У Хённи не боли

¸¸♪·¯·♫¸¸

      Хёнджин прикладывает лёд к щеке, настраивает фильтр, чуть обиженно надувает и без того пухлые губы и щёлкает затвором камеры.       Где-то там, в глубине ночного Сеула, веселятся товарищи по музыкальной группе, а он страдает в четырёх стенах своей квартиры, постанывая от дёргающей боли в десне. Заморозка постепенно отпускает свою хватку, позволяя Хёнджину ощутить весь спектр собственной несчастности. Сегодня он должен быть рядом с ребятами. Отмечать долгожданный дебют их группы в новом составе. Но проклятый зуб мудрости расставляет приоритеты иначе.       Когда отзвучал последний аккорд финальной песни, первые ноющие отголоски боли не предвещали надвигающейся беды. Но уже через полчаса Хёнджин ввалился в двери стоматологии (первой попавшейся, готовой оказать ему самую скорую помощь), корчащийся от невыносимых ощущений и готовый на всё, лишь бы от них избавиться. В итоге — минус зуб мудрости (и что в них мудрого, только всё портят), минус празднование с друзьями новой ступени успеха, минус возможность побыть наедине с самым прекрасным человеком в его жизни.       Каким таким человеком?       О, это удивительная история!       Хëнджин и сам до конца всё ещё не может осознать, что всё это происходит наяву, а не в его влажных снах. Когда на пороге репетиционной оказался предмет тайных грёз Хёнджина, он поначалу не поверил своим глазам…       Но как же так рассказать, чтобы плавно и без скачков?

¸¸♪·¯·♫¸¸

      Начать стоит всё же с самой одержимости Хёнджина. А именно, Ли Феликса — настоящей звезды и кумира миллионов. До недавнего времени.       Хёнджин грезил прекрасным скрипачом вот уже пять лет. Засматривал до дыр все его выступления. Читал интервью. Собирал плакаты. Скупал мерч.       Даже записался к педагогу и пытался тоже выучиться играть на скрипке, но преподаватель сказал, что слишком поздно — в возрасте старше двадцати лет на должном уровне моторику уже не развить никогда. Хёнджин горевал недолго — перешёл на другой четырёхструнный инструмент. Так в его жизни появилась бас-гитара, клуб «JJAM» и группа с дурацким названием Bangband. Да-да! Название то ещё! Ребята пытались убедить Криса, лидера группы, в идиотскости такого названия вот уже два года, но пока получалось только доводить по жизни очень ответственного и спокойного товарища до приступов негодования и обиды, не более.       В целом, если задуматься, Хёнджин был обязан Ли Феликсу буквально всей своей нынешней жизнью, которая ему жуть как нравилась. Он обрёл хобби, ставшее источником полноценного дохода, верных друзей, независимость от богатых родителей, всю жизнь пытавшихся манипулировать сыном. Короче, он обрёл себя.       Ничего удивительного, что в итоге с годами Ли Феликс не только не перестал быть кумиром для него, молодого музыканта, но и превратился в нечто большее. Хёнджин бы никому на свете не признался, но ослепительно идеальный парень с кукольным личиком и глубоким завораживающим голосом оплёл его сердце путами самой настоящей влюблённости.       Впрочем, признаваться было и не нужно.       Хёнджин говорил о Феликсе так много, так восторженно и так навязчиво, что успел собрать комбо из двусмысленных бесконечных подколов от друзей. Джисон называл Хёнджина «течным омежкой» всякий раз, когда любимый скрипач начинал очередной тур с новой программой и общий чат друзей заваливала тонна контента от Хёнджина с вырезками и фотками выступлений кумира.       Увы, сам Хёнджин на концерте Феликса не побывал ни разу. Как так вышло — он до сих пор не понимает. Сначала всё время не складывались обстоятельства, но он не отчаивался и думал, что ещё успеет. А потом и самой возможности не стало.       Скандал вокруг излишне смазливой звезды разгорелся со скоростью лесного пожара и жадно поглотил карьеру молодого артиста без остатка. Культура толерантности в Европе позволила Феликсу поучаствовать в качестве приглашённого артиста в вечере, посвящённом правам ЛГБТ. Культура отмены в родной Корее раздула из милых фото с юной, но популярной моделью мужского пола на том самом вечере полный крах репутации скрипача. Молодого и известного на весь мир виртуоза с ангельским лицом и филигранным владением своей электроспутницей Корея была, вроде как, готова носить на руках. Но простить за оплошность не сумела.       Так уж вышло, что падение Феликса и его исчезновение из поля зрения несчастного влюблённого Хёнджина пришлись на творческий кризис Криса. Ровно полгода группа существовала на старой, успевшей наскучить публике, программе. В течение этого полугода Крис превратился в озлобленного, дёрганного невротика, а ребята едва не спились, видя, как их и без того не слишком-то перспективная карьера летит под откос.       Хёнджин же страдал и спивался активнее всех. Он заслушивал до дыр старые композиции Феликса. Крутил на бесконечном повторе ролики с его интервью. Дрочил на сохранённые жаркие фотки. Пил. И иногда немного плакал.       За собственную апатию было стыдно. Как-то глупо пускать свою жизнь на самотёк из-за человека, которого даже не знаешь, но Хёнджин не мог ничего поделать со своим страдающим сердцем. Его ломало от желания увидеть Феликса. Узнать, что с ним. Узнать, что он в порядке и счастлив. Хотя последнее было сомнительно — всё же падать с высоты его пьедестала наверняка невыносимо больно.       