Песнь маугли

За каким чёртом он потащился в клуб? Последняя слабая попытка избежать капитуляции перед его сердечной болью? Чимину тридцать. Он слегка пьян и слегка устал. Он — глава Белых змей. Или уже нет? Он — катастрофически одинокий в личном плане мужчина. Или уже нет? Расстёгивает верхние пуговички рубашки, наливает виски на три пальца, со вздохом опускается на кожаный диван и пялится в одну точку. Куда-то вовнутрь себя. Как-то это всё неправильно… Или наоборот, его сердце дождалось? Краем глаза улавливает едва заметное движение и переводит взгляд в чужие янтарные глаза — рядом возникает Юнги. Тот всегда двигается тихо, плавно скользит, словно текущая вода. Чимин привык. Юнги замирает на пару секунд, потом мягко ступает ближе, опускается на четвереньки. Длинный шёлковый халат — красные розы на сливочном фоне — обнимает стройное тело. Передвигается совсем близко, останавливается, смотрит снизу вверх, растягивает губы в улыбке и принюхивается. Нюхает колени, ведёт носом по бедру, бесстыдно утыкается в пах. Чимин дёргается. Юнги снова поднимает глаза и хрипло спрашивает: — Чимин, можно? — Можно, — кивает Чимин. — Ты такой… близко. Это… я не ожидал. — Ждал, близко, — порыкивает довольно и тянется выше, — Юнги можно, — к рёбрам и крепкой мускулистой груди, едва прикрытой чёрным шёлком рубашки. Скользит всем телом, белый ужик, змей-искуситель, и утыкается в шею откровенно. Рычит вдруг уже с отчётливыми злобными нотками: — Чимин, женщина? — тёмный янтарь загорается неприязнью. — Чимин мой!

***

Истории о «доброй мафии» могут быть увлекательными и эмоциональными, но не следует забывать, что в реальности мафиозные группировки всегда остаются преступными. Чимин по этому поводу не переживал. Он в целом не отличался эмоциональностью. Ну или так казалось на первый взгляд. И на второй, и на третий. Возможно, рассмотреть маленького доброго мальчика внутри хённима Пака удалось бы, если подойти поближе. Близко-близко. Только никому не удавалось. Чимин был единственным ребёнком в семье музыкантов. Мать — арфистка в Новом Сеульском филармоническом оркестре, отец — первая скрипка там же. Они не то чтобы избаловали сына, но взлелеяли, при этом крепко связывая его множеством пут: обязательств, порядочности, любви. Поэтому его отказ от поступления в консерваторию и последующий уход из дома стали для них непростительным шоком. А Чимин, на несравненный тенор которого возлагались такие большие родительские надежды, пошёл по своему пути. Кканпэ: наркотики, оружие, проституция — мимо, а вот игорный бизнес… Почему бы и нет? Как говорится, если вас беспокоят чужие драконы, заведите своих. Вот он и завёл. Сперва вытатуировал маленькую белую 뱀 под рёбрами, а после подмял под себя весь Пусан. У него был достаточно твёрдый внутренний стержень, чтобы не стать шестёркой. И достаточно ума, чтобы продвинуться дальше и выше чем те, кто начинал вместе с ним. Так что в настоящем времени ему принадлежали все нелегальные игорные дома и сеть секретных комнат в лицензированных игровых помещениях. На чужую территорию не лез, посягательства на свою устранял быстро и чётко; дружбы с «коллегами» не водил, но пропустить стаканчик не чурался. Нечто похожее на дружеские чувства он испытывал к Марчелло Чалотти — итальянец буквально выгрыз себе нишу в Сеуле, не смотрел в сторону Пусана и был неплохим собеседником. В конце концов, все они были плохими людьми, и степень не имела значения. Так что приятная беседа, когда она не касалась дел, несла в себе редкое удовольствие расслабления. Поэтому Чимин не отказывался от приглашений на вечеринки Марчелло. Помимо решения вопросов там действительно можно было развеяться. Чимин в отличии от многих присутствующих не напивался в хлам, не «пудрил носик» до бессознательного состояния, не хватал за промежность ни девочек, ни мальчиков. Они с Марчелло действительно болтали — как самые обычные люди. Марчелло, по его собственному выражению, «сёк фишку в развлекухе и креативе». Но с некоторых пор Чимин с сожалением начал понимать, что больше не хочет выносить такой креатив и их условной недодружбе приходит конец; слишком