Вязаные мечты

      «Резать никого не придется, Лес сделал все за нас. Ваша задача — отыскать следы его жестокости и выварить скелет».       Указания Булмана в угрюмый предрассветный час звучали медленно растекающейся кровью по шуршащим листьям, не достигшим этапа разложения. Суровый капитан скучающей команды студентов представал в длинном пальто с высоким воротником и ровной закрытой позой давал понять, что никаких поблажек не будет. Он — профессор, чьи жизнь и сущность сплелись воедино с профессией, уважал только великие законы биологии, держал бычью шерсть в чистоте, не удалял поганки, проросшие из морщинистой коры, не давил красные пузыри муравьиных брюх. И если в кабинете заводилась плесень, прежде чем стереть ее мокрой тряпкой из угла, собирал образец и разводил колонию в пробирке.       «Только ничего не пробуйте. А если попробуете, принесите с собой образец. Не для того, чтобы угощать товарищей, а для того, что вас спасти.»       Разделяя на пары, Булман играл в русскую рулетку. Лотерея, в которой Минхо достался выстрел в голову, а точнее — Чимин. Председатель экологии, не выпускающий тлеющую сигарету из губ, придерживал козырек на голове и уворачивался от тянущихся к нему сверху веток елей. Вместо того, чтобы нагнуться и искать трупики животных, закопанных в листве, он держал надменную осанку, выпячивая грудь в жилете и откидывая назад подолы плаща. Помимо разъедающего табачного дыма, глаза, словно старческие, застилал туман. Пытаешься сморгнуть с кристаллика мутную пленку, но дымка остается плыть меж стволов деревьев, путается клубами в кустах, заставляет ориентироваться на ощупь, слух и нюх. Пальцы в медицинских перчатках расковыривали эпидермис леса, мелкие перфекционистские маньяки, с хирургической аккуратностью срезающие скальпелем тонкий слой кожи и оголяющие земленистые мышцы. Уши под шапкой улавливали приглушенные голоса со всех сторон света, никудышные партизаны, подражающие снайперам в камуфляжных нарядах лохматой зелени, разморенные и убаюканные сонной негой. Нос, пытающийся уловить мокрую свежесть, надрывался, не способный пробить пробку из соплей. Минхо чихнул в испачканное глиной колено. Чимин не пожелал быть здоровым, возвышаясь дымящимся металлургическим заводом.       — Булман — неадекватный сноб, — ворчал он, надавливая каблуком на язву. Ему было скучно, он любил долбить в больное место. — Психопат. Не удивлюсь, если в подвале его загородной дачи найдут останки таких же фанатиков, как и ты. Слушай, а он случаем не приглашал тебя на чай?       Сигаретой он выжигал дыры в озоновом слое атмосферы и вместе с тем на собственном теле. Чимин прижигал бычком проступающие из-под кожи бензиновые чешуйки, также как обычно подростки избавляются от прыщей, также как наркоманы ковыряют незаживающие болячки.       Булман приглашал Минхо на чай. И это был вкусный, английский чай, сливочный и словно бы с ноткой табака. Не такого ядовитого табака, которым Чимин сжигал чешую и легкие, а ненавязчивого и нужного воспаленному горлу. Минхо бы не отказался и от второго визита, обжег бы язык, наполнил желудок теплом, избавился от головной боли. Но сейчас в тумане он не может позволить себе расслабиться, как не может довериться заложенным ушам, отсутствию обоняния и ватному мозгу.       — В чем прелесть такого занятия? — змея дыма сорвалась с пухлых губ Чимина, налитых кровью от укусов, очертила в воздухе спираль ДНК. На языке у Минхо катались свернувшиеся гранулы железа, песок хрустел на зубах. — Я правда не понимаю. Какой толк копошиться в грязи, искать трупы? Немыслимо! Это же практически богохульство. Нет, это и есть богохульство. Только представь, христиане с чистыми помыслами погребают тело родственника, свеженького, в накрахмаленной одежде, в надежде на его встречу с Господом. Или представь католиков, верящих, что их товарищ, прошедший погребение, попадет в чистилище, очистится и заработает себе шанс на перерождение. И вот, их дорогой друг, прошедший все испытания совести и сожалений, возвращается на землю грешную, а из его тела сделали чучело. Умора!       