А потом в один из совершенно привычных пасмурных и непримечательных дней на пороге репетиционной появился Ли Феликс.       У Хёнджина в тот момент вся жизнь перед глазами пронеслась. Вселенная схлопнулась. Единороги оказались не выдумкой. Небо поменялось с землёй местами. Ну, в общем, вы поняли.       Первое, что сделал тогда Хёнджин, это поднялся со своего места, отложил инструмент в сторону, подошёл к Феликсу вплотную и ткнул того пальцем в щëку. Щека оказалась настоящей и на диво мягкой. По фото Хёнджину всегда казалось, что об острые скулы его краша можно пораниться. Хотя, по всей видимости, он всё же поранился. Головой. Потому что сразу после того, как он ужасно кринжово потыкал кумира в щëку, с его губ сорвалось:       — Ахуеть, какой реалистичный глюк.       Глаза глюка скосились на всё ещё касающийся его кожи палец Хёнджина, уголок губы брезгливо приподнялся, приоткрывая белоснежный ряд идеальных зубов, и Хëнджин одёрнул руку, будто эти зубы могли тяпнуть (вон клык какой острый блеснул!) Подумалось, что это начало кошмара и Феликс сейчас, обратившись вампиром, высосет из незадачливого фаната всю ценную алую жидкость.       Скрипач перевёл взгляд на лицо Хёнджина, захватывая в плен слишком синих (явно из-за линз) глаз, обежал все черты оценивающим взглядом и как-то плотоядно облизнулся. От движения языка на кукольных губах обдало кипятком, тело стало предательски потным и липким от волнения, а кадык судорожно дёрнулся на открытой чужому колкому взгляду шее. Конечно же, Феликс это всё наверняка подметил. Но в тот момент Хёнджину ещё не до конца было страшно. Он искренне верил, что просто спит. Сколько ему снов таких вот приснилось — с появлением Феликса в его жизни самыми неожиданными способами!       Глюк тем временем начал движение вперёд, заставляя Хёнджина непроизвольно отступать шаг за шагом в попытке дать дорогу. Глюку это было не нужно. Он шёл прямо на Хёнджина, сокращая расстояние и количество воздуха, поступающего в его несчастные лёгкие. И когда между их телами осталось расстояние в жалкую ладонь, фантомный Феликс замер, резко придвинулся лицом к Хёнджину и выдохнул низко-низко, скользнув вибрацией в ушные каналы и пройдясь по всем костям скованного шоком тела:       — Бу!       Хёнджин позорно шлёпнулся на задницу, чудом не промахнувшись мимо стоявшего за спиной стула, и тихо ойкнул.       Похоже, эта дурацкая реакция смилостивила коварного призрака, потому что он резко хлопнул в ладоши прямо перед лицом Хвана, заставляя снова вздрогнуть, и звонко расхохотался.       — Бож… Чани… У тебя все… Такие пугливые? — прерываясь на паузы, чтобы взять дыхание, сквозь смех проговорил Феликс, оборачиваясь на Криса, который шёл следом.       — Не пугай Хёнджини, — закатил глаза лидер группы, — он просто твой фанат и не верит своему счастью.       Феликс радостно обернулся к Хёнджину и игриво подвигал бровями.       — Фана-а-ат! — протянул он воодушевлённо, снова снижая тембр и заставляя умирающие в конвульсиях клеточки мозга Хёнджина вопить от восторга. — Люблю красивых фанатов! И какая же композиция нравится тебе больше всего?       Хёнджину больше всего нравилась композиция «Феликс спустился с Олимпа прямо в репетиционную Bangband, аааааа!», но вслух он назвал первый пришедший в голову трек. Они все были безупречны, Хёнджин не мог выбрать что-то одно априори.       — Ммм, банальненько, — немного разочарованно протянул мужчина мечты и отвернулся к Крису, открывая обзор на тонкую талию, безупречные ноги, обтянутые кожей брюк, и крепкую задницу.       Кажется, в тот вечер Хёнджин закапал слюной все мыслимые поверхности в помещении и показал себя полным придурком.       Остальные ребята среагировали на появление звезды удивительно пофигистически. Хëнджин этого не понимал. Даже если они не фанатели от расчудесных виртуозных композиций Феликса или его самых красивых в мире веснушек, должны же они были впечатлиться хотя бы тем фактом, что этот парень собирал стадионы по всему миру! Но, кажется, спокойное приятельское общение устраивало всех. Всех кроме Хёнджина.       Он вздыхал, нервно заламывал пальцы и растерянно улыбался, когда Феликс спрашивал что-то лично у него.       — Ты не подумай, Хёнджини — классный малый. Просто ещё не свыкся с тем фактом, что теперь с нами играет его кумир, — попытался оправдать его умалишённое поведение Крис.       Кумир снисходительно улыбнулся Хенджину и ответил:       — Не слишком умный, но милый и сексуальный. Ваш басист прямо классика жанра! Если он ещё умеет играть больше двух нот, то я вообще от него в восторге!       Все пренебрежительные слова краша прошли мимо сознания. В голове Хёнджина неоновой вывеской сияла только одна счастливая до одурения мысль: «Феликс от меня в восторге!»       Так началась новая эра в карьере Bangband, с лёгкой руки Феликса быстро переименованного в Stray Kids. Подумать только! Столько лет всем составом уговаривали Криса сменить это убожество хоть на что-то приличное. И ничего! А пришёл Феликс и сделал всё по красоте за пару разговоров под пивко. Хотя бы за одно это стоило боготворить чудесного скрипача.       