В объятиях дьявола

Взгляд повелителя выстрелом в сердце – Я пораженная… Нет, полоумная. Мне бы в тепле твоих рук отогреться, Если захочешь, то стану безумною. Буду самым удачным экспериментом, Панацеей тебе во спасение. Лишь бы жить вместе этим моментом Извращенного, но наслаждения… Поддалась, угодила в смертельный капкан, И я стала больной, отравилась тобой. Может это гипноз, или сладкий дурман,  Но последнее счастье узрела в одном…

***

      Пустота, абсолютная и нерушимая. Безупречное ничто, не имеющее цвета, лишённое воздуха и неподвластное гравитации. Словно меня растворили в пространстве, слили с непостижимой материей, и оставили парить в иллюзорной невесомости. Прекрасное чувство лёгкости, освобождения от груза реальности. Я была никем, я была ничем. Тело не ощущалось, сознание рассеялось, а мысли рассыпались в прах.       Мне было несказанно хорошо в этой свободной безмятежности… Ровно до того момента, пока не осознала, что дышу. Запах, моментально заполнивший лёгкие, терпкой пряностью резанул по рецепторам, и вонзился в воспалённый мозг ядовитой стрелой. Изысканный запах, который я ни с чем не спутаю: элитный парфюм и дорогие сигары, приправленные уникальными сладкими нотками выдержанного алкоголя. Фирменный и пафосный, как и его обладатель. Яркий и осязаемый излишне остро, почти что болезненно.       Заледеневшие пальцы вздрогнули и ощутили бережное прикосновение. Знакомые аристократические руки, украшенные драгоценными перстнями, согревали, даруя желанную ласку. Такую неуместную и неправильную, но крайне необходимую.       Хотелось думать, что всё это гипнотический транс, и наваждение пройдёт, как только я открою глаза. Но веки налились свинцовой тяжестью, и даже для столь простого действия требовалось собраться с силами.       Что он на сей раз со мной сотворил? Почему я почти не ощущаю собственного тела? Хотелось закричать, вскочить на ноги, и впиться ногтями ему в лицо, но не находилось даже жалких остатков сил. Не потому, что я была привязана к больничкой койке, а потому что бушующая озверелость миновала, и тело превратилось в безвольную куклу.       Страшно было открыть глаза. Я невыносимо боялась его увидеть, но ещё страшнее становилось от мысли, что он уйдёт. Без подаренных в награду объятий и мимолётных поцелуев, оставив меня наедине с парализующим кошмаром.       Последнее испытание изрядно вымотало физически и морально... Память о случившемся полностью отсутствовала, но я чувствовала себя измождённой. Зачем понадобилось меня связывать? Что я натворила?..       — Просыпайся, птичка, — тёплое дыхание дразняще защекотало губы. Он склонился надо мной так близко, что я ощутила изысканный вкус табака его излюбленных сигар.       Веки дрогнули, а на губах появилась непроизвольная улыбка. Противясь очевидному признанию, я понимала, что рада ему. И всё же возвращаться в реальность было мучительно страшно.       — Не бойся, я рядом, — бархатный голос прокатился по телу нервным импульсом.       Он невесомо коснулся губами моей щеки, и я встрепенулась, тело дёрнулось как оголенный нерв, но попытка пошевелиться так и осталась провальной. Глаза распахнулись в слепой надежде, что плод моего больного воображения непременно исчезнет вместе с кошмарным сном, и я окажусь дома, в Англии, и всё вернется на круги своя, будто бы ад под названием "Гевир" никогда со мной и не случался. Но реальность нещадно обрушилась лавиной смятения при виде до боли знакомого образа.       Чёртов Винсент Синклер, точно истинный дьявол, смакующий мучения грешника, имел наглость снова снисходительно улыбаться, глядя на моё тело, прочно зафиксированное ремнями к кровати.       Что он читал в моих широко распахнутых глазах? Негодование, ненависть или презрение? Мог ли он видеть то, что я так старательно прятала? Возникшую привязанность, доверие и восхищение этим чудовищем, нагло играющим жизнями других? Ворох переполняющих эмоций слился в болезненно-жгучий коктейль, и невольно пролился непрошенной слезой, скатившейся по щеке солёной дорожкой.       