Белый звук меланхолии

Наверное, близился нервный срыв. Сёта уже знал, что это за состояние, и как оно подкрадывалось к нему. Ему было известны все звоночки, и поскольку он мог контролировать ситуацию, срывом это состояние уже, возможно, называть было нельзя, но это определение так гармонично село в свое гнездо, что его не хотелось вынимать. Сёта привык называть это состояние нервным срывом – когда он входил в фазу неконтролируемого гнева, затем очень сильно напивался, а потом проваливался в сон на несколько дней. Спал он не непрерывно, но по двадцать часов в сутки точно – с небольшими передышками на туалет и восполнение запасов жидкости. Он почти не ел и очень сильно терял вес, так что под конец своего беспамятства обычно весил уже не привычные восемьдесят, а совсем непривычные семьдесят четыре. По крайней мере, в последний раз все было именно так. Однако этого можно было избежать. Сёта прожил сорок два года не просто так – он успел хорошо прислушаться к себе и изучить свое тело, понимая, что пользоваться им бездумно просто нельзя. Для чего вкалывать и отдаваться работе, сжигая себя? Деньги, которые ты заработаешь, уже никогда тебя не порадуют, если ты умрешь. Поэтому Сёта старался хорошо следить за собой. Итак. Если он начинал слишком часто поглядывать на часы, это было первым признаком. Его привычка приподнимать манжету на левой руке и проверять циферблат, даже если в этом нет необходимости, появилась еще в студенческие годы – тогда он работал в двух местах, да еще и ежедневно ходил на лекции, не пропуская ни одной. По ночам он готовился к сессиям, и каждый час его жизни принадлежал чужим людям, а не ему самому. Тогда он и привязался к часам всей душой. Сейчас же, когда денег у него было много, а обязательств значительно меньше, он понимал, что глядеть на часы должны были другие люди. И все-таки, если он очень сильно уставал или загонялся, старая привычка прорезалась и находила свое место в его жизни. Желудочные спазмы два дня подряд – еще один звоночек. Если после обеда он отдыхал минут пятнадцать, а потом поднимался, страдая от сведенных мышц, комком сбивавшихся в солнечном сплетении, это было еще более серьезным знаком. Обычно проблемы с пищеварением его не преследовали, но если уж они тоже начинались, следовало напрячься. Как он понял, под влиянием стресса, желудок тоже начинал своевольничать. А еще ночная тяга к сладкому – очень страшный сигнал. Сёта и Юри не были любителями сладостей и обычно ограничивались чем-то небольшим вроде коктейля раз в два или три дня. Рис давал ему достаточно углеводов, чтобы мозг мог работать по восемь часов в сутки без учета обеденных перерывов. Если риса не хватало, он начинал есть по утрам овсянку, хотя жутко ее ненавидел. Пока риса и овсянки было достаточно, ситуация еще была хорошо контролируема. Но если по ночам его тянуло к газировке или шоколаду, он уже начинал готовиться к худшему. А уж если ему приходилось просить добавлять сахар в кофе – это было совсем серьезным предвестником. До последнего симптома Сёта обычно старался не доводить свои дела. Последним симптомом была бессонница. В этом состоянии он не мог уснуть, даже если лежал и не двигался. Это был замкнутый круг – он лежал в постели и вынуждал себя не шевелиться и держать глаза закрытыми, и именно из-за этих волевых напряжений сон бежал от него все дальше и быстрее. В итоге он мучился несколько часов кряду, поднимался все-таки с постели, запускал какой-нибудь плейлист на телевизоре и начинал шататься по дому. Девушек он в такое время не приглашал, поскольку чужое общество его жутко раздражало. Его вообще все бесило в такие дни. Даже Юри. О, о нем и Юри строили самые разные теории, но реальность была банальна – они были простыми друзьями. Юри, будучи на два года младше, успел воспользоваться своей частью наследства, полученной еще при жизни отца – он сделал это очень качественно и разумно, к тому же, потешил свое самолюбие, доведя старика почти до инфаркта. Все тонкости семьи Ли открывались перед Сётой постепенно, и он не особо стремился вникнуть в них, но, общаясь с Сётой, поневоле что-то начинал понимать. Старик Ли был очень