В целом, Крис Феликса ценил до безумия, едва ли пылинки с него не сдувал, вызывая дрожь ревности во влюблённом сердечке. Оказалось, что у тех двоих за плечами долгая история. Когда-то давно и Крис, и Феликс стажировались в довольно крупном агентстве. И так как оба были из Австралии, то быстро нашли общий язык. Дебютировать в итоге у обоих не вышло. Но один просто упустил все шансы, а второй нашёл себя в карьере скрипача с мировым именем. Однако был момент, по словам Криса, когда едва не стартануло шоу на выживание, где и Феликс, и Крис должны были стать участниками. Не срослось. Но именно в честь рабочего названия того шоу теперь носил гордое название их бэнд.       Над новым альбомом лидер группы и звёздный новичок работали вместе. То, как виртуозно Феликс вписал скрипку в их композиции, вызывало у Хёнджина аудиальный оргазм и бесконтрольные восхищённые вздохи. Талант Феликса помог быстро создать и отшлифовать новую программу. От Хёнджина в этих композициях и впрямь потребовались все его навыки — партии были не чета прежним. Он едва не ночевал в репетиционной, доводя их до совершенства в желании угодить Феликсу.       Всё ещё не верилось, что Феликс отныне находился рядом, так близко, что можно было потрогать. Ребята с ним быстро сдружились. Он вписался в группу, будто был создан для андеграундной музыки клубов, а не большой сцены. Но Хёнджин по-прежнему ощущал пропасть между ними, которую не позволяли перепрыгнуть даже собсвенные длиннющие ноги. Самого же Феликса некоторая отстранённость Хëнджина ничуть не смущала. Он, напротив, безумно полюбил вгонять Хёнджина в краску своими странными, похожими на флирт, дурацкими шуточками и анекдотами.       — Эй, ребят, хотите анекдот? — выдавал он неизменно безразличным тоном.       — Валяй, — обычно тянул мерзкую улыбочку в ответ Хо и кидал на Хёнджина многозначительный, полный предвкушения взгляд.       — Концерт. Басист поворачивается к гитаристу: — Что играем? — «Ай лав ю». — Ай лав ю ту… А играем-то чего?       Анекдоты всегда были про нерадивых бас-гитаристов. Хёнджин заливался краской, ребята — хохотом, а Феликс — довольством. Понять эти подколы было непросто. Хёнджину казалось, что Феликс мягок и внимателен со всеми, даже когда у ребят что-то не выходит настолько виртуозно, как он задумал. Так что это не могло быть просто пренебрежительное отношение к его навыкам. Но и во внимание верить было сложно. Хёнджин изнывал от внутренних противоречий, но предпринять что-либо всё никак не решался.       А потом был премьерный концерт. «JJAM», полный до отказа, чего никогда не бывало прежде (видать, молва об упавшей в их сад звезде просочилась слухами и сплетнями за пределы маленького мирка их репетиционной). И Феликс. В своём чёрном бадлоне, прикрывающем горло, коротком кожаном пиджачке, с броским макияжем на лице и волосами, частично забранными в высокий пучок. Он был бы возможно похож на какую-то рок-звезду, если бы в этот образ добавить капельку брутальной разнузданности. Но сейчас скорее напоминал не самого рокера, а его девушку. И в этой своей андрогинности был просто бесподобен. В тот миг, когда увидел на родной сцене сияющего красотой Феликса с электроскрипкой на плече, Хёнджин решил, что напьётся вечером, когда будут отмечать выступление, и подкатит. Даже если в итоге будет отшит, то он сделает всё, что может, и наконец отпустит себя. То напряжение, что витало в воздухе при появлении Феликса на репетициях, грозило сжечь Хёнджиново бедное сердце дотла. Так продолжаться просто не могло.       Как известно, проклятый зуб мудрости сломал идеальный план и оставил страдать в одиночестве и безнадёге.

      ¸¸♪·¯·♫¸¸

      Итак, Хёнджин прикладывает лёд к щеке, настраивает фильтр, чуть обиженно надувает и без того пухлые губы и щёлкает затвором камеры.       Рука сама нашаривает общий чат. Там непривычно тихо. Последнее сообщение содержит общее фото, сделанное ещё перед концертом. От этой тишины на душе скребут кошки. Тот факт, что его друзья и его любовь веселятся от души и не заглядывают в сеть, пока Хёнджин тут играет в типичного лузера, ощущается безумно несправедливым. Открыв список участников, он замечает, что в сети ещё один человек, помимо него. Ли Феликс. Сердце пропускает удар. Пальцы сами собой нажимают на сенсорные кнопки, и фотка улетает в общий чат раньше, чем мозг успевает сообразить. Следом топит чувство сожаления о содеянном с лёгким привкусом надежды.       Хёнджин пялится в молчаливый дисплей примерно пять минут, медленно погружаясь в разочарование и ощущая себя ещё больше лузером, чем до этого. Снова смотрит на список участников беседы. Теперь онлайн он один. Вот и всё. Может, Феликс даже не успел заметить его крик души, прежде чем вышел из чата.       Лёд холодит щеку и притупляет расползающуюся до самого виска боль. Хëнджин закрывает глаза и ненадолго теряет счёт времени, погружаясь в подобие дрёмы.       Из этого полусна вырывает неожиданный грохот за дверью. Хёнджин испуганно смотрит на время. На часах два ночи, и Хёнджин в душе не ебёт, что за гость мог бы к нему сейчас внезапно нагрянуть.       В дверь не звонят, не стучат и в целом не подают никаких признаков жизни и желания пообщаться. Хёнджин откладывает потёкший пакетик бывшего льда в сторону и на ватных (от ещё неполного пробуждения, а не потому что зассал, да?) ногах идёт к двери. Заглядывание в глазок ничего не даёт — лестничная клетка кажется пустой и безлюдной. Тогда что же за странные звуки разбудили Хёнджина? Может, ему померещилось во сне?       