Вязаные мечты

      По утрам бывало намного холоднее, чем ночью. И даже псы с набитым подшерстком прятали мокрые носы в воротниках курток, пока толпились вокруг отрешенного кота. После завтрака его мнимое бодрствование сошло с рук и оставило на плечах тяжелую слабость. Он шмыгал, вбирая туманную морось, и кашлял в пеструю змею, сбежавшую от хозяина.       — Холодно, — жаловался Джисон, обвивался хвостом, прятал ладони. — Холодно! Холодно! — он крутился и прыгал, не давая росе осесть на себе.       — Разбегись и тресни лбом в стену, — подал идею Чонин. — Сразу согреешься.       Джисон остановился, обдумывать не стал. Уперся лапами в выступающие камни брусчатой тропинки и рванул. Бан Чан успел схватить его за шкирку и встряхнуть:       — Нашел кого слушать!       — Чонин умный, — пробубнил Джисон.       — А еще самая натуральная язва.       — Он сам виноват, что втихаря хлебает спирт!       — Больше не буду плавить тебе карамель, — голос Чонина за синим воротником звучал тихо, но емко.       Джисон неугомонно забарахтался в белоснежной пасти, и Бан Чану пришлось отпустить:       — Святое не трогай! — затявкал Джисон, кинувшись к Чонину, и наткнулся на оскал.       — Как и ты, — из-за зубов прорычал Чонин. — Предатель!       Лай вызвал скулеж, а скулеж вызвал в Бан Чане защитную реакцию. Он заслонил собой сбежавшего от нешуточных клыков Джисона, спрятал в дутой куртке и взлохмаченной шерсти. Пламя встретилось со льдом, вспыхнуло и затрещало — Чонин отступил с искрящейся яростью в глазах.       Идущий впереди Минхо не заметил чуть ли не развернувшейся бойни. Роса прилипла к длинным ресницам и утяжелила веки. Он прятал нос в шарфе и ориентировался на память, не обращая внимание и на путающий ветер. С его помощью туман вплетался в темные волосы тонкими прядями еле заметных нитей и навлекал сонливость. Цепляясь за карманы его пальто, Хенджин направлял по тропе аккуратно и бережно, предотвращая столкновения с другими студентами.       — Минхо! Минхо! Ты видел!? — попытался Джисон, проскочивший вперед. — Мне чуть глотку не перегрызли!       Здания, стоящие на охране внутреннего дворика с памятником основателя в центре, никак не отреагировали, уподобившись Минхо. Восседая по разным сторонам света, великаны не могли укрыться от моросящего тумана и были покрыты мхом вместо испарины. Пока люди копошились внутри теплых окон, они прятали фасады и начищали шпили, готовые вспороть набитые брюхи туч.       Хенджин потянул за рукав пальто, уберег Минхо от столкновения с колонной, служащей опорой одному из великанов. Минхо поддавался бессознательно, словно и вовсе не был в этой реальности, а находился далеко-далеко за пределами сознания, куда не пускал ни единой посторонней души. Открыв перед ним дверь в боковой проход учебного блока академии, Хенджин пропустил и без остановки восклицающего Джисона:       — Минхо! Минхо! Ты видел!? С ними вообще расслабляться нельзя! Минхо! Тебе не холодно? У тебя сосулька на носу!       Отставший Бан Чан махнул рукой, что означало: «Встретимся позже». Там только начинал разгораться пожар.       Ступив на уже прижившуюся шахматную доску, Минхо решился на стратегический шаг: увернуться от необходимости лишний раз открыть рот. Он сунул покрасневшие руки в сумку, висящую через плечо, и достал стик — порционную упаковку, которая только больше раззадорила Джисона:       — Что это у тебя? Кошачий корм? — он оглянулся на широкие подоконники и расчерченные окна, затем — на закрытые двери кабинетов, ноги студентов и полки, заполненные гордостью академии.       На брелочные глаза, выглядывающие из-за искусственной шерсти шубы, не попалась ни одна кошка, способная с тихим урчанием принять внезапный дар. Он разразился хохотом, когда увидел в Минхо единственного кота в то утро. Минхо прятал черные уши в растрепанных волосах, а хвост никогда не мельтешил перед чужими носами. Он заедал фруктовым желе внезапно нагрянувшую простуду, а вместе с тем сопли и слезы, выдавливаемые несколько-тонной усталостью и недосыпом.       — Минхо ест кошачью еду! Минхо не наелся! Минхо, поделись со мной! Минхо, тебе жалко!? Минхо! Минхо! Минхо!       С каждым возгласом Джисона он сильнее приникал к полу, почти растворился в белой плитке, прирос ногами. Длинные ресницы слиплись с челкой, спрятав глаза, но не добрались до красного носа и опухших губ. Он хотел этого — исчезнуть, стать поглощенным тьмой, спрятаться в том участке сознания, где был только он сам. Слиться с тенью.       — Дай мне тоже попробовать! — не унимался Джисон.       Хенджин не мог исполнить все его желания, но мог спрятать в своей шкуре. Он обхватил Минхо руками, загородил собой от остального мира. Он не мог попасть в запределье его сознания, но мог пустить в свой собственный мир. Он подставил нос под карамельный ручей растаявшей сладкой ваты, смахнул липкую росу с ресниц. Минхо поместился в его ладонях, свернулся котенком — настолько маленьким, что можно было спрятать в карман куртки.       — Он не специально, — заручился Хенджин. Он боялся, что Минхо растает полностью и утечет в слив канализации. — Ты простыл? Вернись в комнату.       Бан Чан солгал, от него пахло не сладкой ватой, а сожженным сахаром, сгоревшим и прилипшим к газовой конфорке. Он тлел так стремительно, шипел и дымился, что Хенджин учуял гарь и терпкость его злости. Откуда-то взявшаяся ненависть прилипла к шерсти, свалялась в колтуны, и Минхо вырвал их заточенными когтями, оставив проплешины лишая. Минхо горел, сжимался в напряжении, в отчаянном желании скрыть слабость и испустил последний всхлип в шею, прежде чем оттолкнуть. Прежде чем ошпарить оголенные участки кожи. Хенджин совершил ошибку, доверился чутью и инстинктам. Доверился порывистому желанию своему или самого Минхо.       — Чего это он? — спросил Джисон, наблюдая вместе с Хенджином как черный кошачий хвост петляет между студентами.       — Заболел.       — Надеюсь, не блошиной лихорадкой? Не хочу заразиться!       — Нет, всего лишь человеческой простудой.       — Еще хуже!       Студенческий поток, хоть и не сильный, но спешащий в аудитории, стал толкать их в спины, поторапливая на занятия, чтобы успеть до звона колокола с крыши башни. До начала бойни между великанами и тучами. Но они не подозревали, что бойня уже началась.       — Твой брат, — с рычанием упрекнул Чонин, возникший по правое плечо. Он слизал кровь с разбитой губы, готовый вгрызться в глотку Чонгука.       Чонгук стоял на лестнице, выше антилоп, выше жизненного потока — вожак, знающий свое место и указывающий на места остальных. И если бы его взгляд был материальным, то Хенджин бы уже ослеп, пал мертвым с торчащими из глаз золотыми иглами. В отличие от Чонгука, Хенджин жил со своим отцом с самого рождения и знал, когда с ним хотят поговорить и о чем. Он знал, как биться с ними на смерть.       — Идите на занятия.       Бан Чан зарылся разбитыми пальцами во взъерошенное пламя волос, стянул в кулаке, как если бы схватил за шкирку. Он увел Чонина за толпой, рассосался вместе с антилопами. Джисон, вгрызающийся в торчащие нитки шубы, блестел страхом, пока поднимался по ступенькам и прижимался к перилам по другую сторону от Чонгука. Он боялся дышать и моргать. И когда Чонгук отдернул рукав пиджака в поисках терпения, Джисон сорвался на бег и чуть не исполнил наставление Чонина — не врезался в стену.       — Чем ты занимаешься? — спросил Чонгук, когда коридор опустел. Можно было бы сказать, что «холодно» спросил, но это был дракон, извергающий лаву. С ним нельзя расслабляться.       Угрюмо зазвенел колокол. Монотонно. Мучительно. Видел ли Чонгук? Знал ли он? Специально ли это делал? Конечно, да.       Хенджин воспользовался затянувшейся паузой, подошел ближе, скрыл открытые участки кожи и вырванную шерсть.       — О чем ты? — спросил он, когда наступила тишина.       — Отец знает?       