Минхо представил себя ночью на кладбище, в суматохе выкапывающего чужую могилу. Лопата врезается кинжалом в газон — это не аккурат срезанный эпидермис, это ножевое ранение. Земля ноет, скулит, и вместе с ней хрустят суставы, затекает спина, отнимаются кисти рук. Он оборачивается в поисках угрожающего света охранного фонарика, пока тетушка Луна гладит надгробия, памятники и саркофаги. Быстрее, быстрее, быстрее. Наконец, лопата утыкается в кость. Из-за крышки гроба встречает смрад иссушенных лоскутов кожи, законсервированных формальдегидом и метанолом. Из такого материала, прилипшего к костям, получится только выварить скелет.       Минхо отряхнулся от наваждения:       — Чепуха, — буркнул он найденному мухомору и срезал его у самого корня. По-отцовски вложил его в бумажный пакет. Спрятал в сумке-почтальонке никудышного сына.       — Да уж, чепуха! Не понимаю, что Чонгук в тебе нашел. Ни рыба, ни мясо, только и делаешь, что бубнишь под нос.       Спорить Минхо не хотел, язык набух и не помещался во рту, а любые звуки, снизошедие из глотки, пронзали болью. Конечно, он не был ни рыбой, ни мясом, потому что жил насекомым и заразой. Он хотел избавиться от партнера, совсем не заинтересованного в процессе исследования и действующего на нервы. Он оценивающе покосился на Чимина, на налитые холодом скулы, на маленькие глаза, припухлые щеки — срезать лицо не составило бы особого труда. Можно было бы сцедить яд из его клыков, сунуть под микроскоп или впрыснуть в лабораторную мышь. Посмотреть какой был бы эффект и через сколько жертва испустит последний вздох. Из Чимина вышел плохой эколог, но может он послужит отличным экспонатом. Минхо себя переоценивал, сил не было даже переставить ногу, не то чтобы разделать труп с таким количеством мяса.       — И какой толк, что я здесь торчу? — вздохнул Чимин, не успела скуренная сигарета ненужной игрушкой упасть на землю, как у него в губах затлела следующая.       Минхо отвернулся, сунул нос в шарф, шмыгнул так зверски, что втянул вместе с кусочком воздуха и зверский запах шерсти. Перед глазами в мутной дымке запестрели мех, перья, чешуя и пасти студенческого совета, в ушах зазвенел их громогласный смех, съеживающий все внутренности, скоблящий по стеклу. Он представил как вместо столика с выпивкой и окурками и диванчиков с лепниной на подлокотниках стоят пьедесталы с их чучелами. Медведь, лев, гиена, сыч, змея. Дракон. Того помещения бы не хватило. Нет. Нет. Нет. Он бы не хотел видеть их морды, убереженные от гниения и увековеченные. Они умрут так, как предписано, и зароются в могилы с глаз долой.       — Тебя здесь никто не держит, — выскоблил из себя Минхо и, сняв перчатки, сунул в карман.       Сердце било в уши, а в горле расцветали колющие плющи, сглотнуть которые не получалось даже с кровью. Чимин выразительно хмыкнул, чем привлек к себе внимание. Он улыбался. Паскудно.       — А зубки у тебя острые. Иногда. Когда не строишь из себя недотрогу.       И в глазах блестело золото, которое раскалилось пуще, когда дым сигареты омыл его лицо. В смоге мелькнула тень крыльев, словно дракон возник позади Чимина или сам Чимин переродился в дракона. Щеку Чимина расплавила золотая лава, в нефтяных разводах проглядывалось лицо Чонгука. Когтистая лапа разорвала вуаль, намереваясь выпотрошить душу, добраться до сути. За ним следили, его позвоночник хотели вырезать из туловища.       Лай эхом отразился от деревьев, отскочил теннисным мячом, прострелил наваждение. Дракон растянулся химиотрассой вслед за пулей, исказился в расколотом зеркале и змеей вполз в приоткрытый рот, отравив легкие. Минхо закашлялся, раздирая горло когтями, почти увидел кровь, впитавшуюся в мелкую вязь шарфа, как остатки дыма развеял приблизившийся ураган. Сплетение душ, диких, необузданных. Выращенные в двух разных климатических поясах, они отталкивали друг друга не в состоянии слиться воедино, как воды разных температур.       — Не разевай свою пасточку, грызуны в километре слягут от остановки сердца, — хлипко хихикал Хосок. — Я всего лишь спросил!       — И хорошо. Тебе будет чем занять рот.       Сначала скрипящий голос Хенджина прорвался сквозь туманную пелену, затем звук столкновения мешка мягкой картошки со стволом дерева и рваный скулеж. Чимина вырвало из собственного гипноза, он очухался с пробитой головой и обжигающим пальцы окурком. Брезгливо смахнув тлеющего таракана, он отшатнулся и запахнул светло-коричневый плащ. Минхо успел придавить окурок ногой, прежде чем тараканья колония разожглась бы рыжей волной.       Взлохмаченная голова Хенджина нырнула в пробоину пузыря, и вместо Леса вспыхнул Минхо.       — Порядок? Выглядишь плохо.       Он шагнул из тумана в тяжелых ботинках, порванных на носках под каждый коготь, и отхаркнул клочок гиены. Ошейник ворота куртки впивался в его шею, не давая свободно откашляться, из-под него пробивалась свалявшаяся жесткая шерсть.       Минхо кивнул.       И из-за его спины выползло одно из воплощений дьявола.       — Вы же с Хосоком должны быть в Северной зоне экспедиции, — язвительно заметил Чимин, вопрос «Что вы делаете здесь?» заискрил шипением и нагрел влажный воздух.       — А мы где?       — В Южной.       — Я не виноват, что его тянет на родину.       — Лжешь! — завопил Хосок из тумана, что вороны встрепенулись высоко на ветвях, голося о скорой кончине страдающей перед смертью жертвы. — Ты сказал, что ориентируешься по запаху! И все это время вел нас крюком?!       Хенджин весело осклабился. Вид у Хосока был затравленный, искусанный, сгорбленный. Дырки, оставленные от клыков, сочились и притягивали комаров.       — Пожалуйся хозяину, — лениво отмахнулся Хенджин.       — Тут связь не ловит! — затявкал Хосок, и зашуршал разодранным дождевиком, и пятнистая шерсть сбилась в клочья, и колтуны взбеленились, задергались от сокращающихся в ярости мышц. — И в смысле хозяину? Это кто мне тут еще хозяин? Я сам себе хозяин!       — Да-да, — согласно закивал Хенджин и, опустив ладони на плечи Минхо, развернул его к себе спиной. Под тараторные возмущения Хосока он подтолкнул Минхо дальше в Лес и подальше от представителей студсовета.       — Куда это ты забираешь моего партнера? — втиснулся Чимин между тавканьем и истеричным гоготом. — Мы не закончили проект.       — У нас равноценный обмен, — ответил Хенджин, Минхо послушно перебирал ногами и стал это делать быстрее и охотнее. — Хосок неплохо смыслит в обгладывании трупов.       — Ты… ты… — начал задыхаться Хосок.       — Бежим, — проскрипел Хенджин у самого уха.       Лес подавал ветви, подталкивал в спину. И бежать становилось легче, и дышать становилось свободнее. Поглощенные звуки терялись в вуали тумана, путались в паучьих сетях, путали преследователей. Слышалось только песье тяжелое дыхание, прерываемое абсолютной тишиной. Ступни прыгуче отталкивались от мха, позволяя ловко перепрыгивать поваленные деревья, позволяя нестись, почти лететь, под покровом крон. Но за это следовало платить. Минхо споткнулся и свалился на промасленный пень, выложил на него легкие, выкашленные вместе с колючим плющом. Он задыхался, не в состоянии насытиться кислородом, некуда им было запасаться. И пень обнимал его, колол шершавой корой и помечал дождливой слизью.       Хенджин присел на корточки, приложил ладонь ко лбу, как всегда делала это бабушка. Невзначай, без спроса.       — У тебя жар, — заключил он и свалился рядом, отхаркивая косточки и перья. Птицы, которую поглотил по дороге. Ласточки, что вожделела свободу, но билась в закрытое окно.       По рукам поползли муравьи, так мелко и стремительно, что не получалось сжать пальцы. Тросы нервной системы натянулись, задрожали, угрожая неминуемо оборваться. Мозг вытек из ушей, впитался в шапку, и деревья, принявшие подношение, завели хоровод, заулюлюкали, запели. Минхо склонил голову ко пню и прикрыл глаза, не в состоянии смотреть на своего палача и принимать реальность.       — Вернемся в лагерь? — скрипучий голос легко спутать с вывернувшимся стволом дерева, кто кого громче перескрипит.       В лицо повеяло песьим дыханием, пахнущим корой, влажной землей и тлением — пробка вытекла из носа и отдалась пню. Он не пах кровью, значит не был палачом, и ему можно приоткрыть дверь.       — Ну, отдохни. Хуже станет — вой, я пойму.       Минхо шмыгнул, втянув пробку обратно. Сосуды встали на свои законные места, голова заболела от вернувшегося мозга. Вены вздулись и запульсировали от хлынувшего кислорода. Он выпутался из корней пня и завалился в хрустящую листву. В приоткрый рот закапал сок, на закрытые веки легли слизняки, питающиеся влагой. Земляной матрас пошел волной от улегшегося рядом Хенджина, или землетрясение решило сокрушить этот кусочек мира, сжалившись и дабы избавить от мук.       — Почему ты вступил в студсовет? — прервал Хенджин грызущих солнечное сплетение термитов.       Минхо завыл. И слизняки стали больше, разбухли.       — Нет, правда, — запаниковал Хенджин, полез было делать искусственное дыхание. — Мне правда интересно.       У Минхо в груди всегда жили амбиции энергичного, уверенного в себе ребенка, но сам он никогда таким не был. И не принимал, и пытался, и боялся. Он решился, потому что хотел изменить себя, хотел быть, участвовать. Он хотел стать центром, может и не мироздания, но хотя бы кого-то. Но всегда прятался в платяном шкафу, под одеялом и сидел тише, чем тени по углам.       — Хотел попробовать? Это хорошо, — в скрипе слышалась острая улыбка. — Ты не подумай, я не собираюсь осуждать, запрещать или ставить условие. Просто боязно, Чонгук непредсказуемый, я то знаю, я с ним жил. А ты не достоин такого отношения. Подлого в смысле, лицемерного.       Минхо сморщил нос, и слизняки зашевелились, сея мелкую сияющую пыльцу.       — Понял-понял! Справишься сам, — прошуршали листья у уха, песье дыхание погладило щеку.       Сердце Хенджина отдавало земле пульсацию, Минхо чувствовал затылком, а глаза сверкали, и их сияние проникало через щелочки ресниц. Он преданно ждал и вилял хвостом, отгоняя надоедливых рыбешек. Рыбы, высушенные солнцем, заморенные голодом, ругались на него, кусали за шерсть, а он отряхивался от мусора и зевал во всю пасть.       — Слушай, — голос Хенджина надломился, стал совсем стертым, нечеловеческим, — почему ты так тянешься к природе?       Рыбы жались к его ладоням, бились боками, пока выклевывали глину из-под ногтей. А море, тянущееся за своими детьми, омывало сначала пятки, затем икры и бедра, пенилось и шумело в ушах. И вороны-косатки, и синицы-киты пели и вели светские диалоги высоко, у неба, почти возвышались к богу, почти, потому что еще ютились в земной оболочке. Совсем скоро заплетутся в кокон, упадут замертво наземь и вспорхнут новой жизнью, бабочкой. Ведущие хоровод деревья, трогали его лицо, невесомо и невинно, словно не они гоготали, не они сбивали с дороги, издевались и крутили калейдоскоп. С извинениями они путались в его волосах, дергали шапку, сыпали на ресницы крошку коры. И начитывали заклинание, наполняя спокойствием и отнимая здоровье. Пока муравьи ползали по коже и разбирали мышцы на лоскуты, обгладывали кости.       Пес под боком задержал дыхание, наблюдая за уединением. Млел от восторга.       — Я понял… Природа сама выбирает тебя, как выбрал тебя я. И ты выбираешь природу. И выберешь меня?       Минхо разлепил глаза, склеенные смолой, и склонил голову набок, встретившись с мокрым песьим носом. Он еще жил, чувствовал, чувствовал пальцами грубую шерсть, жесткую, почти ощетивнившуюся. Чувствовал обожженную кожу в просветах меха, покрытую корочкой угля. Чувствовал сердце собачье и умиротворенное. Чувствовал горячий язык на губах.       Он отпрянул.       