Потоптавшись на месте, он всё же решается на проверку. Едва дверь открывается, как внутрь со стоном вваливается сидящее у порога тело.       Оно одето в бежевый сетчатый свитер, оголяющий плечи, и тонкую светлую майку под ним. На бёдрах поверх джинсов какая-то странная полуюбка, тонкие запястья щедро увиты украшениями. На красивом лице поблëскивает глиттером слегка расплывшийся макияж, мешаясь с веснушками и создавая целую сверкающую вселенную. На идеально очерченных кукольных губах сияет расслабленная улыбка.       А Хёнджин в ахуе. Потому что на его коврике с банальной надписью «welcome» лежит Ли Феликс.       — Что ты тут делаешь? — срывается с губ совсем не вежливый вопрос, хотя в душе смятение кружит хоровод с отчаянной детской радостью.       — Лежу, — отвечает Феликс и тянет беспомощно руку вверх, — поможешь?       Хёнджин обхватывает руку и одним рывком поднимает гостя на ноги. Феликс морщит красивый нос от слишком быстрой перемены положения в пространстве. Он прижимается к груди Хёнджина, не в силах устоять, а резкий запах алкогольных паров из его приоткрытых губ позволяет догадаться, что гость не в самом трезвом состоянии.       — Как ты тут оказался? — предпринимает новую попытку выяснить хоть что-то Хёнджин.       Разочарование едва заметным оттенком пробирается в его голос. Он бы хотел, чтобы Феликс пришёл к нему, но не в стельку, а в трезвом уме и твердой памяти.       — Ты позвал, и я пришёл, — хмурится Феликс недовольно, видимо, улавливая не слишком радужное настроение Хёнджина.       — Я позвал? — растерянно переспрашивает Хван, решительно ничего не понимая.       — Да! Скинул мне своё фото. Ты там весь такой грустный и несчастный. И я приехал! А ты не рад, — Феликс капризно снова морщит нос, пытается оттолкнуться от груди Хёнджина, но в итоге едва не падает в узком коридоре, и его приходится снова подхватить.       Со вздохом Хёнджин помогает гостю разуться, а после буквально на себе тащит его в сторону дивана.       — Я кинул фотку в общий чат! И я вовсе никого не звал, — ворчит он по дороге, чувствуя, как почти ушедшая радость снова щекочет под рёбрами.       Феликс беспокоился о Хёнджине, и это греет, несмотря на то, что кумир оказался дико пьян.       — Не звал? Всегда такой холодный и неприступный секси-басист как всегда ничего не имел в виду! — фыркает недовольно Ли и падает, наконец, на диван, распластываясь и занимая едва не всю его площадь.       Хëнджин растерянно смотрит на эту картину, не в силах решить, что делать дальше.       — Я ехал к тебе утешать и вёз лекарство! Кажется, оно осталось снаружи, — еле шевеля языком, выдаёт Феликс.       Приходится вернуться на лестничную клетку, чтобы обнаружить там почти допитую бутылку текилы. Да уж, "лекарство" Феликс видимо решил разделить по-братски.       — Мне вообще-то нельзя алкоголь после удаления зуба, — сообщает Хёнджин гостю по возвращении и ставит бутылку на стол в кухонной зоне, — но спасибо.       — Нельзя? — протягивает Феликс и растерянно икает.       Он такой милый сейчас, что сердце в груди Хёнджина щемит. Руки гостя беспомощно протягиваются в его сторону.       — Тогда иди сюда! — требует Ли.       Хёнджин послушно приближается и усаживается на пол перед Феликсом. Тот приманивает его пальчиком ещё ближе, и Хёнджин подносит ухо к его губам, чувствуя рябь мурашек по коже от такой близости.       — Проститутка вышла замуж за басиста. И за две недели опустилась до его уровня… — выдаёт Феликс заговорщицким шёпотом и начинает мерзко хихикать.       Хёнджин закатывает глаза и порывается уйти от этого пьяного придурка, но цепкая рука Феликса хватает его за рукав и утягивает к себе под бок на диван. Вторая оплетает шею, а губы снова возвращаются к уху Хёнджина, обдавая жаром и щекоткой.       — У дверцы шкафа боли, — шепчет Феликс и легонько прикасается губами к мочке, — у детальки лего боли, — губы смещаются на висок и снова дарят ощущение прикосновения, — у уголка тумбочки боли, — целуют щёку, — а у Хённи не боли, — последняя, лишающая разума фраза, и касание у самого уголка раскрытых в рваных выдохах губ Хёнджина.       Сердце в груди щемит от нежности этих прикосновений, а уши горят от смущающих слов, ведь в каждой части этого заклинания Феликс умело зашифровывает моменты неловкости, что успел пережить Хёнджин на его глазах. Впрочем, вот про лего знал только Джисон! Чёртов предатель.       Хёнджин в смятении пытается отстранить Феликса дрожащими руками. Он совершенно не понимает происходящего, а беснующиеся от восторга мысли в голове совсем не помогают разобраться в ситуации.       — Что ты делаешь? — спрашивает он и поражается слабому звучанию собственного голоса.       — Лечу, — отвечает Феликс с улыбкой и снова утягивает в свои объятия.       Его тёплые пьянящие (или пьяные?) губы касаются губ Хёнджина влажно и одновременно трепетно. Лаская и оберегая, а не пытаясь завладеть. И всё это так волшебно, как не бывало даже в самых сокровенных грёзах. От щемящей нежности захмелевшего в край гостя Хёнджин готов взорваться, и сил оттолкнуть его нет, насколько бы это ни было неправильным в свете некоторой невменяемости Феликса.       