сварливым человеком, и по молодости сгубил не один десяток людей – кого-то реально убил, а кого-то просто довел до самоубийства или алкоголизма. Он вообще никого не считал равным себе, и только когда оказался на пороге старости, влюбился по уши в девчонку, годившуюся ему в дочери. Женился на ней, заделал ей ребенка, и родился главный наследник его состояния – Хорён. Этот чертов Хорён умудрялся наделать столько проблем, что старик только и успевал чистить за ним дерьмо, но все равно баловал его и выставлял напоказ все его достижения. По молодости, когда Сёта и Юри еще учились в универе, Юри очень хотел добиться одобрения и признания старика, но тот ни в какую ничего не хотел видеть. Юри закончил универ на первом месте в рейтинге, стал одним из лучших сотрудников своего поколения в компании по продвижению электронных технологий, наинвестировал на миллион долларов на бирже, но отец никогда не хвалил его и даже не улыбался. Конечно, лет до тридцати Юри это очень задевало, поскольку он был отвергнутым ребенком, стремившимся завоевать расположение. Однако потом он устал, и они с Сётой решили наплевать на все. Юри запросил свою часть наследства, рассчитывавшуюся в пятнадцати процентах от всех активов отца. Отцовские юристы говорили, что старик был вне себя от гнева, поскольку ему пришлось продать кое-что, чтобы выплатить эту сумму при жизни, однако Юри было уже почти наплевать. Почти. Потому что его безразличие не было абсолютным. Он присоединил часть своего наследства к заработанным средствам и открыл свое модельное агентство. Ирония была в том, что старик владел модельным агентством, и Юри просто в пику ему тоже открыл модельное агентство в Токио. За два года денежный оборот его агентства превысил оборот отцовской шараги, и это впервые ударило по старику так, что тот слег с болезнью. Все-таки было в этом что-то нездоровое – получается, что старику тоже было не наплевать на Юри, раз он так не хотел ему проигрывать. В общем, все эти дурачества теперь были позади, и Сёта, который теперь был генеральным директором при владельце и основателе Юри, мог наблюдать за тем, как бизнес разрастался, и от былых приключений и семейных дрязг оставались только слабые следы. Впрочем, отец все еще присутствовал в жизни Юри, поскольку отношения с ним не были разорваны окончательно – не было никаких скандалов, никого не изгоняли из семьи с позором, никто никого не предавал. Не было оснований для разрыва, вот оба и тянули эти связи дальше, хотя обоим все уже давно осточертело. Пользуясь этим, Юри периодически заключал контракты с корейскими агентствами на Неделе моды в Сеуле, а отец отправлял Хорёна в Японию отдыхать на зимних и летних каникулах. Хорён, конечно, был не особо доволен разнообразием вариантов, поскольку зимой он всегда застревал со своими друзьями в Нагано, а летом шатался один на Окинаве, и при этом Юри никогда не трудился искать для него новые дома или гостиницы. Новогодние праздники говнюк отмечал в одном и том же доме бывшей олимпийской деревеньки, а две недели летом он проводил уже без друзей на Окинаве в гостинице на побережье, достаточно удаленной от военных частей. Юри всегда следил за безопасностью, чтобы старик не вздумал ворчать или обвинять его в том, что говнюк как-то пострадал, но чем старше становился Хорён, тем сложнее это становилось. Последние пару лет Хорён занимался всякой придурью – угонял машины вместе со своими друзьями, громил школьное имущество, даже совершал набеги на лавочки пенсионеров. У него был хороший послужной список, но пока что старик успевал как-то все решать, пользуясь юным возрастом засранца – ни Хорён, ни его друзья еще не достигли возраста, когда уже можно понести наказание. Сёта, который в десять лет оказался сиротой, довольно быстро освоил, что ответственность можно нести не только перед законом – тебе может прилететь и от пострадавших напрямую, а если что пойдет не так, люди отыграются на твоей бабушке или даже на твоей собаке, если бабушка куда-то уедет. Поэтому фигней он страдал только в средней школе, да и то в самом начале. Скажем так, он дурил только на последнем году младшей школы и на