уж по-разному смотрели они на одни и те же вещи. Так что, переступая порог итальянского дома, Чимин про себя решил, что пора ставить точку. Однако, он даже не мог представить, чем удивит на прощание бывший приятный собеседник… Они сидели за барной стойкой напротив панорамного окна; октябрьский закат окрашивал облака оранжево-красным, чертил бликами по их лицам. Разговор не клеился. Чимин больше не хотел это выносить и только собрался открыть рот, чтобы попрощаться, как вдруг Марчелло, сидевший в полоборота, расплылся в улыбке, махнул наполовину пустым хайболом за спину Чимина, в сторону двери, и фальшиво пропел: — Она из снега, она из солнца. Пусть неумело и пусть несмело… Двое толстошеих крепышей из числа охраны итальянца вкатили в помещение высокую узкую клетку. Гости окружили её, радостно заулюлюкали и захлопали; Чимин не мог разглядеть за их спинами и головами, что — или кто — внутри. — Подожди, минут через десять эти укурыши рассосутся, — Марчелло щедро плеснул виски в оба почти опустевших стакана, — заценишь. — Не уверен, что хочу, — Чимин даже не пытался скрыть скуку. Он просто хотел домой. — Подожди, — повторил Марчелло. И он вовсе не выглядел пьяным, салютуя Паку выпивкой. Чимин с удивлением и некоторым отвращением задал себе вопрос, а что он, собственно говоря, тут делает? Что он вообще делает? — Ладно, — Чимин пожал плечами с деланным безразличием и отвернулся, уставившись в чёрное зеркало оконного стекла: закат сменила темнота, так что теперь там отражалась комната во всём своём буйном пьяном веселье, к которому Чимин испытывал уже явное отвращение. Чимину показалось, что прошла вечность, прежде чем Марчелло толкнул его плечом: — Давай, зацени экзотику! Пак неохотно повернулся. И уставился на клетку. Внутри стоял парень. Из одежды на нём была только набедренная повязка из серебристой ткани, не скрывавшая практически ничего. Пропорционально сложенный, мускулистый и гибкий, он был бледным, но это не придавало ему болезненного вида. Мягкие волосы необычного белого цвета струились ниже лопаток; чёрные ресницы и брови в сравнении с ними выглядели иррационально. Янтарные, словно кошачьи глаза смотрели затравленно и бесконечно устало. — Это человек, — с удивлением прошептал Чимин. Марчелло покачал головой: — Это существо, имеющее физиологию человека. — То есть? — Чимин быстро, как ему казалось, натянул маску равнодушия. — То и есть, — итальянец улыбнулся в своей обычной придурковатой манере, а потом вдруг заговорил так, как Чимину довелось слышать только однажды: ёмко, по существу, серьёзно и деловито. — В Корейском архипелаге три с половиной тысячи островов. Не скажу, для чего именно, но мне понадобился один маленький остров на юге. Лет пятнадцать назад там была перевалочная база… Это не важно. Важно то, что поблизости ни одной живой души. Представь, короткая мягкая зима, тёплая весна, отсутствие хищников, бухты и заливы, рыба и моллюски, ламинария. Мандариновые рощи — цитрусовый остров. Именно так и выжил этот маугли. — Маугли? — Чимин чувствовал себя в некотором роде дураком. Марчелло смотрел так, словно это не он уговорил часом ранее полбутылки крепкого алкоголя: — На самом деле его зовут Юнги. Это единственное, что он повторял, когда мои люди нашли его. Опуская ненужные подробности, скажу, что мне удалось выяснить. Двенадцать лет назад в небольшой деревне на Чеджу пропал восьмилетний мальчик. От его матери, безумной как мартовский заяц, полицейские ничего не добились и решили, что он утонул. Вероятнее всего, она оставила его на этом острове, а он по странному стечению обстоятельств выжил. Светлая кожа и белые волосы, наверное, какая-то генетическая особенность. И мне хотелось оставить его себе в качестве игрушки, — Марчелло осклабился и вернулся в привычный образ, — но он в самом деле дикая тварь из дикого леса. Из этого зверёныша дурь не выбьешь, быстрее забьёшь до смерти. Его получилось вымыть только после дозы седативного. Не хочу с ним возиться, вряд ли это стоит затраченных усилий. Кормить, одевать, воспитывать — один сплошной головняк, а выхлоп сомнителен. — Боже, — вздохнул Чимин, сам