Хёнджин позволяет какое-то время шёлку чужих губ отвлекать его поплывшее сознание от боли в десне, но потом настойчивая попытка языка Феликса проникнуть глубже возвращает в реальность. Он уворачивается в сторону и шепчет сквозь прерывистые вдохи:       — Прости, но такое лекарство тоже не безопасно для моей десны сейчас. Мы можем занести инфекцию и усложнить заживление.       Собственные слова кажутся мерзкими, лживыми и неуместными. На самом деле его просто пугает своей скоростью развитие событий.       Феликс обиженно хнычет и поворачивает лицо Хенджина обратно за подбородок. Большие шоколадные глаза несколько секунд пристально вглядываются куда-то прямо в душу. К своему стыду, в этот миг Хёнджин осознаёт реакцию собственного тела на происходящее. Он возбудился просто от близости Феликса и пары невинных поцелуев, что гость может легко заметить, лишь опустив взгляд. От этого осознания становится неловко и неуютно. А Феликс всё смотрит и смотрит в лицо, будто просто спит с открытыми глазами. И когда его голос всё же разрезает тишину, Хёнджин вздрагивает от неожиданности.       — Бас-гитарист спрашивает техника, в какой ему вход втыкать бас, техник задаёт вопрос: активный ли бас?       — Да, очень, — отвечает Хенджин и удивляется тому, как это хрипло и задушенно звучит, — ты уже рассказывал этот анекдот, повторяешься.       — Просто хотел понять, как ты любишь, — хитро улыбается Феликс, всё же сводя разговор к шутке, и без предупреждений впивается в шею голодным болезненным поцелуем.       Хёнджин против воли стонет, а вовсе не говорит, высоко и ломко:       — Феликс, что ты… Опять… Пытаешься… Сделать…       Губы Феликса, занятые делом, безмолвствуют. А руки пробираются под майку и жадно, с лёгким нажимом очерчивают мускулы напряжённого тела. Хёнджин закатывает глаза от накрывающих ощущений. Всё это кажется каким-то безумным сном. Но вопреки страхам, что мираж вот-вот растает, самый настоящий Феликс снимает майку Хёнджина и прилипает губами к левому соску. Язык его жадно очерчивает ареолу. Хёнджин, позабыв обо всём, непроизвольно движется всем телом навстречу этой ласке, а его собственные руки устремляются уже под одежду Феликса, желая поделиться безумием ощущений на двоих, чтобы стало чуть менее удушающе сладко.       Но становится только хуже. От мягкости упругой кожи под пальцами и твёрдости сухих мышц, скрытых этой кожей, в теле Хёнджина кислотой закипает новая волна желания, доводя возбуждение до предела. Бёдра непроизвольно вскидываются навстречу Феликсу, как бы намекая, где ещё неплохо было бы оставить свой след его рукам, но Феликс игнорирует безотчётное движение. Он отпускает истерзанный ласками сосок и, глядя исподлобья на Хвана, ведёт расслабленным языком дорожку ко второму. Хёнджин почти жалеет, что опустил взгляд и столкнулся с этим порочным ответом в красивых глазах, потому что ему становится слишком хорошо. Так хорошо, что это больше похоже на муку, чем на удовольствие. Хёнджин не может не стонать, не может не отзываться всем телом на настойчивые ласки, не может прервать происходящее. В голове писк заведённого динамика, а в венах — чистая кислота. Она несёт отравленный кислород прямо в мозг, делая Хёнджина ещё более слабым, дезориентированным и покорным.       Феликс сползает своими жадными укусами-поцелуями ниже, даря предвкушение чего-то большего. Каждый раз, когда кукольные губы всасывают чувствительную кожу, из Хёнджина вырывается высокий стон, словно из скрипки под смычком виртуозного музыканта. Хёнджина охватывает нетерпение, и он сам устремляется руками к резинке домашних штанов, чтобы помочь Феликсу освободить себя от лишних слоёв одежды. А после Феликс отстраняется, окидывает его, голого и разгорячённого, немного безумным взглядом, останавливается в своём разглядывании в районе паха, изучая возбуждённый и требовательно подëргивающийся член. А потом облизывается, на что всё тело Хёнджина отзывается крупной дрожью, и низко хрипло роняет:       — Какой же ты красивый, Хённи, хочу тебя вылизать целиком, всего с ног до головы.       Хёнджин чувствует жар смущения на щеках и непроизвольно сводит ноги. Он себя ни к чему подобному точно сегодня не готовил, но Феликс лишь раздражённо цокает в ответ на такую реакцию и разводит ноги обратно, пристраиваясь между ними. Руки Феликса опускаются на разгорячëнное тело. Мнут жадно кожу бёдер, оглаживают мошонку, исследуют, пока одна из них наконец не смыкается у основания изнывающего от возбуждения члена. Рука скрипача тёплая, но плоть под ней кажется ещё горячее.       Хёнджин сходит с ума от ощущений, эмоций, желаний. На мысли сил уже не остаётся. Функция «думать» отключается окончательно. Феликс смотрит безотрывно на собственные действия, а Хёнджин глаз от Феликса оторвать не может. Ему очень хочется дарить ответные ласки, но сил нет сдвинуться с места даже на сантиметр. Его тело сковано томящей негой и ожиданием большего. Всё, что он может — наблюдать и предвкушать, а ещё — сорваться снова на высокий стон, когда губы Феликса встречаются с чувствительной кожей головки. Пальцами Хёнджин впивается в обивку дивана и откидывает голову назад. Но тут же желанные ласки прерываются, оставляя неприятный стылый холод от мокрого следа исчезнувших губ, а Феликс низко и безумно-сексуально возмущается:       — Смотри на меня!       