Let Me Worship You

      Ночь была холодна, ветер кружил по колонам ониксового мрамора над плитами серого камня, омываемого сиянием лунного света, который просачивался сквозь темные облака. Их лица были опущены, отчаяние и мольба — выражения слабости, которые он так хорошо знал, жажда милосердия в сияющих глазах, которую он так хотел.       Он прервал их мольбы лишь поднятием одного пальца, его лицо стало таким же жестоким, как и метал трона, на котором он сидел, впитавший в себя темноту ночи, пока не стал напоминать пустоту его глаз.       Умолять, постоянно умолять — это всё, что умели делать смертные. Они поклонялись своему избранному богу и плевали на остальных, пока страх не пришел к ним, пока они не упали на колени, чтобы взвыть о пощаде. Они молились о дожде и солнце, о любви и детях, о счастье и процветании.       Но Сан не был богом таких тривиальных благ. Он не был богом милосердия.       — Мои подданные, — тихо произнес он, всё ещё глядя на смертных, стоящих коленями на полу его тронного зала, — ваша молитва была услышана, ваша жертва принята.       Блеск облегчения промелькнул в их глазах на мгновение, прежде чем похолодало, и их тела упали на пол лужами мантий.       Стройный мужчина с волосами цвета вороньего крыла, стоявший рядом с ним, раскрепил тяжёлые скобы из черного металла на своей груди и плечах, сбросив блестящую мантию.       — Их народ слаб, — он говорил тихим, нежным голосом, предназначенным только для его ушей, — они обращаются к тебе только в тяжёлую минуту.       — Они молились, чтобы их враги пали, — ответил Сан, холодно взглянув на безжизненные силуэты, лежавшие на полу, — они не молились о своем выживании.       Его глаза расширить от вспышки осознания, прежде чем исчезнуть, просто кивнув.       Милосердие — благодать для тех, кто встаёт лицом перед справедливостью. Именно об этом просили смертные. Они пятнали себя и грешили, но всегда продолжали считать, что их можно простить перед лицом возмездия.       Это был крик, который окружал его, когда пламя лизало небо, а красные реки текли под его ногами. Это был вопль, который напоняй его уши, когда плоть разрывалась, а кости трещали. Ночь могла бы замолчать от его одной-единсвеной мысли, но это будет милосердием, если он закончит все так быстро, подарив быструю смерть.       Их грехи были бесчисленны. Сан мог видеть каждый в их сердцах, в угасающем блеске мерцающих глаз. Но величайшим, единственным грехом, за который им пришлось заплатить, было невежество.       Где сейчас были их боги? Где были их избранники, чтобы благословить их радостью, процветанием, дождем и любовью? Где были их божества, чтобы оказать им милость?       Их невежество проявлялось в служении богам, которые никогда не стали бы служить им.       И когда ночь умолка, а единственный звук исходил от угасающего пламени и шипящих рек, они искупили свое невежество. Не милостью, а возмездием.       — Здесь ещё подданные, — сказал ему черноволосый мужчина, приближаясь и протягивая руки, чтобы стереть кровь с его лица тряпкой.       Он отмахнул его руку, еще раз окинув взглядом опустошения, раны земли, которые войны сделали до его прибытия, черное пространство, которое когда-то простиралось зеленой травой и покачивающимися цветами.       — Я хочу прогуляться, — сказал он категорически, отворачиваясь и прокладывая тропинку в темный лес, — я вернусь, когда отдохну. Избавься от них.        — Да, мой повелитель.       Время было так важно для смертных: каждая секунда перетекала в минуты, а часы шли до тех пор, пока они не испускали последний вздох. Оно ничего не значило для бога. Время шло и в тоже время нет. Не существовало начала или конца, время просто было. Для смертных, стремящихся наполнить каждый свой день, количество которых были столь ограничены, время всегда было быстротечно. Но для Сана это проявлялось только в восходе и закате солнца, в смене листьев на деревьях и в прохладе воздуха.       Сколько бы он ни шел, конечности его не утомлялись, глаза не опускались от усталости, желудок не скручивало от голода. Только луна и солнце вращались в своем вечном танце, одно за другим, двигаясь по небу.       И когда луна снова взяла на себя инициативу в этом танце, когда ветер засвистел в листьях, омываемых тьмой, он услышал его.       Тихое, всхлипывающе хныканье прорезало тишину ночи, доносясь ветром, смешиваясь с эхом шагов. Когда эти шаги приблизились, блестящие глаза устремились в поисках темноты, страх наполнил воздух вокруг дрожащей фигуры.       Кожа, омытая блеском луны, казалось, впитала в себя след каждой звёзды, святящих над землёй, пока их сияние не осталось только на его плоти. Глаза, вырванные у новорожденной лани, широки и полны блестящих слез. Губы из раздавленной вишни, пухлые, как мох, выросший в самом глухом лесу. Кости острые, как неоттесаный меч, и изгибы, ниспадающие, как холмы под горой.       