не понимая, к чему упомянул бога. — Если бог создал нас по своему образу и подобию, почему мы козлы? Или мы просто в козлов превратились, а? — ухмыльнулся Марчелло. Прищурившись, Чимин метнул в него недовольный взгляд: — А может, каждый сам решает, быть ему козлом или нет? — В любом случае, я не горю желанием оказаться в одной постели со зверем… Хочешь, тебе отдам? Пригреешь змею на груди? — Марчелло сально хохотнул и поиграл бровями. — Ты же знаешь мои предпочтения. — Знаю, — хмыкнул Чимин. — Любишь, когда тебя в зад долбят хрупкие цветочные мальчики. — Именно! — загоготал Марчелло. — А эта самка богомола откусит мне голову, даже не вставив. Тебе в этом плане проще — накачал наркотой и дери, как хочешь. Чимин поморщился. — Секс предполагает взаимное согласие, открою тебе тайну. — Секс предполагает удовольствие, — махнул рукой Марчелло. — А с этим маугли я не хочу играть в лотерею. Забирай! Я же вижу, как ты на него смотришь. — Как? — ощетинился Чимин. — Жалко тебе его, — Марчелло прищурился. — Если честно, вообще не понимаю, как ты занимаешься тем, чем занимаешься. Ещё и на самую вершину пролез. Добрячок господин Пак, — в глазах итальянца промелькнула холодная неприязнь. Что ж, иногда он демонстрировал чёртову проницательность, и Чимину не хотелось знать, как далеко она простирается. — Забирай, пока я не передумал. В любом случае я пущу его в расход. Пф! — изобразив в воздухе выстрел, он расхохотался. — Хотя… — потянул задумчиво, — может, предложить его мерзавцу Ли? Не перевариваю этого жирного ублюдка, но он так явно пускает слюни на эту белую задницу… Чимину не составило труда представить, что сделает Толстяк Ли с этим маугли, и его передёрнуло от отвращения. — Давай, пока я тоже не передумал. — Хомячок отдаётся вместе с клеткой. Понятие о туалете у него есть, кстати. И он знает, как мастурбировать. Прикольно, да? Чимин позволил себе гримасу недовольства, когда Марчелло наклонился к его уху и шепнул: — Давай, Пак, прояви доброту, тебе же этого хочется. Считай, что я даю тебе шанс. Вам обоим. На скулах Чимина заиграли желваки. Марчелло, слава богу, решил больше не испытывать его терпение и наконец отстранился. — Предлагаю тост, — итальянец ухмыльнулся. — Этот зверёныш знает только Закон джунглей, так научи его Закону человека. И пусть тебе не понадобятся ни железный зуб, ни красный цветок! В конце концов, у тебя есть крепкие кулаки, — не дожидаясь Чимина, он опрокинул в себя содержимое стакана и смачно причмокнул. Пак пить не стал. — Пошли, — Чимин махнул головой в сторону двери, — пусть твои обезьяны подкатят клетку к восточному выходу. Я подъеду туда. Велев водителю оставаться внутри, Чимин вышел из машины и подошёл к клетке. Марчелло ждал его в одиночестве, если, конечно, не считать запертого в клетке Юнги. Белая мраморная статуя в сумраке октябрьской ночи. Дикий мальчик-игрушка, от которого хотели избавиться. — Ключ, — процедил Чимин сквозь сжатые зубы. И плевать, что вышло даже грубее, чем он планировал. Марчелло покачал головой, отдавая ему ключ и какой-то клочок бумаги. — Пак, завязывай. Я ведь тоже умею показывать зубы, — он ухмыльнулся. — Это контакты психиатра, который специализируется в области исследования случаев социальной изоляции. Разбирайтесь с ним сами, мальчики. И на этом закончим наше… хм, общение. Уже взявшись за ручку двери, итальянец повернулся к Чимину: — Серьёзно, Пак, завязывай, — неопределённо пожал плечами, — со всем этим. Оно тебе не надо. Чимин осторожно открыл замок и распахнул дверцу. С лица Юнги на него смотрели страх и непонимание. Он явно устал и замёрз. Чимин указал на себя: — Чимин, — и медленно протянул руку. Может, Юнги устал бояться. Может, этот мужчина был первым за последнюю неделю человеком, который не кричал, не стремился ударить, не выказывал агрессию. Может, ему и в самом деле стоит протянуть руку в ответ. Как бы то ни было, в хранилище боли и страха внутри было переполнено, а этот мужчина пах доверием и добротой — и Чимин почувствовал в своей ладони чужую ладонь, небольшую, изящную и твёрдую. И холодную. — Юнги, — чуть слышно, хриплым голосом произнёс