Хенджин засунул руки в карманы, натянув куртку, и наклонил голову вбок. Стало душно, Чонгук дышал разъяренно, несмотря на непроницаемое лицо. Золото начало плавиться и стекать по выглаженному костюму тройке, по лакированным туфлям и ступеням:       — Минхо согласился вступить в студсовет.       Лава достигла ног, расплавила подошву ботинок, вскипятила серебро. Хенджин рванул по ковролину, впитавшему золото, цепляясь когтями за ступени. Падающие капли слюны шипели под лапами — начинали пениться еще в пасти. Шерсть, всклокоченная и огрубевшая, ходила ходуном, угрожая отброситься иглами дикобраза. Он пытался схватить дракона за пятки, прокусить Ахиллово сухожилие, но Чонгук — хитрый виртуоз — поднимался выше и выше. Адская гончая, громом рычащий Цербер вызвал лишь грудной хохот у дракона, забившегося в угол пролета. Молнию, проникшую в кости, он с удовольствием поглотил и выдохнул ядовитый ответ:       — Что у тебя с этим мальчиком? Хочешь взять под свое крыло? — он улыбнулся клацующей пасти, наполненной вспененным дождем. Вытер капли с холеной щеки шелковым платком. — Извини, я его уже забрал.       — Ты его погубишь!       — А ты — нет? Я дам ему будущее, которое ты не можешь гарантировать. А что предложишь ты?       Пиджак и рубашка на нем затрещали, похоронные, черные. Хенджин стягивал накрахмаленную ткань, словно обламывал засохшие бутоны роз, и думал о детстве, когда они — не родные друг другу — дрались за каждую секунду внимания отца. Чонгук всегда выигрывал, всегда добивался того, чего хотел. Он вцепился в рукава Хенджина, проник под слой куртки, толстовки и белой рубашки. Под защитные слои шерсти. Чтобы напомнить и ошпарить. Чтобы указать на место проигравшего, второго на пьедестале. Хенджин отпрянул с воем, выпустив обожженные цветы, и тут же метнулся обратно, попав в ловушку. Здоровая лапа дракона впечатала его морду в стену, выдрала шерсть и оставила ссадины на щеке.       — Зачем он тебе? — рычание выскользнуло в приоткрытую форточку узкой полосы окна и прогремело, вспыхнув в тучах. Шпиль башни разорвал брюхо, и дождь с громыханием ярости полился на головы великанов.       — Мне нравится отбирать у тебя игрушки, — с удовольствием признал Чонгук, словно насытился душами грешников.       — Он — не игрушка!       Последний рывок стал шагом в пропасть, но не в ту, в которой привык находиться Хенджин. Это была пропасть Чонгука, его собственное творение, куда Хенджин скатился по ступеням, где Хенджин отрезвился от ярости. Хенджин всегда проигрывал, всегда уступал, даже когда не хотел. Он поднялся на коленях, как виновный — перед палачом, прежде чем лишиться головы:       — А как же Юнги?       Сунув руки в карманы брюк, Чонгук поднял задумчивый взгляд к высокому потолку или же к балкону — с самого низа не разберешь куда смотрит и о чем размышляет король. Белым его окрашивала вспыхивающая молния в оконцах позади, но черным он оставался всегда.       — Почему именно он? Почему ты не отобрал Свору?       Вспыхнуло золото глубоко в его сердце, загорелись глаза и светская улыбка:       — Он — инородное, а они — твое начало. Ты думал, я не знаю?       Конечно, он знал.       — Ты ошибаешься.       Окна дрожали, деревянные рамы скрипели. Хенджин скреб черную плиту, стачивал ногти до корня — не мог стерпеть то, с каким жаром горели пальцы. Хотелось рвать. Драть. Бить. Биться. До конца.       — Отцу будет интересно узнать, чем ты занимаешься после занятий, — Чонгук медленно и с наслаждением вдохнул полной грудью запах гари, запах своей победы и крови заклятого врага.       Больше обычных побед он любил победы над Хенджином. Он любил доказывать свою значимость.       — Будь осторожен, — но из уст Чонгука это звучало как угроза, а не как забота о брате. С ним следовало быть осторожным. — Сегодня общее собрание в актовом зале, не опаздывай.       