Вязаные мечты

      Минхо

      Все ли сказки заканчиваются хорошо и какой ценой?       Его кормили историями перед сном, его любили, его растили с заботой и мудростью. Но Минхо не был хорошим мальчиком. Милым и сладким. Он был липким, склизким, источал вонь, кислоту страха и терпкость ненависти. Под кроватью у него кишели змеи, нашептывая по ночам. В зеркале сидел голый землекоп, он всегда выпрыгивал не вовремя и не предупредив. В шкафу прятался медлительный ламантин, неуверенно перебирающий завалы одежды. В груди тикали и шуршали часовщики, разрушая ребра и сердце. Кости дрожали от снежных блох. По коже ползали муравьи. В ушах сидели многоножки.       Бабочки. Умерщвленные уютно ютились в рамках на стенах. Его гордость. Его страсть. Единственное прекрасное, отделенное от него и существующее само по себе.       И жизни становилось слишком много.       Вокруг и в нем самом.       Академия дышала, шуршала, фырчала, вздыхала. Принимала не всех, и не все выживали. За закрытыми дверями рождались слова науки и, вылетая в открытые форточки, собирались в бесконечное полотно знаний. Сквозняк принимал приглашение на свой счет и свистел в щелях, распугивая тараканов и крыс.       Впереди простирался коридор со стрельчатыми арками, заворачивающий вправо, окном на углу он притягивал внимание. Ставил флажок на пути к цели. Позади разворачивалась игра, отбрасывая эхо и тени под тусклым светом пасмурного дня.       — Ферзь на короля!       Стекла в сетках рам дрожали и гудели.       — Душу не трогай!       Шахматный пол принимал правила чужаков. Плитка белая — проводник. Плитка черная — катализатор.       — Я аккуратно.       — Лишишься сердца!       — Всегда есть мозг.       — Слон на шесть.       — Корявый ход!       — Шах и мат!       Окно впереди, то самое на углу, распахнулось с треском и скрежетом. Ветер перешагнул подоконник и ввалился внутрь жданным гостем. По-хозяйски обдул Минхо, вселив болючих жуков в позвоночник и икры. Напихал в уши опавшие листья и за пазуху осеннюю морось. Захотелось крикнуть: «На помощь!». Но в глотке поселилась улитка, а в животе зашевелились черви.       Ураган настиг быстрее, чем Минхо решил кинуться прочь. Оглушил топотом лап и звоном цепей. Принес с собой свору растрепанных и голодных. Сквозь форму академии и маски приличия вырывались звериные сущности: жажда крови и облезлая шерсть. Истинность леса и болот.       Сверкнул один оскал. Клацнули зубы перед носом.       — Привет, я Хенджин, — слюни пенились, стекая по подбородку. Выше носа Минхо не осмелился поднять глаза. — Не видел тебя раньше.       И ни одного свидетеля в пустынном тоннеле, в конце которого ждала судьба быть съеденным. Отбиться нечем. В руках драгоценные книги из библиотеки равнялись ценой его сердца.       В ухо громко вздохнули, зашуршав листьями. Ужи дали деру, извиваясь под кожей и оплетая позвонки. И Минхо следом за ними отшатнулся влево, упал в лапы третьему оскалу.       — Сахарная вата, — заключила обнюхавшая псина.       — Самое то, — облизнулся Хенджин, выбрав блюдо на ужин.       Ужин через пару часов, а Минхо еще не отнес книги. Еще не взошла тьма. Еще не наступило время хищников. Еще был шанс.       Ему нарычали во второе ухо, агрессивно. Чуть ли не последовал лай, залитый слюной и пеной. Чуть ли не вгрызлись в шею. Чуть ли не задушили.       Минхо оттянули нитями за вялые конечности.       — Тебя как звать? — вклинился вопрос голосом Хенджина сквозь мокрый гогот четвертой пасти.       Они были повсюду, единым целым. Пронзили уши до струящейся теплой крови. Прожгли карман брюк. Ободрали вязку на спине свитера. Разодрали галстук. Вырвали страницы из книг и сожгли, сожгли, сожгли.       Минхо шагнул в сторону, но Хенджин преградил путь. Воротник его рубашки был расстегнут, кожа серая-серая как толстовка на нем. Как шерсть.       — Чего ты? — через шум урагана и свист ветра.       