Надменное лицо напротив вдруг окрасилось чем-то схожим на сострадание. Нетипичная для него эмпатия... Превосходно наигранная. Всего лишь часть особого эксперимента. Патологическая ложь, в которую та часть меня, что до сих пор чудом оставалась живой и здравомыслящей, отчаянно стремилась верить.       Подавшись вперёд, он протянул руку и острожно стёр мои слёзы.       — Ну-ну, птичка, ты чего? Всё же хорошо… — Нотки странной заботы, смешанные с переживанием, в будоражащем сознание голосе вонзились в сердце острыми осколками.       Я всё ещё не понимала, как реагировать на происходящее между нами. Слишком запутанно и неоднозначно, слишком сложно складывалось наше общение. Я подпустила его запредельно близко, позволив добраться до неизведанных недр своей души.       В какой момент он возымел надо мной тотальный контроль? Когда смог внушить, что я должна помочь ему в безумном исследовании, и что это во благо всего человечества? Зачем я поверила в откровенный бред, что смогу оставить свой след в истории науки?       — Ни черта не хорошо! Почему я снова связана? — Ещё одна безуспешная попытка вырваться, или хотя бы ослабить прочно удерживающие ремни, вызвала недовольный взгляд карих глаз.       — Перестань. Сама же себе хуже делаешь, — Винсент отвёл взор и тяжело вздохнул, словно смотреть на меня такую было для него испытанием.       Как будто я здесь не по его велению, и не его руками были затянуты проклятые ремни! Уверена, он делал это с особой трепетностью и нежностью. Такая себе извращенная ласка…       Признался словно против воли:       — Я не хотел тебя связывать, но это было необходимо. Ты норовила перегрызть мне горло, — на тонких губах заиграла восторженная ухмылка.       Он точно знал, что я способна на подобное, когда во мне преобладают звериные инстинкты, и к моему ужасу находил это забавным. Можно было бы даже погордиться блестящими результатами эксперимента, если бы не пугающая до смерти ситуация, в которую меня угораздило впутаться.       — Я… такого не помню... И последнего испытания тоже не помню, — воспоминания обрывались на том моменте, как он вводил мне в вену какой-то новый препарат.       Магнетический взгляд карих глаз погрузил меня в бессознательное, а потом всё померкло...       — Это хорошо. Так и должно быть.       Мягкий, спокойный тон его голоса стирал все внутренние тревоги. Улыбка скрашивала жёсткие черты его лица. Когда Винсент улыбался, тонкие морщинки у глаз становились видимыми отчётливее, придавая взрослой строгости особого шарма. И даже в моменты, когда я его откровенно ненавидела, отрицать внешнюю красоту не получалось.       — И как я справилась?       Я уже знала ответ. Угадывала по особому блеску в глубинах глаз и не сходящей с уст улыбки. Он был доволен. Доволен мной. И это воспринималось личным достижением, заряжающим дозой непередаваемой эйфории.       — Безупречно, птичка. Как и всегда.       В какой момент моя ладонь оказалась в его, и почему это простое касание до невозможности приятно?       Я шевельнула почти онемевшими пальцами в попытке сплестись с его. Почувствовал, поддался, и накрыл второй рукой наши сплетенные ладони.       Я поняла, что плачу по страдальческому выражению его лица. Какого чёрта со мной творилось? Откуда взялись эти слёзы, и воплощением чего они были? Радости, что в который раз удовлетворила его, или ужаса от осознания собственного безумия?       — Скарлетт…       Тихо щёлкнули замки на ремнях. Руки инстинктивно потянулись навстречу, и я утонула во встречающих меня объятиях. Слёзы катились неконтролируемым потоком, но понять, почему я плачу, не выходило.       Это всё препараты, воздействующие на психику. Что-то внутри откликалось на ужас происходящего, но я не находила в себе подходящих чувств для объяснения причины собственных слёз. Не было ни раскаяния, ни сожаления, ни чувства вины, хоть я знала наверняка, что причинила кому-то немалый вред.       Он так старательно вытравливал во мне всё человеческое, что оно утратило истинную ценность, стало эфемерным, но всё ещё давало о себе знать.              — Тише-тише… Моя маленькая птичка, — я чувствовала, как он гладит меня по волосам, по спине, как прижимает к себе, и как всё моё нутро откликается на каждое движение его рук.       