Мёртвое сердце

…Хэ Сюань слишком долго вынашивал этот план, лелеял его, обдумывая каждую мелочь и стараясь ничего не упустить. Ему пришлось привыкнуть к тому, что Ши Цинсюань всегда где-то поблизости, пришлось узнать его привычки и повадки, пришлось преодолеть в себе жгучую ненависть, чтобы не совершить нечто неосмотрительное. Чтобы добраться до главного блюда. Мёртвое сердце в груди не трепетало, не ускоряло бег, не болело нестерпимо. Оно было пустым, и Хэ Сюаню казалось, что наполнить его снова можно только кровью. Чужой кровью. Кто-то должен был умереть ради этого. …Ши Цинсюань был легкомысленным и смешливым. Может, такими и полагалось быть богам ветра, Хэ Сюань не разбирался в подобных тонкостях. Радовало, что никто ещё не заглянул за маску Мин И, не рассмотрел за нею его собственного лица, не признал, что по Небесной столице разгуливает князь демонов. Но с каждым днём в нём всё меньше оставалось терпения, всё больше вырастала жажда. И вот наступил момент, когда сдерживаться больше он был не в силах. Ши Цинсюань как раз предложил: — Мин-сюн, отчего бы нам не прогуляться? Давай я закрою глаза, а ты перенесёшь нас в мир людей, а потом мы отправимся исследовать незнакомые места только вдвоём? Разве тебе не наскучила Небесная столица? Ничего необычного в этом предложении не было, Хэ Сюань слышал подобное каждый день, но чаще отказывал, чем соглашался. Ши Цинсюань просил, даже умолял, а потом они всё же отправлялись в мир людей, чтобы пообедать вместе или посмотреть бесхитростное представление. Но теперь Хэ Сюань согласился — слишком невыносимо было ждать другого подходящего момента. И это наивное: «Давай я закрою глаза»! — Закрой, — сказал он тихо. А в мыслях продолжил: «Закрой, чтоб не увидеть, как я уношу тебя из Небесной столицы не в мир людей, а прямиком в собственные владения. Закрой, и станешь наживкой на крючке, беспечным мотыльком, насаженным на острие, чтобы клюнула крупная рыба. Закрой глаза, Ши Цинсюань, скорее». Ши Цинсюань мягко улыбнулся, зажмурился крепко и шагнул в объятия Хэ Сюаня, ничего не опасаясь. Легко было бы прямо сейчас сжать пальцы на его шее, вдавить так сильно, чтобы на светлой коже проступили цветами синие отпечатки, чтобы Ши Цинсюань схватился бессильно за чужие запястья, чтобы захрипел и забился… Но так было бы слишком просто, Хэ Сюань искал другого, его пустота алкала большего. Он жаждал заполнить её наконец. …Когда Ши Цинсюань вновь открыл глаза, они вместе стояли на сером песке, а тёмные, вдали и вовсе становящиеся чёрными морские волны снова и снова бросались на него, точно пытались расколоть берег. Впереди высились скалы, среди которых раскрытой драконьей пастью зиял тёмный грот. — Где мы? — удивился Ши Цинсюань. — Разве ты не хотел исследовать неизвестные земли вместе? — напомнил Хэ Сюань и двинулся к гроту. Ши Цинсюань немедленно заторопился следом. Легкомысленный… Он, видимо, считал, что исследовать новые земли — это бродить по рынкам, пробуя сладости и касаясь разноцветных тканей, подбирая украшения и драгоценные веера, точно всего этого у него не водилось в избытке. Хэ Сюань презирал бы его за такую наивность, но мёртвое сердце его выстыло настолько, что даже презрение как будто бы не могло вместить. На короткий миг он встретился взглядом с Ши Цинсюанем, и в груди точно что-то шевельнулось… Но нет, только иллюзия. Конечно, ничего подобного он не мог почувствовать. А ускорил шаг потому, что близилось время расплаты и зияющая внутри пустота требовала не откладывать более задуманную месть. Разве не слишком долго он ждал её? …Едва