Ши Цинсюаня, и уж, конечно, он не заботился о том, какой образ может создаться в отношении ненавистного ему Ши Уду. И всё-таки он уставился на Ши Цинсюаня так пристально, будто мог взглядом заставить этот красивый говорливый рот умолкнуть. — …и спор этот заключался в том, что иногда бывает абсолютно невозможно понять, как кто-то на самом деле к тебе относится, — Ши Цинсюань раскрыл веер, обмахнулся им, со щелчком захлопнул и снова засмеялся. — Ну что за чушь, правда? Конечно, это ясно сразу, не может быть никакой трудности… О, ты так внимательно слушаешь меня, Мин И, всегда так внимательно! Кто бы ещё готов был выслушивать меня с таким терпением!.. Разве что Его Высочество, но и то потому, что он ужасающе терпелив ровным счётом со всеми… Хэ Сюань выхватывал только отдельные фразы, звенящий голос кутал его как облако едва заметного розового аромата, смешанного с легчайшими нотками хвои. Из высокой причёски Ши Цинсюаня, украшенной до неприличия дорогим серебряным гуанем, выбилась тонкая прядка волос, соскользнула на плечо, как юркая змейка, застыла на миг, а потом забилась в порыве налетевшего ветерка. Засмотревшись на это — а ещё на блики солнца в глазах напротив, Хэ Сюань снова прожевал немного лапши, совсем не ощутив вкуса. Ши Цинсюань смеялся и говорил, говорил, говорил… «Действительно, как можно заставить его хотя бы на мгновение… — раздражённо подумал Хэ Сюань, не отрывая взгляда от завораживающего движения губ. — На мгновение замолчать…» Он снова подхватил палочками креветку и поднял сначала к своему рту, но в последний момент передумал. Внутри тёмным чудищем шевельнулся голод — не такой, что можно было бы утолить лапшой, а непонятный, тот самый, который Хэ Сюань предпочитал игнорировать. — Будешь? — проговорил он медленно, протягивая палочки к ярким губам Ши Цинсюаня. Тот широко распахнул глаза, сглотнул — острый кадык дёрнулся вниз по совершенной шее — и даже приоткрыл рот. Щебетали птицы, ветер разбрасывал по полу чайной розовые лепестки, хозяин блаженно дремал в углу, громко посапывая, — весь мир как будто замер, преобразился, замолчал. Хэ Сюань едва заметно нахмурился, ещё не совсем понимая, что же… что же это такое случилось. — Ты… Ты всё-таки любишь меня, Мин-сюн! — Ши Цинсюань порывисто подался вперёд. Красиво очерченные губы, на которые Хэ Сюань столько заворожённо смотрел, в мгновение ока оказались чересчур близко, а после и вовсе накрыли его собственные. Нежный поцелуй вышел совсем не таким нескромным и страстным, каким словно бы должен был быть. Лишь нежное соприкосновение — и только. Деревянная плошка с остатками лапши упала на каменный пол, но тот изводящий голод внутри как будто бы стал слабее, а чтобы утолить его целиком, Хэ Сюань поскорее смял губы Ши Цинсюаня снова, действуя куда откровеннее и смелее. «Люблю?.. — всколыхнулось в голове, когда они отстранились друг от друга. — Люблю или…» Ши Цинсюань с улыбкой смотрел на него, глаза его сияли, волосы успели растрепаться. Он был одновременно и мил, и очарователен — и до умопомрачения желанен. И Хэ Сюань наконец осознал до конца, что же это за чудовищный голод вырос у него внутри.