первом году средней – в тринадцать лет он в последний раз прошелся по забору, а потом наступила пора взрослой жизни. С ним не происходило ничего странного, но Сёта просто решил, что должен был вести себя серьезнее, если не хотел оказаться на обочине этой жизни. Он хорошо окончил старшую школу и поступил в хороший университет, куда через пару лет пришел и Юри, с которым они подружились. Поначалу общались как сенпай-кохай, но потом Сёта понял, что Юри был не по годам взрослым, и нужда в соблюдении формальностей отпала. С Сётой их объединяло многое – они росли без родителей, оба метили высоко и хорошо учились, оба постоянно думали о будущем и мечтали утереть носы тем, кто смотрел на них, как на грязь. Их профессор по социальной экономике всегда повторял, что утереть носы обидчикам можно и в тридцать, и в сорок лет. «Расцвет вашей жизни может прийтись и на пятьдесят, это тоже нормально. Вы не обязаны становиться успешными в молодости. Да и молодость ваша не обязана приходить в двадцать. Она может прийти и в шестьдесят – все будет зависеть от вашего самоощущения и возможностей. Усердный труд не всегда дает результаты быстро, порой для получения всходов нужно ждать десять лет, а пожать плоды при таком раскладе удастся только через тридцать. Однако если где-то на пути к успеху вы сдадитесь, то дальнейшие годы проведете без надежды. Я бы даже сказал, что лучше бы вашей жизни расцвести позже, чем раньше. Люди, пережившие пик своей жизни в старшей школе, потом всю жизнь только и делают, что тешат себя воспоминаниями. Лучше, пусть ваша истинная молодость придет в физически зрелом возрасте. Вы понимаете, о чем я?» Удивительно, что эти слова говорил именно экономист, но сейчас Сёте было все равно, от кого он их услышал – они просто жили в его голове и дарили какое-то внутреннее спокойствие. Он полагал, что веселые годы старшей школы и студенчества – по крайней мере, эти годы действительно весело проходили для большинства его сверстников – не были пиком его жизни. И дальше, когда он и Юри вкалывали в поте лица, не получая почти никакого профита за свою работу, он тоже переживал не лучшие времена, а это длилось довольно долго. Только позднее, когда ему было уже за тридцать, Сёта понял, что значит жить по-нормальному. У него появилась возможность задуматься о том, что ему нравится. Конечно, они все еще очень много работали, чтобы поддерживать бизнес на уровне, но сейчас их труд окупался многократно, да и обретенный вес в обществе не позволял опуститься на дно отчаяния. Случались лишь такие срывы – от переработок и стресса. С ними можно было бороться, так что и они не становились такой уж большой проблемой. – Отдохни с неделю, – сказал ему Юри, когда Сёта предупредил его о приближающемся срыве. – Поезжай на Гавайи или куда-то еще. Может быть, в Австралию – ты же давно туда хотел слетать не по работе. Сделай перерыв и возвращайся уже после праздников. Единственное, о чем прошу – продержись еще три недели, а потом, уже перед праздниками, я тебя отпущу. Нам предстоят сложные переговоры, без тебя мне будет тяжело. Уезжать слишком далеко не хотелось, поскольку приближалась горячая пора, и Юри все-таки могла понадобиться его помощь не только в течение ближайших трех недель. Поэтому Сёта решил, что не покинет Японию, а отправится куда-нибудь поближе. Они остановились на самом подходящем варианте – Сёта вызвался пожить в домике, где должны были провести каникулы Хорён и его друзья. Так он мог проверить дом на безопасность, лично убрать все камеры, если они были оставлены кем-то из недобросовестных жильцов, да и вообще хотя бы понять, как выглядит место, где говнюк со своими придурками проводил по две недели каждую зиму. Еле дотянув до двадцать пятого декабря, Сёта уехал в Нагано, оставив Юри разбираться с последними переговорами уже самостоятельно. Он был совершенно на пределе, и первые два дня действительно проспал как убитый. Конечно, это еще не было срывом, но он приблизился к опасной границе настолько, что почти не помнил, как вообще провел первые сутки в Нагано. Еще в городе он купил две коробки готовой еды и оставил все в холодильнике, но по-настоящему