Звучит как приказ. Телу это определённо нравится до дрожи. Хёнджин послушно опускает голову и едва не умирает от жаркого взгляда глаза в глаза, пока губы Феликса размыкаются, обволакивая его член патокой крышесносных ощущений. Хёнджину под рукой Феликса казалось, что его возбуждение безумно горячо от прилива крови, но во рту у Феликса чистая лава жидкого расплавленного удовольствия. Такого сильного, что дыхания начинает катастрофически не хватать. И пока Хёнджин ловит с жадными хрипами ускользающий воздух, Феликс движется на его плоти всё ниже и ниже, будто во рту у него какая-то чёрная дыра, способная засосать душу Хёнджина прямо через член. Сознание плывёт от ощущений и слишком обжигающего зрелища перед глазами…       А потом Феликс давится, бледнеет, резко отстраняется и зажимает рот рукой. Хёнджин вздрагивает в испуганном непонимании. Голый, заведённый до предела и растерянный. Он с трудом соображает, что происходит. Кажется, от выпитого и от попытки принять член Хёнджина сразу слишком глубоко Феликса начало мутить.       Хёнджин поднимается на подрагивающих от напряжения ногах, помогает встать Феликсу и ведёт его в уборную. На разочарование нет ни времени, ни сил. Все силы Хёнджина сконцентрированы лишь на помощи важному для него человеку. Едва оказавшись в нужном месте, Феликс позволяет позыву накрыть целиком, извергая в унитаз всё не довезенное до Хёнджина «лекарство».       Когда приступ отпускает, Феликс сдавленно шепчет:       — Уйди, — подталкивая Хёнджина к выходу из уборной.       Но в руках несчастного сейчас слишком мало силы, так что приходится опуститься на колени рядом и, мягко поглаживая чужую спину, ответить:       — Всё хорошо, тебе нечего стесняться, Ликси.       — Блять, пожалуйста, пускай я завтра этого не вспомню, — хнычет Феликс, а после заходится в новом спазме.       Хёнджин поправляет пряди волос на чужом затылке, не давая им сползти и запачкаться, и вопреки всему чувствует дурацкую нежность, а не досаду.       Когда Феликсу наконец-то становится лучше, сознание, видимо, проясняется. Щëки теряют бледность, заливаясь краской стыда, заметной даже сквозь макияж. А из груди скрипача вырываются тихие и непривычно высокие причитания:       — Боже, я такой мерзкий, Хённи, я всё испортил… Теперь ты опять будешь меня избегать… Ты такой холодный… Я думал, что полечу тебя, и ты станешь теплее… Почему ты такой? Ты же мой фанат! Ты должен меня любить!       К словам примешиваются слёзы, и Хёнджин прижимает к себе всхлипывающего парня. В этот миг в голову окончательно приходит осознание того, что Феликс настоящий, живой, дышащий и самый прекрасный человек, а не идеальная картинка из влажных мечтаний. От этого в груди печёт и колет, а на губы рвётся совершенно неуместная улыбка. Хёнджин хочет её сдержать, но не выходит, а Феликс хмурится, заметив внезапное веселье.       — Чего ржёшь? — ворчит он и пытается выпутаться из объятий.       Хёнджин усмехается, но не отпускает своё идеальное открытие. Феликс гипнотизирует его хмурым и уже почти непьяным взглядом несколько секунд, а потом говорит:       — Заходит как-то в кл…– новый дурацкий анекдот Хёнджин прерывает указательным пальцем, приложенным к кукольным губам.       — Только не это! Зачем ты вообще рассказываешь эти анекдоты? Разве не знаешь, что они ужасны?       — Это ты ужасный, — мотает головой Феликс, скидывая препятствие для своей речи, а после, противореча себе, жалобно спрашивает, — теперь ты меня точно не поцелуешь, да?       Хёнджин улыбается. Этот взъерошенный Феликс с потёкшей косметикой и потерянным беззащитным выражением лица будто даже красивее Феликса, покорявшего стадионы.       Хёнджин встаёт, достаёт новую нераспечатанную щётку из шкафчика над раковиной и тактично уходит, предварительно пояснив:       — Тебе стоит умыться, можешь пользоваться всем, что найдëшь. Жду тебя.       Ждать приходится не слишком долго, Феликс выходит через десять минут. Без косметики на лице он кажется юным и невинным, но, удивительным образом, ещё более соблазнительным.       За время ожидания Хёнджин успел одеться, и это не ускользает от внимания Феликса. Он недовольно фыркает, но подходит к Хенджину и пристраивается рядом, ныряя под руку и заставляя обнять.       — На этом всё? — спрашивает он, заглядывая Хёнджину в лицо.       — А ты хочешь продолжить? — не скрывает скепсиса Хван.       Второго раунда соревнований с рвотным рефлексом он не выдержит, это точно. И без того тело не слишком довольно отсутствием разрядки. Феликс вместо ответа вдруг спрашивает, оглушая резкой сменой темы:       — Слушай, я допился или твой член пах клубникой и был сладким на вкус?       Перед глазами Хёнджина всплывают кадры того, как он сам чуть ранее отвлекался от боли. Метод он выбрал тот же, что и Феликс. Но ещё ужаснее то, что ласкал себя Хёнджин, любуясь на фотки своего кумира. Жар стыда заливает щëки.       — Можешь не отвечать, просто хотел уточнить, ты ласкал только член или?..       — Только член, — тут же скороговоркой выдыхает Хёнджин и краснеет ещё сильнее.       — Ммм… — непонятно тянет Феликс, будто что-то там понял и сделал какие-то выводы.       — А нахера тебе съедобная смазка наедине с собой? — тут же огорошивает новым бестактным вопросом, не давая Хёнджину прийти в себя от смущения.       — Какая была! — возмущается в ответ Хёнджин.       