Дыхание сбивалось от этой близости, а тело против воли начинало пылать. Пустоту внутри хотелось заполнить хотя бы тактильными ощущениями, и только ему было под силу справиться с этой задачей.       Касания не были интимными, но их вполне хватало для помутнения рассудка.       — Мне страшно, Винсент...       — Чего ты боишься, Mein Schatz?       «Себя… Той себя, которой стала с тобой. Той тьмы что ты вытащил из меня. Того безумия, что вырвалось наружу... Тех чувст, что ты во мне вызываешь...»       — Того, что будет дальше.       — Всё будет хорошо. Я тебе обещаю…       Его голос. Приглушённый, на грани шёпота. Гипнотический, обволакивающий, проникающий в глубины сознания и управляющий им. Стирающий все тревожные страхи и обещающий свет во тьме.       Я верила ему. По неведомой и необъяснимой причине. За ним хотелось следовать как за единственным проводником, плестись как за рассветной звездой, восходящей на севере.       Кого я видела в нём? Палача или творца? Бога или дьявола? Чёткого ответа найти не получалось, потому что он был всем одновременно. А, может, ему и вправду удалось стать сверхчеловеком, воплотив теорию излюбленного Ницше в жизнь безо всяких манипуляций над психикой и генной модификации? Стать великим гением, способным творить историю по своей воле, не оглядываясь на мнение толпы…       И когда он держал меня в своих руках, мне становилось легче. Возвращалось то, чего я была лишена, и уже не надеялась обрести вновь — утраченное тепло и спокойствие. Призрачная защита, иллюзорная поддержка, которую я бессознательно искала…       Я знала, что это мираж, но продолжала надеяться на сочувствие и сопереживание. То, что было чуждо хладнокровному наблюдателю, утоляющему свой профессиональный интерес. Я выявилась идеальным экземпляром, который просто нельзя было упустить, не более того…       Если бы у меня вдруг нашлись силы взглянуть в его глаза, я бы не вынесла горькой правды, не выдержала бы обрушившегося цунами боли. Но сил не было. И я могла лишь беспомощно цепляться за этот спасательный круг, что непременно потопит меня в познаниях собственной сущности. Незнакомой мне сущности, восхищающей его, и вызывающей во мне неподдельный страх.       Он считал моё состояние, легко и безошибочно, как и всегда.       — Посмотри на меня, — повелительная просьба, почти приказ.       Я опасливо подняла заплаканные глаза и с немыслимым благоговением смотрела на его изогнутые губы, прямой нос, твёрдую линию подбородка, потемневшие, насмешливые глаза. Наши взгляды встретились, и мой потерянный робел под натиском его, цепкого и властного. Сухие пальцы стёрли остатки слёз, обхватили лицо.       — Я не причиню тебе вред, обещаю. Ты веришь мне, Скарлетт?       "Ложь, сладкая ложь. Ты уже причинил мне вред, сломав волю, подчинив разум и заполонив собой все мысли..."       Но это было неважно, пока я находилась в кольце крепких рук. Пока его пальцы скользили по скулам и опускались к губам, заставляя приоткрыть рот.       — Верю... — едва слышный ответ на выдохе, такой, какого он и ждал.       Я была заведомо уверена в разыгравшемся до чёртиков воображении, когда, прикрыв глаза, почувствовала его губы на своих. Дразнящий поцелуй, почти невинный, но возбуждающий до дрожи изнеможения в ослабевшем теле.       Он терпеливо выжидал, не усиливая напор, наблюдая за моей реакцией в момент наивысшей уязвимости. Истинной, без уловок.              Правильно было бы его оттолкнуть, накинуться остервеневшим зверем, которого он с особой любовью взращивал во мне. Но тело реагировало иначе, с иным понятием правильности действий. Рука коснулась щетинистой щеки, точно в немом разрешении на проявленную ласку.       Не воспротивился, не оттолкнул. Лишь выдохнул рвано и облегчённо, довольный моей реакцией. И впился в губы. Жадно и бесцеремонно, притягивая к себе в тугие объятия. Поцелуй Винсента не был похож ни на один, что мне когда-либо довелось испытать. Сердце стучало в груди как ошалелое, пальцы мёртвой хваткой сжались в его волосах, а все мысли свелись к одному: "Хочу"...       