Вязаные мечты

Хенджин

      Хенджин любил грызть заусенцы, карандаши, леденцы, кости и души. Разгрызать и добираться до костного мозга. Чувствовать хруст на зубах. Не потому, что жестоко издевался, а потому, что другие сами вкладывали свои конечности ему в пасть. Завидовали его абсолютной свободе, раздражались, пытались посадить на цепь, надеть колючий ошейник.       Но даже самая преданная собака может укусить зло настроенного хозяина.       — Ваше поведение в стенах академии просто возмутительно! Неприемлемо! Осудительно!       От старика директора пахло пылью и ржавчиной. Драндулет в дорогом костюме, сшитом нитка к нитке, то же самое, что мотор на триста пятнадцать лошадиных сил в покореженном корпусе. Пыхтит, пердит, но не может оправдать власть, вложенную в обсушенные руки. Как старые струны, собравшие на себе столько опыта, грязи, крови и соскобленной кожи, что перестают строить и начинают резать чуткий слух.       Хенджин потер подушечки пальцев друг о друга, почувствовав ноющую боль мозолей и загрубевшую кожу.       — Существуют определенные правила! Устав, в конце концов. И они распространяются на всех студентов без исключения!       В окно застучал дождь — портал в ночной мир, в котором тоже существовали свои правила. Запахло мокрым деревом, облезлым лаком рамы, разлагающимися книгами с полок шкафа за спиной старика. Хенджин вдохнул через нос, с упорством и сопением, пытаясь вспомнить как пахнет сахарная вата. Жженым сахаром? Как же?       — Вы должны уважать других студентов! Быть дисциплинированным, сдержанным, в конце концов!       Хенджин натянул капюшон серой толстовки. Угольная челка спрятала глаза и от деревянного, больше похожего на комнату в коттедже лесника, кабинета со старой и кишащей термитами мебелью. От стола со стоящей на нем фотографией, которая всегда привлекала перегнуться и заглянуть в нее. От пышущего выхлопными газами директора и отлетающих пуговиц с его пиджака.       — Вы вообще меня слушаете?       — Продолжайте, беру на заметку, как исправить свое поведение, — заскрипел Хенджин, восседая на жестком стуле с угловатыми подлокотниками.       — Вы смышленый мальчик, но поведение ни в какие рамки! Вы должны понимать, что это также влияет на Ваше будущее. На репутацию, в конце концов!       А какая сахарная вата на вкус?       Приторная сладость почти материализовалась на языке, но наваждение неминуемо растворилось. Хенджин забыл, когда последний раз ее ел. Когда насыщался попкорном, яблоками в карамели, окислившимся металлом аттракционов. Хенджин бы хотел сводить на ярмарку в тайне ото всех, заставить губы растянуться в улыбке, а щеки набухнуть и зарумяниться. Получилось только вызвать страх и панику, стать причиной трепещущих пушистых ресниц, растерянно раскрытых, тусклых глаз, отчаянного крика. Громкого и чистого, без фальши. Так звучали новые струны, искусно настроенные на искусной гитаре.       Глубоко в его карих глазах во время мимолетного мгновения Хенджин увидел собственное сердце. Словно оно уже было положено на алтарь. Воткнуто накрепко кинжалом в жертвенник. Несмолкаемое сердцебиение билось в горле и ушах, наращивая темп. Упивалось хлынувшей кровью. Он задал вопрос, не слыша собственного скрипучего голоса. «Я спешу!» — так звучала ударная тарелка. Так звучал последний стук сердца, резонирующий кончики пальцев.       Его ошпарило в плечо, оттолкнуло вулканным пеплом — горячим и оставляющим язвы. Сердце все еще билось в груди, он все еще жил и мог кинуться следом. Он мог бы дотянуться, мог бы, но мясо стало сползать с пальцев протянутой руки. Оно утекло, оголив кости и оставив в дураках, скрылось в толпе точно таких же золото-коричневых свитеров.       Ржавым углекислым газом обдало лицо:       — Мне придется тебя отчислить, — из-под крышки гроба произнес старик.       Хенджин встретился с тусклыми, прожженными глазами. С такими же бледными, белыми, как и его седина. С глубокими расщелинами морщин. Дряблой кожей. Он бы не пришел на похороны директора, его бы — причину кончины старого пня — туда и не пригласили.       — Вы не сможете, — проскрипел Хенджин. — Вы лижите задницу моему отцу.       Старик оскорбленно встрепенулся. Мягкий, свисающий второй подбородок желейно задрожал. Он отступил и вместе с собой забрал газовую бомбу.       — Отец Вам не поможет, юноша.       Запаниковал.       Хенджин хищно оскалился, косясь на него из-под капюшона толстовки. Ему нравилось брать над ситуацией контроль, нравилось сжимать клыки, но не переходить черту, не перегрызать сонную артерию.       — Давайте заключим сделку…       — Чего Вы пытаетесь добиться?       — Всего лишь того, чтобы отец не вмешивался. Не думаю, что Вам действительно хочется обсуждать с ним мое отчисление.       — Допустим, — и хоть старик отступил, он скрестил руки на груди и насупился, пытаясь заполнить собой кабинет.       — Я буду паинькой. А Вы…       Хенджин поднялся, проскрипев не только голосом, но и спинкой термитного стула.       — А я? — старик насторожился, навострив дряблые уши.       — А Вы в свою очередь на правах директора позволите Своре существовать и выступить на Свечном балу.       — Но это противоречит традициям!       — Ваши традиции я ем на завтрак вместо хлопьев.       Манящая фотография в дубовой рамке оказалась детской, пришлось наклониться, чтобы заглянуть в запечатленный момент. Рыжая девочка в ореоле растрепанных косичек соседствовала с табличкой «Директор Уиллоу» и зеленой лампой. Ее счастливая, пианинная улыбка — зубастая, с проплешинами выпавших молочных зубов — заменяла солнце и радовала деда одним своим видом. Вряд ли отец Хенджина держал его фотографию на рабочем столе. Хенджин скорее бы отгрыз себе лапу, чем начал бы завидовать чужой любви.       Выйдя из кабинета в тишине, он вгрызся в заусенец на большом пальце. Студенты уже разошлись по блокам общежития, и пустота коридора жадно окутала единственного оставшегося. Туго стянула в запахе мокрого дерева свежевымытых полов. Погрузила в темень закрытого ящика, в щелях которого изредка мелькала молния. Наощупь и чутьем Хенджин сбежал по лестнице. После победы не вознесся, а спустился ближе к земле. Под гром, закладывающий уши, он открыл скрипучее окно, и промозглый, мокрый ветер заглушил боль от впившихся в пальцы заноз. Хенджин выпрыгнул и не взлетел, а приземлился лапами в лужу. Запахло сырой шерстью, кровью и затхлой листвой. Он впитал запахи в легкие, покрылся росой и слился с дождем. Он слышал как дышит, видел как пар вытекает из пасти. Он крался к общежитию и пытался учуять заветную сладость, но натыкался на улиток и знал, что так просто сахарную вату не попробовать.       Овчарня приняла его осунувшейся тенью. Среди намытых овец и пара, среди белоснежной плитки душевой и таких же полотенец Хенджин выглядел грязным и чужеродным, хищником среди невинных жертв. Серая толстовка промокла и прилипла к телу как влитая, а пряди волос стекали по лицу нефтяными ручьями. Он прятался в жарком тумане, плоских шутках и смехе, звуках стекающей воды, журчании канализации. Он притих в темной засаде, выжидая, и капал слюной на глянцевый пол.       Одержимый, увидев заветный мышиный хвост, утащил жертву в тень. Любопытные овечьи глаза не успели отреагировать на внезапное похищение, не успели поднять панику. Смех продолжился.       — Ты чего? — пискнула белобрысая мышь с нестираемыми крошками на лице.       — Тот мальчик.       — Какой мальчик? — черные пуговицы глаз только расширились, разбухнув в воде. Феликс сжал у груди свернутое полотенце, не способное спасти от лап сумасшедшего.       — Вы сидели вместе за столом. Как его зовут?       — Этот мальчик, — протянула мышь, словно ей стало понятно все-все на свете. — Это Минхо.       — Минхо, — проскрипел Хенджин и сморщился от собственных сбившихся струн.       — Он нелюдимый, забудь, — огорченно отозвался Феликс, утешая и убивая искру серых глаз.       Услышав в ответ только звериный выдох, мышь попятилась. Рефлекторно и потому, что скоро комендантский час. Но Хенджин вцепился в него зубами, не сильно, чтобы не разломать позвоночник.       — Скажи, — сипло попросил он, отчаясь и цепляясь за последнее спасение. — Скажи мне его номер.       — У меня нет. И у него кажется телефона нет.       — Нет?       — Нету.       Хенджину отрубили хвост. Он почти взвыл, почти, но вместо этого оставил синяки на тонкой руке Феликса.       — Разве, — он понизил голос, боясь лишиться и его. — Разве вы не друзья?       — Он ни с кем не дружит, ты что, — Феликс умело вывернулся. — Ты что, хочешь с ним подружиться?       — Я виноват, хочу извиниться.       Почти. Почти правда.       — Не знаю.       Феликс с сомнением потер красные пятна от когтистых лап, воспаленные и разбухающие. Сделал только хуже, нагнав кровь под тонкой кожей.       — Не знаю, — повторил он тише. — Минхо пугливый. Боится подпускать к себе людей. Иногда мне его жалко, иногда он выглядит таким одиноким. Но сколько бы я не пытался с ним заговорить, все сводится к тишине. Словно он только ею и питается.       — В какой комнате он живет?       Редкие, почти невидимые брови Феликса взмылись ко лбу. Его подводили мышиные уши.       — Ты что?..       Хенджин всегда знал, чего хотел. Знал и шел к своей цели. Обдирал бока, зализывал раны часами, днями и месяцами. Дрался не на жизнь, а на смерть. Имел во врагах собственного отца. Надеялся только на себя и не забывал доверять Своре. Хенджина ни разу не подводило чутье, а им он пользовался трижды: когда собирал группу и названных братьев.       Четвертый раз нагрянул громом, облил холодным дождем и завязался жгучей необходимостью.