Ладони жаром опустились на щеки. Большие ладони. Чужие. Они сожгли в одно мгновение, оставили ожоги последней степени, выжгли мясо и явили кости на свет.       Черви вытолкали улитку из глотки.       — Отойдите! — завопил Минхо, и сам испугался своего крика. — Не трогайте меня!       Ладони исчезли, гогот и рычание стихли. Свора отступила. Оступилась.       Яркие глаза наклонившегося Хенджина возникли перед лицом. Чистые, непомутненные. Цвета пыли, серого песка, осеннего неба, сухого асфальта. Вот оно какое лицо Хенджина. Впитавшаяся в асфальт капля крови, родинка под глазом. Благородный нос с благородной горбинкой аристократа. Пухлые, нехищные и неслюнявые губы, приоткрытые в вопросе. Отросшие, растрепанные волосы пучины бездонного океана.       — Ты как? — он задал вопрос.       Задал вопрос.       Вопрос.       Ответ:       — Я спешу!       Минхо тоже умел рычать. Тоже умел нападать. И плюнул в лицо, не думая. Паникуя. Оттолкнул в плечо. Ошпарился сквозь слои одежды, брони и колючек. Побежал по коридору. По шахматной доске.       Короля невозможно взять в плен. Только убить.       Шах.       Свора бежала следом. Поворот. Лай в спину.       — Подожди!       — Не бойся!       — Сахарная вата!       Сердце колотилось в сжатые книги. Их не сожгли. И Минхо не сожгли.       — Не бегайте по коридору! — высунулся профессор из аудитории.       Они промчались мимо. Кот и псы. Жертва и хищники. Во всех полно жизни и инстинкта к выживанию. Полно молодости и амбиций. Мечт, стремлений, желаний. Смысла. Впереди бесконечный коридор и будущее. Вязаные судьбы и потери в толпе вылившихся из аудиторий студентов.       Минхо спрятался в библиотеке, но ощущение тяжелого дыхания в спину не исчезло. Только усилилось. И он с опозданием и одышкой осознал, что жизнь больше не будет прежней.       Его потеряли среди одинаково пустых лиц и единой формы академии. Среди металлов и лакированного дерева, символов власти и богатства, охры и корицы. Среди золотисто-коричневого и естественного. Никакого разнообразия колористики, только монотон и стабильность.       Чтобы сдать книги не было повода для волнения, Минхо читал их бережно. Так же, как относился ко всем своим вещам. Но его трясло, он слышал и чувствовал гремучую змею, поселившуюся вдоль тела, от головы до самых колен. В отличие от нее, Минхо не мог пустить яд по венам потенциальной угрозы. И позволила бы человечность, свойственная каждому в той или иной мере, совершить преступление и не сожалеть с течением времени? На сколько бы светлая сторона не заполняла человека, остальное занимала темная. Вопрос только времени и обстоятельств, когда темная вытеснит надоедливую ангелоподобную натуру.       Наверное, Минхо бы не смог влить в Хенджина яд, а затем смотреть, как он умирает в долгих мучениях.       Наверное, он не смог бы добиться покоя кровавым методом.       Волосы на холке затвердели, впились занозами в кожу. И мышцы на спине наполнились костным веществом. Его не оставят, будут выслеживать по запаху, будут расспрашивать, будут идти по следу и дышать, дышать, дышать в уши, затылок, спину. Будут смеяться, издеваться, жечь.       Чем он привлек внимание? В чем провинился? Когда сделал неверный шаг? Почему такой, как Хенджин, обратил на него внимание?       Жизнь превратится в ад — Минхо чувствовал. Чувствовал и боялся. Так боялся, что стал оборачиваться за спину, искать серые глаза. И не позволял себе выдыхать с облегчением, когда их не находил. Думал пропустить ужин, но желудок настойчиво напоминал о себе. Ночь он так не переживет. И на завтраке они тоже могут встретиться. Столовая горела опасной зоной, огненной. Зоной, где одновременно собирались все студенты.       Он чуть не упал в обморок, пока переходил от библиотеки к столовой. Сердце заходилось, подстраиваясь под ритм змеи. Он укусил собственный хвост и впрыснул яд в собственные вены. Отравил себя волнением и стал испытывать стресс из-за закоулков академии, в которых поселились вечерняя темень и блеск глаз. Его там не было. Нигде не было.       