Прежде чем король скрылся на втором этаже, Хенджин сорвался. Понесся по шахматному коридору, отталкиваясь лапами от скользкой плитки. Дыхание саднило глотку, кашель застревал першением, надрывал легкие. С грацией он выскочил в открытое окно: в бойню погоды. Дождь зажег ссадины на лице, забил в макушку: «Остановись». Хенджин бежал, словно от этого зависела жизнь. Остановится он — остановится и сердце. Щебень ругался, когда он выскочил в открытые ворота, мимо приехавшего грузовика со свежим хлебом, мимо знакомого сторожа:       — Хенджин!       С ароматом свежей выпечки донеслось призрачное:       — Опять?       — Опять.       Впереди лента шоссе вилась волнами, сбивая дыхание, водила за нос. И деревья, выстроенные в ряд по бокам, кренились в стороны, бились об асфальт и бились с тучами. В небе озарялись вены, вплетаясь в кроны, сливаясь с венами каждого листа, проникая до самой корневой системы. Земля дышала наэлектризованной кровью, и Хенджин сошел с ленты на нее. Впился лапами в размягченную, доведенную до предела нервную систему. Он бежал так яро, что вспахивал поляну под могилы, для которых не найдется ни мертвецов, ни сокровищ. Он кричал громче тучных китов, он кидался ярче их молний. Он надрывал, разрывал горло до тех пор, пока не лишился голоса, сил и ярости.       Он принял форму крошечного человека и упал на спину убитым: в зелень рыб, море китов и распутье вен.

₊ ˚ ‧ ° ₊ ☆₊ ˚ ‧ ° ₊

      Я всегда радуюсь, когда в моих стенах поднимается шум и гам, когда леденцовые головы детей рассаживаются по выстроенным специально для них рядам. По осени, после летних каникул, мне нравится их пересчитывать. Иногда кто-то не возвращается — кого-то не хватает, иногда их становится больше — и тогда душа поет и хохочет вместе с ними. Чаще грустит и тоскует, потому что дети заняты. Потому что учатся. Я ими горжусь. Но пылюсь и кашляю, чахну без окон и компании.       И каждый раз жду праздников и собраний больше, чем кто-либо еще в академии, я уверен. Потому что иногда меня упоминают:       — Я собрал вас в актовом зале… — это про меня. Мне нравится как властный голос отражается от моих стен, обволакивает словно медом, и нравится Президент, автор этой речи и множества других до этого.       Президент, как положено президентам, одет строго, без единого разползающего шва. Его золотая маска затянута настолько туго, что вжилась в саму кожу лица. Он не родился с ней, но довольно рано ее надели на него — на детские кости, мягкие и податливые, что слились с ней воедино. И атрофировались, больше не способные сопротивляться. Поодаль от Президента стояла Свита — «студенческий совет» на языке академии. Костюмы на них трескались. Торчали нити и натягивались, намереваясь выдернуться из каждого. Кроме новенького среди них — болеющего мальчика. В отличие от действующей Свиты, он прятал не хищного зверя, рвущегося наружу от каждого послабления поводка, а робость и нервозность. Он притворялся сильным и сам не верил в свою игру. На нем не было маски, в нем не было отчаяния цепляться за образ, которым он никогда не был. И искренность тлела, изредка выпускала дым, либо остывая после пожара, либо только разгораясь.       Он выбивался не только горячим сердцем, но и внешним видом: взлохмаченными отросшими волосами и коричневой жилеткой поверх рубашки. Он был лишним среди верных солдат дракона, но явно нужным кому-то другому. Потому как входная дверь скрипуче открылась, и запахло лесом. На мой порог явился мокрый, облезлый пес. И я узнал его — своего любимого ребенка, рожденного и расцветающего в полную Луну.       Хенджин.       Да, я помню. Хорошо помню ту ночь, когда он в одиночестве проживал другую жизнь на моей сцене. Человеческую спину озарял фонарик, который он принес с собой и бросил на полу. Он стоял в молчании и смотрел в темноту, на призрачных зрителей, каждому — в глаза. Тишина обволакивала его, ластилась к нему, и он практически не дышал, ощущая на своей шкуре то, что ощущал в мечтах. Он был рожден для сцены — вот что я почувствовал вместе с ним. И перепутал мурашки с пробежавшими по стенам тараканами. Мы были едины: он — на моем сердце, и я — в его.       