Сан мог видеть его грехи, их было много, но они не глубоки в своей развращености. Он не был чист, его разум хранил в себе тьму и способность видеть больше остальных, но его руки были незапятнаны. Он мог видеть его боль, его одиночество, его ужас.       — Ты знаешь меня, — тихо произнес Сан, мальчик застыл, не двигаясь, на том месте земли, за которое он ухватился своим телом.       Его одежда была разорвана в клочья, лохмотья спадали к его коленям податливыми формами, словно стараясь обнять себя же и исчезнуть в темноте.       — Твое имя, дитя, — приказал Сан, когда тот не смог ответить, — говори.       — Чон… Чон Уён, — пробормотал он, его голос трескался где-то между горем и страхом.       — Ты знаешь меня, — повторил Сан.       — Д-да, — выдохнул он и, словно внезапно вспомнив, что обладает способностью двигаться, рухнул ещё сильнее, прижавшись лицом к земле и положив руки к ногам бога, — свободнный от цепей бог, повелитель возмездия, король демонов Сан. Прошу вашей милости, повелитель.       — Моей милости? — спросил Сан, глядя на дрожащую, растеряную фигуру у своих ног, прежде чем потянуться вниз, пока его пальцы не пробежались под челюстью молодого человека, медленно поднимая голову вверх, чтобы посмотреть на его лицо, — что ты сделал, чтобы молить о моей милости, мой дорогой.       Он почувствовал, как мальчик еще больше задрожал от прикосновения, как слезы застыли в его глазах, полных явного ужаса.       — Я… С-согрешил, повелитель, — произнес он так, будто эти слова были его собственным осуждении, сорвавшимся с его мягких губ, — и ненависть, и жадность, и зависть, и похоть. Я… я нечист.       Уголки губ бога потянулись вверх, вместе с этим приподнялись и его брови.       — Я уже видел твои грехи, мой дорогой, — сказал он, — я спросил, что ты сделал, чтобы молить о милости.       Глаза мальчика наполнились паническим замешательством, как будто он не знал ответа на вопрос, который задавал Сан, и ждал, пока бог накажет его за это.       — Я… повелитель, я… я не знаю, что…       — Ты меня знаешь, — повторил Сан еще раз, оборвав его несвязные слова, — не обо мне, не о моем имени и титулах. Ты служишь мне.       Застыв, мальчик еще мгновение просто смотрел, прежде чем прошептать, задыхаясь:       — Да, мой повелитель.       — Поэтому я спрашиваю еще раз. Что ты сделал, чтобы просить о милости?       Он все еще выглядел неуверенным, боясь дать неправильный ответ, но, наконец, произнес:       — Ничего.       Уголки губ бога потянулись выше, его голова наклонилась в бок, а большой палец погладил разрез челюсти под его хваткой.       — И что с тобой сделали, мой дорогой?       Ему не нужно было спрашивать. Он мог видеть это своими глазами, но услышать это было совершенно другим.              — Я… мои люди, они не… они не служат тебе, — выдохнул он, и, несмотря на весь страх внутри, его глаза никогда не отрывались от взгляда Сана — они изгнали меня, когда обнаружили твою святыню в моем доме. Они… они…       — Все в порядке, мой дорогой, — сказал ему Сан, синяков на его светящейся коже было достаточно, чтобы рассказать эту историю, даже не видя ее собственными глазами. Он переместил руку и нежно погладил его мягкую щеку, наблюдая, как под его прикосновением темно-фиолетовый цвет сменился нежно-розовым, — я знаю, что они с тобой сделали.       — Я нечист, повелитель, — захныкал он, наконец закрыв глаза, — вы не должны меня трогать. Вам не следует благословлять меня.       — Глупый мальчик, — усмехнулся он, обводя контур его губ подушечкой указательного пальца, — несмотря на всю твою преданность, ты вырос среди гиппократов и бредовых фанатиков. Я коснусь всего, чего захочу. Почему меня должно волновать, что с тобой сделали, кроме того, как я буду добиваться твоего возмездия?       Его глаза снова распахнулись, широко открытые и ищущие в потрясенном благоговении.       — Моего… возмездия?       Рука Сана оторвалась от его лица и застыла между ними в ожидании.       — Пойдем, мой дорогой, — приказал он, — покажи мне тех, кто обидел тебя.       И дрожащими пальцами мальчик положил руку на ладонь бога, встал и последовал за ним в ночь.       Для большинства смертных вид страданий — крови, оторванных от пальцев ногтей, темных глаз моргающих в темноте — вызвал бы у них тошноту или, по крайней мере, заставил бы их отвернуться.       Но Уён не отвернулся. Он стоял точно так же, как мраморные колонны, окружающие тронный зал бога, неподвижный и непоколебимый. Его лицо не менялось, пока он наблюдал, ничего, кроме слез, катящихся из медленно моргающих глаз, не показывало, что он не статуя.       И когда Сан приблизился к нему еще раз, алый цвет танцевал на его коже и капал с черного металла, украшающего его грудь, мальчик не съёжился от страха перед тем, кто погрузил его деревню в тишину и пламя.       Он задал только один вопрос:       — Куда я пойду?       