они вошли в грот, как заметили знаки на стенах. Странные фигуры, тёмные письмена, истёртые настолько, что разобрать их не представлялось возможным. — Должно быть, это храм, — сказал Хэ Сюань, чтобы не слышать предположений Ши Цинсюаня, многословных и бурных. — Люди кому-то поклонялись здесь, но покинули эти места. Слишком давно. — Ты так думаешь? — запрокинул голову Ши Цинсюань. Глаза его расширились, в зрачках танцевал блик от выпущенного с пальцев огонька. — Кому же тогда они поклонялись? Ничего невозможно понять. И первым двинулся вглубь, в темноту. Светлые ткани его одежд чуть заметно сияли во мраке, и Хэ Сюань изо всех сил сжал зубы, отчего-то ужасно разозлившись. Неистовое чувство расцвело в нём, ядовитыми шипами вонзилось в сердце. Ши Цинсюань — отобравший его судьбу, пусть поневоле, — был и здесь, в полумраке пещеры, очерчен божественным сиянием, а ему остаётся только пробираться наощупь сквозь тьму, носить чёрные одеяния, лелеять мрачные мысли о расплате. И сердце его поэтому черным-черно. — Это место слишком мрачное, чтобы быть чьим-то храмом, — робко проговорил Ши Цинсюань, когда перед ними открылась огромная пещера, свод которой поднимался высоко-высоко. В выбитых в камне нишах, на полу повсюду стояли сотни, а может, даже тысячи свечей — и все как одна горели, оттого воздух был сырым, но тёплым и будто прилипал к коже, дышал тягучей влагой, отдавал ноткой водорослей. Стены в этом дрожащем свете блестели, будто по ним постоянно струилась вода. Кое-где проступали серебристые жилы, украшая и одновременно делая пещеру мрачнее. В центре же высился алтарь из чёрного камня, на котором не оказалось ни подношений, ни благовоний, ничего из того, что обычно можно было встретить в храмах. Камень был настолько чёрен, что словно поглощал сияние свечей. Впитывал его, будто был разверстой пастью голодного мрака. Хэ Сюань молчал. Ши Цинсюань сделал шаг вперёд и замер, впившись взглядом в алтарь. — Зачем ты привёл меня сюда, Мин-сюн? — прозвенел голос. В нём теперь слышалось что-то ещё, кроме извечной легкомысленности. Что-то проступило настоящее, и Хэ Сюань чуть вздрогнул, впитывая эти нотки как будто бы всем своим существом. В груди потяжелело. Выстроенные вдоль стен свечи затрепетали сильнее прежнего — волнение Бога ветра привело к тому, что в самом сердце пещеры будто поднял голову дракон сильного воздушного потока. И на миг Хэ Сюань подумал, как Ши Цинсюань прекрасен в таком неверном сиянии, как ему идёт немного испуганное выражение и чуть расширившиеся от подступающего страха глаза. Во всей его фигуре заметно было внутреннее напряжение, точно на мгновение он забыл о том, что вправе гордо ступать по Верхним небесам. И Хэ Сюань сжал зубы, сжал кулаки, потому что таким Ши Цинсюань нравился ему. — Это не храм. Больше похоже на место поклонения какому-то демону, — заключил Ши Цинсюань. Веер в его руках задрожал. Он развернулся, взглянул прямо Хэ Сюаню в лицо. — Почему мы здесь, Мин-сюн? Почему ты молчишь?! Так легко в этот момент было отказаться от своего решения. Отказаться — и, мрачно усмехнувшись, сказать, что хотел увидеть его страх. Ши Цинсюань неизменно покраснеет, мило опустит ресницы, прикроет чуть дрогнувшие губы белизной веера, а после — сложит его и ударит Хэ Сюаня в плечо. «Мин-сюн, как ты посмел!» Всё станет шуткой. Но Хэ Сюань не мог больше так. Душа его была источена яростью и ненавистью, несправедливостью, и чем чаще он ловил себя на мысли о том, как Ши Цинсюань красив, тем чаще задумывался, сколько можно уже играть в эти игры. Он отомстит. Он должен отомстить — им обоим. Каждому из… И чтобы добраться до главного виновника, он должен прямо сейчас взять себя в руки. — Мин-сюн? — Ши Цинсюань опустил ладонь с веером. Поднявшийся ветер гасил одну за другой свечи, но тех много ещё трепетало повсюду. — Почему ты ничего не отвечаешь мне? Твой лик… потемнел… Ты… Хэ Сюань толкнул его в грудь, не давая договорить. Толкнул так сильно, что Ши Цинсюань упал спиной на алтарный камень, а из вмиг ослабевших пальцев выпустил веер, и тот с глухим стуком приземлился на каменный пол. От стремительного рывка вперёд изящный высокий гуань слетел с волос Хэ Сюаня и канул где-то в тёмном углу, даже бликом света не выдавая себя, а текучие волосы непослушными прядями разлетелись по плечам, окутывая, будто струи дождя. Эта заколка и тонкая шпилька были подарком Ши Цинсюаня, слишком вычурные и дорогие для образа скромного Бога земли. И теперь, когда Хэ Сюань решился показать Ши Цинсюаню и свои истинные намеренья, и истинное лицо, то, что она так легко высвободилась и упала, как будто подчеркнуло его решимость. Когда Хэ Сюань навис сверху, лицо его уже преобразилось. Он больше не был Мин И ни в чём, ни в единой черте, отбросил эту личину, представ иным, оказавшись наконец самим собой — Черноводом, князем демонов, одним из Четырёх бедствий, — и врагом робкого Бога ветра, забывшего, как дышать, на холодном алтаре. Нежный овал лица, дрожащие губы, огромные от страха глаза… Хэ Сюань занёс чёрный клинок. Здесь и сейчас принести в жертву самому себе одного из братьев, окропить кровью Ши Цинсюаня веер, чтобы потом на него, как на бьющегося на крючке червячка, поймать и более крупную рыбу — Ши Уду. План так прост. Его лишь нужно исполнить. Здесь и сейчас. Только один имеет право владеть чернотой и глубиной морской воды, только один из них должен остаться, только… — Мин-сюн?.. — робкий вздох, едва слышный звук. В широко раскрытых глазах Ши Цинсюаня всё так же билось и трепетало пламя свечей, Хэ Сюань замер в одном движении от смертельного удара. Чёрное сердце внутри его груди отчего-то дрожало, нестерпимо дрожало, ужасно болело, как не должно было. Мёртвое сердце, тяжёлое, точно камень. Внезапно взгляд Ши Цинсюаня померк, точно в этот самый момент он осознал происходящее и принял свою судьбу. Хэ Сюань ожидал услышать мольбу, готовился к слезам, к сбивчивому шёпоту — но не к такой покорности. Ши Цинсюань лишь судорожно вздохнул и чуть запрокинул голову, открывая беззащитное горло. Одного движения хватило бы, чтобы алая кровь бога пропитала его свежие одежды, потекла по черноте камня, напоила пустоту мёртвого сердца. Хэ Сюань зажмурился, но облик Ши Цинсюаня — покорного ему, принимающего столь незавидную судьбу, — отпечатался под веками. И пальцы сами собой разжались, чёрный клинок ускользнул, с глухим стуком ударился о камень. В пропитанной запахом моря пещере проснулся свежий ветер, погасив остатки свечей. *** Алое солнце падало в чёрные воды. Хэ Сюань стоял позади Ши Цинсюаня, вдыхая тонкий запах его волос, слишком свежий и пряный. Светлые одежды пламенели в закатных лучах. — Зачем ты привёл меня сюда? — спросил Ши Цинсюань, но в интонациях уже не слышалось ни страха, ни покорности. — Посмотреть на страх в твоих глазах, — хрипло ответил Хэ Сюань. — Вот как? — развернувшись резко, Ши Цинсюань губами коснулся его губ и почти сразу отпрянул. Уходящее солнце румянцем отразилось в его светлой коже. Хэ Сюань не стал отзываться на это, лишь привлёк его к себе, поймал в объятия и поцеловал властно и голодно. Что-то иное постепенно наполняло зияющую пустоту мёртвого сердца.