Хенджин пробрался по кромке позади рядов, мимо оглядывающихся Лис, Сов, Орлов, Бабочек и Пауков, мимо факультетов химии, точных и гуманитарных наук, биологии и искусства. Зализанные раны кровоточили, обожженные пальцы чернели сажей, привлекая запахом животных обитателей. Хенджин не определил себя ни к кому из них и сел рядом с братьями. Рядом с полнолунной семьей.       — Если озвученный учебный план всем понятен, перейдем к более важным вопросам, — подытожил Президент.       — Я пропустил что-то важное? — шепнул Хенджин так, словно ничего и не говорил.       — Где ты был? — возмутился один из братьев — игрушечный, писклявый и взбалмошный.       — От тебя несет болотом, — буркнул другой — жаркий, хара’ктерный. В его рыжие волосы постоянно запутывалась ладонь снежного, тая в пламени и источая пар.       — В студенческом совете продолжительное время отсутствовал председатель научного направления. Для академии с уклоном на точные и биологические науки — это было серьезным пробелом во внутренней системе организации.       — Порядок? — шепнул снежный — заботливо, и похлопал по плечу. — Наглухо мокрый, — открыто удивился он.       Но Хенджина затянула речь Президента. Загипнотизировала. Настолько внимательно он смотрел на сцену (он — рожденный для выступлений на ней — смотрел на нее с места зрителя), что серые глаза окаменели, застыли в бетон. И даже слова братьев не могли вывести его из этого состояния.       — Посоветовавшись с преподавателями, мы выбрали наилучшего кандидата на это место в студенческом совете. Ли Минхо — новый председатель научного сектора, студент факультета биологических наук, «Бабочка», — представил Президент болеющего мальчика. — По всем вопросам, касающимся научной деятельности, смело обращайтесь к нему.       Кажется, болеющий мальчик смутился. Кажется, у Хенджина испортилось настроение. На негнущихся, затвердевших ногах он выполз из ряда в проход между зрительских сидений. Он сел на ступенях, уперевшись локтями в колени. Он жег сцену вместе с драконом, вместе с ухмыляющейся Свитой — единым организмом студсовета.       — В связи с этим было решено провести био экспедицию по подножию горного массива и части лесной рощи продолжительностью в три дня. Куратором от преподавателей выступит профессор Булман. Места ограничены, от каждого факультета требуется три студента. Есть желающие? — затих Президент.       И вслед за ним затих зал. Я почти услышал стрекотание сверчков, если бы мы были в ситкоме. Но мы не были. И болеющий мальчик почти умер на том же месте, на котором стоял. Из него почти улетучился дух, последняя искринка внутреннего огня. Для него это было важно, и это было заметно.       Хенджин вскочил на ноги, во весь свой рост, так резко и решительно, что даже я затаил дыхание. Он поднял руку. Сначала одну, затем вторую. Отчаянное:       — Я! — надломилось и раскрошилось. Не услышанное растворилось во мне.       Вслед за ним поднялся лай. Братья — игрушечный, огненный, снежный — забрались на сиденья, выкрикивая все свои желание и интерес для одного болеющего мальчика. Они были голосом Хенджина, его опорой и семьей. И он мог положиться на них, доверить им свой голос.       — Ур-ра! — зарычал игрушечный. — Прогуляем нудные уроки!       Перспектива пролетела над леденцовыми головами, между сидений начали перешептываться звери. И правда, лучше поход на свежем воздухе, чем занятия в душных аудиториях. Я бы тоже записался в экспедицию. Жаль, не могу сдвинуться с места.       Тут и там начали подниматься руки. Зал ожил, зашевелился. Показал десятки душ. Доказал, что на сиденьях располагаются не леденцовые манекены, а живые дети. И это самое трогательное, что я видел в своей жизни. То, с каким трепетом расцвел болеющий мальчик, блестящими глазами цепляясь за руки и возгласы желающих. Я испытал к нему нежность и понял, что Хенджин следил не за речью Президента, а за мальчиком.       Хенджин был здесь только ради него.