маугли и сделал шаг к Чимину. — Хорошо, Юнги, — улыбнулся Чимин. Медленно, без резких движений снял пиджак и так же медленно и плавно, не прерываясь ни на мгновение, накрыл им голые плечи Юнги. Неожиданно тот улыбнулся: — Хорошо Чимин. И он спокойно пошёл за Чимином, сел в машину и почти моментально уснул. А Чимин думал, думал, думал. У него было почти три часа, пока автомобиль под едва слышное урчание двигателя глотал километры между Сеулом и Пусаном. Зачем он ввязался в это? Зачем позволил Юнги вверить себя ему, быстро и простодушно? Он так долго никого к себе не подпускал и взращивал своё одиночество, что оно стало единственным образом жизни. Каменная преграда в сердце мужчины — которую он теперь надеется обойти? Жёсткий узел в душе — который он надеется разрубить? Неподвижность — встряхнуть? Пустота, о которой его заставил пожалеть затравленный взгляд янтарных глаз? От этого не так просто отмахнуться, даже если ты вроде научился о таком не думать. Между тем, что делает мужчину счастливым? Возможность сосредоточиться на чём? Или на ком? «Мы лжём себе. Так мы поступаем, когда нам плохо. Но становится ли нам от этого хорошо?», — Чимин думал и не находил ответов. Один умудрённый опытом человек как-то сказал юному Чимину: «Падение — не катастрофа. Не позволяй отчаянию поглотить тебя. Когда ты падаешь, всё начинается снова. И ты становишься тем, кем следует». Так следует ли Чимину упасть?..

***

— Процесс восстановления после долговременного пребывания вне человеческой среды в социуме… Тут нет и не может быть однозначного ответа. Всё очень индивидуально. Внутри у него — спутанные мысли, непонятные эмоции и нарушенная та, самая важная, связь маленького человека с большим миром, — сказал после осмотра умный доктор Чхве. Умный и до полусмерти испуганный. Первый прилив страха он испытал, когда совершенно непримечательного вида мужчина вежливо пригласил его проконсультировать одного очень важного человека. В качестве альтернативы Чхве мог выбрать стать кормом для морских обитателей где-нибудь недалеко от Чеджу — доктор ни секунды не усомнился в правдивости этих слов. Так же вежливо ему надели холщёвый мешок на голову, когда он сел в машину, и принесли извинения за доставленные неудобства. А теперь он был испуган до полусмерти, да. Но он всё ещё оставался профессионалом своего дела. Чхве прокашлялся и продолжил: — Строго говоря, он не подходит под определение феральных детей, которых часто называют дети-маугли. Самый важный период для становления личности — от рождения до пяти лет, когда мозг ребёнка усваивает фундаментальные основы психики, усваивает базовые знания и необходимые навыки. Я бы сказал, что ему повезло, что в это время у него был опыт социального поведения и общения. — Вот так везение, действительно, — хмыкнул Чимин. Доктор покраснел и нервно дёрнул щекой. — Ну, в данном случае симптоматика обратима. Конечно, обязательно нужны коррекционные мероприятия. Помочь ему вспомнить, заново научить жить в обществе себе подобных. Он должен усвоить продуктивные модели поведения и реагирования. Чтобы вы понимали… — Я понимаю, — Чимин раздражённо повёл плечом, — не тупой. Чхве покраснел ещё больше. Ощущение того, что он движется по тонкому льду и вот-вот рискует провалиться, заставляло его потовые железы работать в усиленном режиме. — Его психические процессы не искажены. Прогноз может быть очень благоприятным. Он как младший школьник с особенностями развития, не нарушены приём и переработка информации, но определённо трудности с окружающим миром. Вербальная коммуникация… — Так, стоп, — прервал Чимин. Запустил руки в свои волосы у висков и потянул почти до боли у корней. —- Что вы предлагаете нам? — Нам? — дрожащим тонким голосом переспросил Чхве. — Я предлагаю вам передать его специалистам. — Вы разве не поняли, доктор? — вкрадчиво улыбнулся Чимин. Чхве, заворожённый, мелко закивал, словно китайский болванчик. Теперь Чимин излучал радушие: — Завтра вы приступаете к коррекционным мероприятиям с Юнги. И мы будем называть вас учителем. Дни шли своим чередом, как будто ничего не случилось. Но Чимин знал, что