все это пригодилось ему только на второй день – тогда он не только спал, но еще и ел. Выпивать не хотелось, так что никакого спиртного он не покупал, зато запасся персиковым соком и апельсинами, которые употреблял просто в неограниченном количестве. Ему так надоели люди, что он вообще ни с кем не разговаривал и никуда не выходил, наслаждаясь тишиной и изоляцией. Он вообще никогда не был любителем общества, но по работе мирился со многими вещами, и порой испытывал просто физическую потребность в одиночестве. В домике, где Юри обычно селил Хорёна с его поросятами, было просто идеально – его окна смотрели на горы, да и сам он находился вообще на краю деревни. Днем можно было не напрягаться и воображать себя смотрителем маяка, а по вечерам до него доносились звуки веселья из соседних домов, что позволяло не потеряться окончательно. Двадцать восьмого он освободил дом, предварительно проверив все углы и системы безопасности, а потом, не возвращаясь в Токио, заселился в гостиницу. Он бы остался в доме до самых праздников, но с двадцать девятого по тридцатое проводились регулярные проверки и мелкий ремонт, поэтому ему пришлось подыскать другое место. Ехать в Токио все еще не хотелось, и он поговорил об этом с Юри. – Все нормально, я закончил с контрактами, – ответил Юри. – Если не возражаешь, я приеду к тебе на новогоднюю ночь. Не хочется праздновать в одиночку. – Буду рад тебя здесь видеть. По правде говоря, надоело уже шляться по местным барам без компании. Юри прилетел тридцатого числа, и новогоднюю ночь они решили отметить в небольшом ресторанчике рядом с бывшей олимпийской деревенькой. Сёта заранее договорился с администрацией, получив разрешение на ночевку в домике, так что они могли просидеть в ресторане до часа или двух, а потом, не расходуя время на дорогу до гостиницы, просто отдохнуть в домике, где должен был веселиться Хорён. Администрация дала разрешение на такой маневр только потому, что Юри был старшим братом Хорёна, и предполагалось, что он не станет вредить своему родственнику. Ни Юри, ни Сёта не придавали большого значения праздникам, так что им было по сути все равно, где их отмечать, но иногда просто хотелось воспользоваться всеобщей суматохой и где-нибудь спрятаться. Кто бы мог подумать, что идеальное место для этого найдется именно в Нагано, куда Юри обычно наведывался только по делам или чтобы проверить, как поживал его младший братец. В этом же году совершенно неожиданно здесь они смогли почувствовать себя достаточно свободно, чтобы подготовиться к празднику и без проблем договориться обо всем. Сёта любил такие моменты, когда решения приходили будто сами собой, и все вокруг получалось как по наитию – все договоренности и компромиссы обсуждались легко, всюду получалось оформить разрешения. Как в этот раз. Они экспромтом решили поужинать в этом ресторане, и как раз на нужное число оказался свободный столик, хотя обычно в праздники места бронировались за две или три недели. Они подумали, что было бы неплохо переночевать в домике, предназначавшемся Хорёну, и главный менеджер согласился впустить их, поставив очень мягкие условия. Все будто складывалось само собой, без предварительного планирования и проверок. В такие моменты Сёта ощущал себя так, словно находился в нужной точке мира – именно там, где можно было гармонично выстраивать связи. Он воспринимал мир как огромную паутину, в которой нужно было постоянно искать подходящие для себя места. Находясь на неудачном месте, человек дергал не за те нити и привлекал к себе проблемы – с ним такое тоже случалось. Однако иногда ему везло, и он находился в правильном месте в нужное время, и тогда все нити помогали ему, а не мешали или вызывали раздражение. Пребывая в этой гармонии, он получал удовольствие от момента и старался не думать о проблемах. Разве что Юри втягивал его в такие разговоры. – Сато-сан не подошла. Это единственный контракт, который мы не заключили, – сказал Юри уже тридцать первого ночью, когда они сидели за своим столиком и ждали новогоднюю собу на мясном бульоне. – Проблема в том, что рекламодателю нужна девочка, которая красиво ест, и я подумал, что