Я переступила черту. Открыла дверь в тёмную и неизведанную обитель дьявола. Винсент и был адом во плоти, испепеляющим меня, разжигающим внутри необузданное, голодное желание.       Слабость, сковывающая тело минутами назад, уступила место вожделению. Дикому, сумасшедшему. Я не предполагала прежде, что можно кого-то так неистово хотеть.       Дрожащими от волнения пальцами стянула с него медицинский халат, рванула за ворот рубашки, в нетерпении едва справляясь с мелкими пуговичками.       Винсент довольно улыбнулся сквозь поцелуй, явно польщённый моими действиями, но перехватить инициативу не позволил. И начал целовать меня с такой страстью, что закружилась голова. Я задыхалась от нахлынувшего желания, чувствуя как бешено учащается пульс, как шумит в венах разгоряченная кровь.       Его руки были повсюду, с жаждой исследователя уделяя внимание каждому сантиметру моего тела. Я забыла как дышать, оказавшись притиснутой к изголовью кровати со сжатыми запястьями над головой.       Винсент слегка отстранился, вглядываясь в мои глаза. Его зрачки расширились так сильно, что почти перекрывали радужку. Ни один мужчина не смотрел на меня так. Словно вскрывал сердце одним этим взглядом.       Опасный и хищный, он не вызывал страха, лишь усиливал влечение. Тело трепетало, но душа была спокойна рядом с этим чудовищем, и это пугало меня больше всего на свете.       — И как тебе только это удаётся?       — Удаётся что?       — Сводить меня с ума...        Не прерывая зрительного контакта, он выдернул брючный ремень и стянул им мои запястья.       Я уже не отдавала отчёт своим мыслям, сгорая в прожигающем пламени карих глаз. Его руки подчиняли, заставляя извиваться от переизбытка ласк, и молить о большем.       С дьявольской нежностью он обнаруживал все мои уязвимые места, следил за каждым вздохом, контролировал каждый стон в ответ на свои действия. Словно с вириуозным мастерством играл на хрупком инструменте, подбирая нужный ритм.        Его губы не отрывались от моей кожи. Лицо, шея, плечи, ключицы — всё клеймилось исходящим от него жаром.       — Хочу тебя... Хочу с того самого момента, как впервые увидел... — он почти прорычал это, впиваясь в мой рот неистовым поцелуем.       Мне невыносимо хотелось большего, пока он продолжал свою сладостную пытку, так и не избавив меня от одежды. Хотелось его. Полностью. Без остатка.       — Винсент... пожалуйста... я больше не могу... — возбуждение стягивалось внизу болезненным узлом, требуя разрядки.       Я завидовала его выдержке и искусству соблазнения, которое он освоил так же досконало, как и гипноз. Казалось, он испытывал наслаждение особого рода, упиваяся моим телом, но всё никак не мог утолить жажду. Распаляя до дрожи, и замедляясь; снова дразня и останавливаясь, заставляя сходить с ума...              Мы неотрывно смотрели друг другу в глаза, когда его ладонь скользнула по внутренней стороне моего бедра. Пальцы поднялись выше, и сдвинув в сторону край белья, резким движением погрузились внутрь.       — О, боже... да...       Напряжение достигло такой степени, что с моих губ слетали всхлипы, а бедра неосознанно подавались навстречу.       Тело, измученное желанием, стало словно чужим, но вместе с тем сверхчувствительным. Никогда прежде ощущения не прошибали настолько ярко и остро. Никогда ещё я не позволяла себе быть такой бесстыдной.       Я стонала громко и пошло, подсознательно зная, что ему это нравится. Глаза закатывались в экстазе, когда я балансировала на тонкой грани оргазма.       — Смотри на меня, Скарлетт... Смотри на меня... — низкий, вибрирующий голос, хриплый от желания...       Потемневшие почти до черноты глаза... Я утонула в этой бездне, растворилась в темноте межгалактических далей, даже не услышав, как абсолютную тишину разорвал мой срывающийся стон. Вспышка удовольствия обожгла всё тело, прошла насквозь, забившись глубоко внутри и заставляя выгнуться в сладкой судороге, едва не лишившись сознания.       Я плохо понимала, что происходило дальше. Но точно помнила голос, прозвучавший полушёпотом у самого уха:       — А теперь спи, моя птичка...       И блаженая невесомость снова приняла меня в свои объятия.