Бледная кожа, обнаженная под лунным светом, запятнанная и отмеченая сиреневым и желтым, расцарапаня и испачканная землей; он лежал на черных атласных простынях. Конечности раскинуты вокруг тяжело дышащей груди, поднимавшейся и опускавшейся с каждым затаенным вздохом. Глаза опущены, невинность лани с искажением в сторону лисьих повадок, и бедра, разведеные в ожидании.       — Позволь мне служить тебе, — прошептал мальчик свою просьбу, шея вытянута под линией напряженной челюсти, показывая чистую, благословленную прикосновением бога кожу, — позволь мне поклоняться тебе.       Пальцы мягко коснулись его кожи призрачным прикосновением, скользя по выступам костей и углублениям нежной плоти.       — Мой дорогой, — прошептал бог в ответ, опускаясь, пока губы не встретились с фиолетовой кожей и не скользили вверх по каждой отметке, — тебя обманули.       Мягкое дыхание переплеталось со вздохами блаженства, когда фиолетовые отметины менялись на цвет слоновой кости под каждым прикосновением губ к коже, все выше и выше, снова и снова, пробуя и благословляя.       — Цветок среди шипов смертных, — произнес он на ходу, выдыхая и снова вдыхая воздух, чтобы почувствовать аромат мальчика под ним, — красота, которой нет равных. Разум, свободный от жалости и милости.       Вздохи стали громче, когда пальцы скользнули меж бедер, его пухлые губы приоткрылись, а веки опустились, когда Сан прижался ртом к последнему синяку на плече. Его голос был медовым, сочащимся благодатью холодного воздуха, который вызывал мурашки по коже. Его черты были небом, небом неизвестных богов и богинь, с которыми он соперничал.       — Ты будешь мне служить, да, — Сан сравнял их глаза, внимательно вглядываясь в темные радужки напротив, которые жадно вопрошали, утратив ощущение прикосновений. И он смотрел как эти глаза закатились, когда он прижался к нему, воздушный голос наровил разорвать ночь своим криком, но был остановлен последним прикосновением губ.       — Ты последуешь туда, куда я веду, и обнажишься передо мной, — выдохнул бог в его открытые, скулящие губы, бедра соприкасались, а костлявые пальцы сжимали широкие плечи, — и ты будешь шептать мне на ухо, а я буду слушать.       Большинство смертных были пустыми в глазах бога. У большинства смертных была тусклая кожа, скучные черты лица, жалкие сердца и предсказуемые умы. Большинство смертных вряд ли заслужили те ограниченные годы, которые им дали.       Это мальчик лежал на простынях, этот мальчик, который стоял на коленях у его ног и умолял о пощаде, ради которой он даже не грешил, мальчик, который был непоколебим, пока бог сравнивал с землёй место, которое он когда-то называл домом, уничтожал тех, кто преследовал и оскорблял его — этот мальчик не был похож на большинство смертных.       Его кожа светилась цветом слоновой кости, а лицо было вырезано руками благословенного художника. Его сердце было упрямым и непреклонным, но это не касалось бога, которому он служил. И его разум был переполнен мыслями и желаниями, которые простые смертные не могли надеяться осуществить за свою крошечную жизнь.       — Я привел тебя сюда не для поклонения, мой дорогой, — говорил он, когда мальчик хныкал и корчился, хватался за простыни и плакал, — я привел тебя сюда, чтобы поклоняться тебе.       Ночь была холодна, лунный свет ярко отражался от серых каменных полов. Их речи были отчаянными, лица опущены в мольбе.       — Мы молимся о вашем возмездии, господин, — закончил мужчина, стоя на коленях, вытянув руки перед собой над земле, — мы приносим нашу жертву.       Закончив слушать молитву, бог хмыкнул, барабаня пальцами в раздумьях.       — Мой дорогой.       Мальчик у него на коленях с сияющей кожей, покрытой прозрачным атласом и белыми кружевами — полный контраст с черной мантией, на которой он сидел — слегка наклонил голову, пробежав оленьими глазами по трем фигурам перед ними.       — Они верные? — его медовый голос вопрошал, ловкие пальцы ласкали ключицу, обнаженную под черным атласом.       — Да.       — А их враги?       — Нет, — ответил бог, приподняв угол рта, когда он услышал мысли, ожидающие, чтобы их озвучили.       Мягкие губы прижались к его уху, произнеся девять сладких слов, прежде чем скользнуть по его шее.       — Тогда им следует молить о пощаде, не так ли?       — Да, мой дорогой, — промурлыкал он, проводя пальцами выше по белому кружеву, — им следует.       Он снова сосредоточился на преклонивших колени смертных, как раз в тот момент, когда тот, кто сидел у него на коленях, начал вздыхать.       — Ваша молитва была услышана, ваша жертва принята.       И когда фигуры рухнули на пол, черноволосый мужчина вернул своё внимание замысловатым узорам метала на груди бога, он прошептал эти финальные в слова в ухо прижавшегося к нему смертного. Смертного, но только от рождения, теперь же благослевленого богом на срок, который он только пожелает.       — Обнажись, мой дорогой, теперь мне следует вернуться к поклонению тебе.