Феликс замолкает. Не смеётся. И это замечательно, потому что Хёнджин бы просто сгорел от стыда и обиды. В голове гуляет ветер, и совершенно не ясно, о чëм ещё можно поговорить. Но неловкость, повисшая в воздухе, требует сказать хоть что-то.       — Феликс… — тянет Хенджин, когда в голову закрадывается идея темы для разговора.       — Мне больше понравилось быть Ликси, — перебивает Феликс, не дав закончить мысль.       На душе теплеет, и Хёнджин окончательно решает задать интересующий вопрос:       — Я хотел спросить. О твоей карьере. Точнее… Это правда, что у тебя был роман с тем парнем?       Раньше Хёнджин не верил этим слухам. Он вообще не был уверен, что Феликса привлекают мужчины, но после сегодняшней ночи сомнения закрались. Он сам не может себе объяснить, почему это важно, но ждёт слов Феликса, затаив дыхание.       Тот закатывает глаза, но отвечает:       — Ничего у меня с Марком не было. Мы просто друзья. Но это не значит, что не было ни с кем. Знаешь, вся эта шумиха со скандальными слухами заставила меня многое переосмыслить. Я ушёл сознательно. Я мог бы уехать на Запад, строить карьеру там, но я понял, что вообще не хочу быть публичной личностью. Хочу просто заниматься любимым делом. Мне нравятся ребята, наш клуб и то, что мы вместе создаём.       Феликс умолкает и уютно трётся носом о плечо Хёнджина. В душе цветёт тихое счастье от того, что любимый человек доверился и рассказал всё так спокойно и просто.       — Спасибо, что поделился, — шепчет Хёнджин в светлую макушку.       — Я тебе хоть немного нравлюсь? — как-то грустно спрашивает Феликс.       — Ну, не знаю, разве ты не видел реакцию моего тела? К чему такие вопросы? — пытается отшутиться Хёнджин, игнорируя колотящееся сердце.       Тёплая ладонь Феликса опускается на пах Хёнджина совершенно неожиданно, заставляя вздрогнуть. К своему удивлению, Хёнджин обнаруживает, что там уже совсем не спокойно, лёгкое возбуждение быстро набирает обороты просто от невесомых поглаживаний гибкими пальцами.       — Рад, что ты меня хочешь, но… Я тебе нравлюсь? Сам я, Хённи? — спрашивает Феликс снова.       — Да, — выдыхает Хёнджин, заворожëнный ощущениями нарастающего желания под умелой рукой.       Хёнджину хочется сказать, что он любит Феликса самой одержимой и безумной любовью. Но он не смеет нарушать магию момента возможно слишком поспешными признаниями.       — А ты мне, Хённи, ужас как нравишься. Ты такой красивый, такой талантливый, и совсем не глупый, не как басист, во всяком случае, — в конце Феликс широко улыбается.       А Хёнджин затягивает его в глубокий поцелуй, чтобы заткнуть и не дать больше выдать новой шутки. Мыслей об опасностях чужих бактерий для воспалённой десны в голове не остаётся, только чистая эйфория.       Губы Феликса мягкие и пощипывают привкусом ментола. Руки Феликса нежные и не дают сосредоточиться на каком-то одном ощущении. Феликса так много в окружающем пространстве, в сердце Хёнджина, в мыслях, на его коже и в воздухе. Это ощущается как квинтэссенцию счастья. Сплетаться языками так правильно, будто нет в этой жизни ничего более важного и значимого. Только хочется тоже прикасаться. Раздеть Феликса. Зацеловать каждый миллиметр тела. Утопить в восхищении. И Хёнджин не планирует отказывать себе в желаниях. Он помогает Феликсу избавиться от свитера (то, что он всё ещё не снят, кажется нелепым) и майки. Окидывает идеальное поджарое тело осоловелым взглядом, снова целует и хватается за пряжку чужого ремня. Но Феликс прерывает поцелуй и останавливает.       — Сегодня я пришел утешать тебя. Хочу довести начатое до конца, — хрипит он, завораживая новыми сексуальными оттенками тембра.       Хёнджин всегда млел от этих звуков, так что низ живота ожидаемо сводит спазмом. Но собственные губы говорят какую-то чушь, противоречащую желаниям:       — Уверен, что это хорошая идея? Тебе не станет снова плохо?       — Я блеванул из-за текилы, а не из-за твоего сладкого члена, Хённи, сладкое я люблю, — хитро улыбается в ответ этот невозможный и облизывает губы пошло-пошло.       Хенджину снова становится неловко за свой «сладкий член». Он уже подсознательно предвкушает, сколько шуточек его ждёт в будущем.       Феликс не ждёт ответов и перехватывает инициативу, снова лишая Хёнджина домашних штанов и белья. Они уже совсем сползли из положения сидя и лежат на диване, так что Хёнджину остаётся лишь покорно раздвинуть ноги, чтобы предоставить Феликсу полный доступ к собственному телу. Мышцы на этих самых ногах откровенно подводят. Колени трясутся и грозятся разъехаться ещё сильнее. Феликс не спешит. Смотрит на тело Хёнджина. На его член, такой болезненно возбуждённый и истекающий смазкой. В глазах Феликса странный огонь, от которого Хёнджину снова жарко и немного страшно.       — Просто охренеть, какой ты идеальный, — говорит Феликс наконец.       