случилось, и теперь с этим знанием требовалось жить. Иногда учитель просил его присутствовать на занятии, и Чимин с пугающим его самого интересом соглашался. Юнги переставал вздрагивать и шипеть на всякое движение в свою сторону того, кто не Чимин. Но будь то горничная, повар, учитель — доверял и улыбался он только Чимину. С самого первого их вечера и чем дальше, тем чаще янтарные глаза неизменно были прикованы к мужчине, который пах добротой. Все пять чувств у маугли были обострены. Он чуял запахи похлеще собаки, прекрасно видел в сумерках, слышал малейший звук, ощущал кожей движение воздуха — к нему невозможно было подойти незамеченным. Тем не менее, всё его поведение было зеркалом детской невинности; в нём не было фальши. Что было у него на сердце, то он и показывал — мимикой, движениями и, насколько позволяли возможности речи, словами. Когда Юнги пугался или злился, лицо его искажалось гримасой. Когда он был доволен, улыбался, словно младенец. И сердце Чимина таяло, таяло. От такого Юнги не было спасения. Количество новых впечатлений порой подавляло Юнги, и тогда он застывал, глядя в пустоту, обнимая себя жилистыми руками, а Чимин смотрел на впивающиеся в белую кожу пальцы и думал, как бы ему хотелось поцеловать каждый. В один из таких «приступов» Чимин совершенно неожиданно даже для себя… запел. Он уже и забыл, как приятно выпускать на волю высокий, звонкий, чистый звук. Юнги сперва напрягся, вскинул голову и широко раскрыл глаза. Слушал внимательно. А потом лицо его расслабилось, взгляд потеплел. И улыбка, которой он одарил Чимина, сказала тому, что крылья за спиной могут вырасти даже тогда, когда надежда кажется утерянной. Память Юнги была невероятно цепкой. Хотя он всё ещё использовал довольно ограниченный запас слов, говорил он без видимых усилий. Умственное развитие его прогрессировало со скоростью, позволяющей учителю Чхве тайно надеяться, что очень скоро потребность в нём исчезнет и он забудет, что когда-то переступал порог этого особняка. Что же касается Чимина… Чимин садился есть — Юнги садился на соседний стул и повторял за Чимином. Чимин купал Юнги, стойко пытаясь смотреть ему только в глаза — в кошачьем взгляде начинало тлеть то, на что Чимин так боялся ответить, не сдержавшись. Чимин расчёсывал длинные белые волосы и тихо млел — Юнги жмурился от удовольствия. Юнги с увлечением разглядывал кольца и серьги — Чимин принёс шкатулку с украшениями. Юнги выказал интерес к шёлковой одежде — Чимин готов был скупить торговый центр. Юнги усаживался перед телевизором и легонько хлопал ладошкой по дивану — Чимину хотелось дышать на его колени и осторожно сжимать тонкие лодыжки… Их совместное билось на миллион маленьких историй, о которых никто не знает и не узнает. Слов мало, но становится больше. Как и прикосновений: невинные, осознанные или вполне недвусмыленные, они заставляют воздух густеть и замирать в глотке. Чхве сказал Паку, что «проживание в атмосфере, наполненной любовью, благоприятно отразится на реабилитации мальчика; при должном терпении возникнет позитивная эмоциональная связь». И связь возникла, они чувствовали оба, только ни один не знал, как сказать. У Юнги была своя комната, своя постель и — сердце Чимина, позорно тосковавшее по взаимности, словно они находились на разных половинах земного шара. И эту тоску невозможно было перенаправить, нельзя наскоро удовлетворить. Дикий маугли стал принцессой, и ничего оскорбительного или пренебрежительного это определение не подразумевало. У всех сказочных принцесс блондинистая красота смягчена нежной размытостью, наброшенной сверху вуалью глупости, выражением невольной жертвы и беспомощной кротости. Юнги был совсем не такой, он был особенным — особенная принцесса хённима. Нет, нельзя винить Чимина в том, что он затаивал дыхание, когда Юнги входил в комнату, и что сердце его ухало в бездну янтарных глаз, когда Юнги по-особенному улыбался и говорил «мой Чимин». Юнги сделал то, что до него не удавалось никому. Подошёл не просто близко-близко — под кожу и в самую сердцевину. Позволил Чимину прыгнуть. И Чимин прыгнул. И до сих пор не приземлился.