Так живо. Что рыбы прошмыгнули в расщелину пня. Что деревья встали на места, стихли, притаились. Что муравьи отпали атрофированными конечностями. Перед глазами — только лицо Хенджина, опешевшее, застывшее. На губах — обветренная слюна. В скулах — жгучее новообразование, пальцы так и тянулись выдрать с мясом. Минхо отполз следом за рыбами, ко пню, и море отступило с отливом, и земля высохла в мгновение.       Хенджин приподнялся, медленно, хищником. Словно собираясь сделать рывок, вгрызться в шею. Но он шагнул назад, к деревьям, и еще раз. Вытянул человеческую руку перед собой, показывая, что в своем уме. О чем Минхо не мог сказать про самого себя. Ему определенно померещилось. Как мерещилась черная, несмываемая оболочка, которая облепила руку Хенджина.       Точно померещилось. Ведь так?       Хенджин отвечать не стал.       Туман все прощает, но Минхо не был уверен, что поглощает воспоминания точно также, как звуки. И вой заполнил лес, и Хенджин вытянул шею, навострил уши, показавшиеся из черных волос, и обратил все внимание на скулеж своего щенка, взывающего среди деревьев-каннибалов. Хенджин одекобразился, вмиг оскалив пасть, и налег грудью на гребень воздушной волны, скрутился, а из воронки выскочил оборотень. Мощные лапы вмяли мох и не успевших скрыться рыб, прохрустели косточки, сломались ветки, и длинный пушистый хвост ударил по стволу дерева, словно хлыстом — одного из виновников.       От чего-то Хенджин точно знал, что Минхо побежит следом. И Минхо побежал, задыхаясь и надрывая горло в одышке.       Тяжелое песье дыхание и далекий скулеж, перекривленный каждым деревом с целью запутать след, навеяли на Минхо плохое предчувствие. Он сразу же припомнил слова о том, что резать не придется, Лес все сделает за нас. Он испугался, что придется вываривать песий скелет, туман поглотит запах костра и бурлящей жидкости, деревьям достанется то, о чем они так кровожадно просили.       Открывшийся из-за завесы вид ужаснул. Удивительно то, как точно Хенджин отыскал источник воя, словно знал чей он и пришел по запаху. Удивительно то, что Хенджин не бросился ни на помощь, ни в атаку. Он застыл, как застыл Чонин, пока Джисон корчился и орошал землю слюной и кровью.       Его нутро пенилось, вытекая из широко раскрытой пасти, пока он утробно скулил и выл. Бешенство заставляло конечности дрожать, голову дергаться в припадке. Он ползал, цепляясь за корни деревьев. Вырывал когти, раскапывая могилу подле них.       — Что он съел? — подал голос Минхо, чувствуя как глотка выворачивается, пронизанная шипами.       Чонин, завороженно наблюдающий за судорогами пса, не отозвался, проигнорировал. В его глазах пылал огонь, и пылала рыжая челка из-под черной шапки, и пылали раскрасневшиеся руки. Человеческие, дрожащие в треморе.       — Что он съел? — завопил Минхо, разрывая плоть связок.       Чонин обратил на него глаза, пустые, стеклянные:       — Все подряд. Кажется, волчьи ягоды.       Минхо кинулся ко псу. Завалить на бок напряженное, отяжелевшее в сотни раз тело оказалось сравне переворачиванию валуна. Джисон лаял, отплевываясь пеной, рычал, скаля игрушечные зубы. Минхо придавил его всем весом. Джисон дергался, клацал пастью, разрывал вуаль тумана, и вязкие слюни стекали к земле. Он заскулил, когда Минхо коленом вжал его морду, чтобы достать бутылку из сумки. Он захлебывался, пока Минхо вливал воду в зубастую пасть.       — Что происходит? — послышался голос Феликса, практически до ужаса пищащий.       Бан Чан, Чонин, Хенджин — одно целое, сгрудились вокруг Джисона. Прощались, скорбели и выжидали, не сговариваясь, когда одна из их частей испустит последний вздох, последний рык, в последний раз клацнет зубами. Это было похоже на ритуал, когда, смирившись с предначертанной судьбой, они отдавали собрата Лесу. Когда жертвовали сердцами и добровольно смотрели, как сердца, истекая кровью, отбивали последнее биение.       — Я сбегаю за профессором! — запищал Феликс, унося мышиные лапки в сторону лагеря и спасения.