Удалось занять место за столом без происшествий. Директор не любил, когда ученики опаздывали на трапезы, выделенные в расписании в отведенное время. Дисциплина воспитывалась в студентах академии строгостью и санкциями. Поэтому все три приема пищи широкий зал был заполнен как учениками, так и преподавательским составом. За длинными столами, отведенными под каждый из пяти специализированных факультетов, царило приглушенное гудение, никогда не превышающее допустимую громкость. Привычная обстановка успокоила Минхо, хоть тревожные мысли все еще мелькали на периферии сознания. Рагу уже казалось неплохим, и тост с черничным джемом обещал быть вкусным завершением ужина.       Смотреть в тарелку ощущалось правильным. В рагу можно разглядеть овощи, ненавистную морковь, сложить ее на край и никогда не притрагиваться. Можно зарыть в еду чувство одиночества и съесть. Проглотить мысли о том, тщательно ли мылась посуда и как готовились блюда. Соблюдают ли на кухне санитарные нормы? Ладони покрывались испариной и липли, как бы часто Минхо их не мыл. Он стер салфеткой вопрос: «Надевали ли повара перчатки?». И лучше бы так и не поднимал глаз.       Факультет Пауков, искусствоведов, закопошился, расположившись через стол Орлов. Лапы сложенного механизма заразили соседей, передали волну, за которой последовали вопросы:       — Что это?       — Кому это?       Потревоженные Орлы встрепенулись, подняв пыль мощными взмахами крыльев. Кто-то из них дал звонкий клич, агрессивно настроившись на Пауков. И среди поднявшегося балагана, непонимания и пустых незнакомых глаз Минхо увидел его. Его серые глаза, горящие луной между тел студентов. Мелькающие так ярко и настойчиво, что не заметить невозможно. Впившийся взгляд пустил кровь, залил щеки Минхо краской, обдал жаром костра, лишил воздуха. То было сродни панике, мигу, когда загнали в угол, и предчувствию гибели.       Паук поймал в сеть Бабочку.       — Студенты! Соблюдайте тишину!       Минхо дрогнул от вмешательства директора. И луна потерялась среди туч, померкла, притаилась. Кружилась голова. Кажется, директор выхватил у Орла маленький клочок бумаги. Тошнило. Кажется, директор собирался развернуть клочок. Темнело в глазах.       — Директор! — сорвался голос, проехался стеклорезом по тишине.       Кажется, Хенджин запрыгнул на стол.       Хенджин.       Запрыгнул на стол.       На стол.       При директоре.       Минхо поплохело.       Хенджин опрокинул блюда на столе Пауков. Сквозь удивленно-возмущенные возгласы послышался звон разбитой тарелки.       — Хван! — зарычал директор, забыв о клочке.       Хенджин спрыгнул, выхватил у директора записку. Кажется, он скалился. Кажется, директору тоже не хватало воздуха, галстук затягивался на шее, а строгий пиджак сжимал грудину. Он побагровел от злости, котел в грудине заработал с максимальной мощностью, повысив риск взрыва. Редкие седые волосы вились, тянулись дымом вверх.       — Немедленно в мой кабинет!       Хенджина ошпарило паром и жаром. Хенджин улыбался. Он протиснулся между Орлов, опрокинул тарелки и у них на столе.       — Это последнее предупреждение! Вы вылетите из академии в сию же секунду, если не прекратите немедленно! — он изрезал собственное лицо собственными словами и стал совсем морщинистым.       — Не ори, старик, — кинул Хенджин между делом, пока наводил хаос уже на столе Бабочек. — Я тебя прекрасно слышу.       Минхо хотел провалиться сквозь землю. Сквозь вселенную. Спрятаться под одеялом и больше никогда. Ни за что. Ни при каких условиях. Не высовываться. Не показываться на людях. Жить отшельником. Умереть в одиночестве. И поскорее. Быстрее, пока Хенджин до него не добрался.       Но вот на столе перед ним черные ботинки. В каплях соуса. Лужа воды, растекшаяся под павшим стаканом. И перо. Нет. Записка. Маленькая. Выпорхнувшая из раскрытой ладони Хенджина и невесомо опустившаяся в тарелку на недоеденное рагу и отложенную морковь.       «Как ты?»       Надеюсь, умер.       Мат.