***

Чимин смотрит на жемчужное ожерелье на шее Юнги, и тончайший пот проступает у него на внутренних сторонах предплечий. — Никаких женщин. Никого, — во рту сохнет от волнения. Сейчас или никогда? Пора приземлиться. — Только ты. Чимин твой. Весь. Юнги смотрит долгие секунды. Словно принюхивается, ищет — Чимина, который за стеной, настоящий. И для Юнги стены больше нет. Чимин сомневался? Забудьте, никаких сомнений. Кажется, названия этому чувству нет — минуту назад, а вот теперь — любовь. Так любят? Глаза в глаза? Юнги скользит внутри пёстрого шёлка и сбрасывает халат. Словно змея избавляется от ставшего ненужным выползка. Будто кошка прыгнула на колени, желание мягкими лапами обнимает бёдра Чимина. И выпускает когти. Секс. Мощное, но управляемое возбуждение. Юнги зазывает мужчину. Обещая — нет, уже обеспечивая — идеальную подстройку в их общем желании. Чимин ощущает свечение тела Юнги, энергию, которая вся собирается на коже, пока Чимин отдаётся напору, помогая Юнги раздеть себя. Белоснежная ранимость шеи и прикосновение губ чуть повыше рта. Юнги полон новой покорности, когда они скатываются на тонкий ворс ковра. Чимин словно прокусывает восхитительную хрустящую корочку свежайшего круассана — и понимает, что впервые держит в руках любовь. Целует тонкие щиколотки, острые коленки, впалый живот — вот о чём, оказывается, выражение «хочу тебя съесть!». Нежность и страсть, наконец нашедшие выход, разделяются между ними, и от этого становятся больше. Юнги сдавленно стонет, когда Чимин облизывает мочку его уха, хватается за шею Чимина, и они переворачиваются на бок. Опять — глаза в глаза. И то, что яростно бушует в них, не требует слов. Непристойно, захватывающе, невыносимо… Наконец они говорят другу о любви — сплетением ног, касанием сосков, движением бёдер. Чимин просовывает руку между их животов, мажет руку их общим предсеменем, обхватывает оба члена и быстро двигает кистью. Им много не надо — нескольких движений хватает, чтобы излиться. Юнги обмякает в ключицы Чимина и слабо шепчет: — Чимин мой. Мой Чимин. Чимин усмехается в белую макушку и довольно повторяет: — Твой. Твой. Теперь он знает, кого ждало его сердце. И они обязательно будут счастливы. Они уже. Чуть позже, когда они лежат в обнимку в их общей постели и Чимин почти засыпает, Юнги тихо поёт. Голос хрипловатый, но бархатный, а тембр хочется погладить и утонуть в нём. Чимин не знает, где Юнги слышал эту песню и когда успел выучить, и это совсем неважно. — Смешай цвета на палитре, выбери свой фильтр. Какого меня ты хочешь? — поёт Юнги. — Того, кто изменит твой мир, я твой фильтр. Открой мне своё сердце. — Выбери свой фильтр, в котором есть лишь я. Я твой фильтр, оставь себя для меня, — подхватывает Чимин, а Юнги счастливо смеётся. — Это будем новые мы, наложи меня на своё сердце. Теперь они вольны выбрать любой цвет — вместе, и каждый будет цветом любви.