А после склоняется и, не касаясь руками, жадно облизывает от мошонки до сочащейся смазкой головки ту часть тела, которой так откровенно любовался. Из горла Феликса при этом вырывается мычание, полное удовольствия, будто под его языком и правда редкое лакомство, а не член. И Хёнджин вторит этому мычанию новым стоном. Руки Хёнджина накрывают красивые крепкие плечи. Ногти впиваются в кожу, безмолвно прося большего. Хёнджина разрывает от желания и от медлительности Феликса, но он не решается хоть что-то предпринимать, чтобы взять инициативу на себя. Почему-то сегодня ему важно дать Ли возможность «лечить» так, как он пожелает. Феликс гладит ноги Хёнджина, рассыпая мурашки и заставляя содрогаться всем телом, а губы накрывают головку, скрывая тайный танец языка, который усердно ласкает уздечку и чувствительную уретру. Феликс в своих прикосновениях будто любуется. Или настраивает Хёнджина, как свой инструмент, чтобы сыграть потом на нём мелодию оргазма. Хёнджину не нужна долгая настройка. Он уже снова стонет так музыкально, что сам себе поражается. Неужели всегда так умел?       Влажность чужих губ топит в ласках всё сильнее и сильнее, поглощая член Хёнджина, будто пищу богов, смакуя, жаля горячим языком, посасывая. Но этого мало, так мало, что хочется кричать.       — Ликси, — выстанывает Хёнджин таким жалобным тоном, будто молит о пощаде.       И Феликс щадит, насаживаясь до основания члена и до рваного всхлипа с Хёнджиновых губ. Подхватывает податливое, на всё готовое, тело Хёнджина под ягодицы и начинает ритмичные движения, которых так ждали, похоже, оба.       Хёнджин очень хочет смотреть на эту картину страсти, но сил открыть глаза и сфокусировать взгляд нет. Мысли плывут в эйфории удовольствия. Тело тает в огне ласк. А сердце разрывается от выдаваемых на предельной скорости синкоп. Хёнджину нестерпимо хочется целовать Феликса, кричать и кончить. Всего и сразу. Но всё, что он может делать, это кусать губы и дрожать всем телом, в попытке догнать исполнение хотя бы последнего из желаний.       Волосы под пальцами Хёнджина мягкие и влажные от пота. Он не знает, как давно в них впился и как давно насаживает Феликса сам на собственное возбуждение, жадно толкаясь бёдрами навстречу.       Горло Феликса узкое и дрожащее от вибрации стонов. Вбиваться в него как можно глубже и чувствовать податливую расслабленность растревоженной до максимальной чувствительности влажной головкой члена становится вдруг самым важным ощущением на свете.       Хёнджин чувствует, что сейчас заплачет, если не увидит всё то, что творится между его ног. Глаза распахиваются с титаническим усилием. Сквозь марево непролитых слёз Хёнджин смотрит вниз. От увиденного перед глазами — вспышки, а в голове — снова звук заведённой гитары.       Стройная спина Феликса мелко дрожит то ли от удовольствия, то ли от напряжения, ведь руки его всё ещё удерживают бёдра Хёнджина чуть приподнятыми. По щекам Феликса бегут слёзы, лицо красное от натуги, а с уголка красивых губ, меж которых скрывается и снова появляется крепкий, блестящий от влаги член, тянется серебристая слюнная дорожка. Это пошло и безумно красиво, но не это взрывает сознание.       Глаза Феликса смотрят ясно. В самую душу, разрывая своей жадной похотью. И от этого взгляда Хёнджин не выдерживает. С громким вскриком он вжимается бёдрами в любимое лицо и содрогается в оргазме, так и не сумев выйти или хотя бы спросить разрешения. Сперма толчками выходит из члена, заставляя Феликса мелко сглатывать и сводить с ума Хёнджина ещё сильнее сокращениями узкого горла.       Чувствительность вырастает в разы, а силы наоборот исчезают совсем. Всё, что может Хёнджин, это гладить спутанные волосы Феликса и вздрагивать от движений его языка, тщательно вылизывающего опадающий член от остатков удовольствия. В голове шум прибоя баюкает и ласкает нейроны выбросом эндорфинов. Хёнджин чувствует, как его начинает клонить в сон.       Феликс с влажным томным звуком отлипает от вылизанной им плоти Хёнджина и укладывает устало голову ему на живот. Руки Феликса расслабленно гладят бёдра. И в целом он какой-то удивительно спокойный. В голове Хёнджина щёлкает. Разве не должен Феликс сейчас пытаться догнать собственную разрядку?       Эта мысль заставляет Хёнджина оживиться и приподняться на локтях, чтобы спросить:       — Хочешь, чтобы я тоже тебе помог?       Феликс поворачивает голову, упирается подбородком чуть ниже пупка и довольно улыбается.       — Эй, я тебя лечил, а не помогал, вообще-то! — шутливо возмущается он, — когда у басиста случается оргазм?       — Ну не-е-ет, — психует Хенджин и спихивает с себя Феликса, заставляя подняться и сесть рядом.       Но на самом деле в душе его звенит чистая мелодия счастья.       — Хённи, ну скажи! Когда у басиста случается оргазм?       Хёнджин хватает неугомонного скрипача и прижимает к себе, целуя в макушку.       — С Феликсом, только с Феликсом, — шепчет он, немного смущаясь.       Феликс смеётся в ответ, рассыпая дрожь по телу этим звуком.       — Да нет же! Когда в долю, придурок! — сквозь хохот говорит он, но потом сам крепко обнимает Хёнджина поперёк талии и добавляет, — ладно, твоя версия мне больше нравится.       — Так тебе нужна моя помощь? — шепчет Хёнджин, касаясь губами светлых волос.       — Уже не особо… Скорее, мне нужен душ и чистое бельё, — отвечает Феликс.       Секунда уходит на осознание сказанного.       Вау, Феликс кончил, пока лечил своего Хённи?       От этого под сердцем загораются звёзды, подозрительно похожие на веснушки с любимых щек.       В голосе Феликса звучит явное и такое яркое смущение. И Хёнджин бы рад тоже подшутить над любимым, раз уж выпал повод, но сейчас ему слишком тепло и радостно на душе.

¸¸♪·¯·♫¸¸