Сато-сан вполне подходит, но не учел того, что у всех лица меняются по-разному, когда широко открывается рот. Рекламодатель любит снимать видео, когда ему сосут, а если Сато-сан попадет в кадр, то сексуального там будет достаточно, а эстетичного не много. Я протестировал еще девушек, но ни одна не подошла, а все лучшие варианты уже заняты другими контрактами. – Вот ведь козел, – фыркнул Сёта. – Ему нужно, чтобы девочка не только снималась в рекламе лапши, но чтобы и его обслужила по полной, я понимаю, но к чему такие запросы? Если она будет нормально есть для оператора, и в рекламе ее образ вызовет у зрителей желание купить продукт, то какое имеет значение, хорошо ли она смотрится с членом во рту… Из-за таких идиотов японский бизнес и покатится к черту когда-нибудь – он ставит свои капризы выше дела. Сато-сан отлично смотрелась бы в рекламе лапши, да и вообще любой другой еды. Она красива, у нее очень хорошая линия подбородка и здоровый цвет лица, и есть она умеет аккуратно, ей даже не всегда требуются салфетки. К тому же, она держит палочки в редкой манере, люди тоже отмечают такие детали. Короче, он не нашел бы никого лучше, но из-за того, что ему не нравится, как она выглядит с членом во рту, он решил не брать ее на работу. Бесполезный тип. – Думаю, он еще вернется, – сказал Юри, обводя взглядом зал. – Лучших вариантов действительно не очень много. У Сато-сан хорошие манеры, да и есть в ней эта врожденная аристократичность – в повороте головы, в осанке, в движениях рук и углах запястий. Если этот идиот не понимает, что ему предложили бриллиант, то он недостоин вообще вести бизнес, да и с эстетикой ему лучше не связываться. На что вообще может претендовать производитель лапши? Смешно просто. В том и дело, что этот производитель предлагал большие деньги, поэтому они и согласились с ним работать. Они достигли масштабов, при которых могли максимум взяться за рекламу шоколада или кофе, а вообще предпочитали работать с дизайнерами, производителями косметики и ювелирных изделий. Может, это и к лучшему, что не опустили планку. Пусть и за хорошие деньги, но лапша… Да и отдавать одну из лучших моделей только ради денег – тоже как-то не их уровня дело. Кто знает, может, этот пердун сделал бы с Сато-сан что-нибудь совсем уж страшное, и она перестала бы ощущать себя в безопасности. Иногда после очень сложных рекламодателей девочки едва дотягивали контракты, а потом уходили из бизнеса навсегда. Или даже платили неустойку и сваливали. Сато-сан лучше поберечь. – Интересно, если бы Сато-сан ела как тот паренек в углу – старик не стал бы привередничать? – неожиданно спросил Юри, глядя прицельно в противоположный угол зала. – Там сидит интересный экземпляр с андеркатом. Просто посмотри на него. Сёта повернулся и нашел глазами точку, к которой был устремлен взгляд Юри. Там сидел невысокий и худенький паренек лет двадцати пяти на вид. За его столиком была еще парочка ребят, но они, видимо, были заняты друг другом, так что паренек просто притворялся частью компании, а на самом деле был один и медленно ел свою пасту, которую ему принесли, видимо, совсем недавно. Время постепенно близилось к полночи, но он не заказал спиртного, да и вообще не вливался в атмосферу всеобщего веселья. Создавалось впечатление, будто его вырезали из какого-то буднего вечера и вставили в эту ночь, где все хотели праздновать, а он просто сидел и думал о своих делах. – Красиво, да? – спросил Юри, когда Сёта насмотрелся и вернулся к нему. – Умеет же человек. И совсем простой, я уверен, он и для художественных фото никогда не снимался. Жаль, староват для вербовки. Двадцать три? – Нет, думаю, больше, – прищуриваясь и хлопая по карманам в поисках сигарет, покачал головой Сёта. – Черт, не взял. Ладно, обойдусь. Не хочется выходить на холод. Думаю, ему двадцать восемь или тридцать. Вначале я тоже подумал, что где-то двадцать пять, но сейчас кажется, что он старше. Что там с кожей отсюда не видно, но овал лица уже не юношеский, да и взгляд такой… тяжелый. Острее, чем может быть у молодого человека. – С его данными даже к восемнадцати можно обзавестись таким взглядом. Думаешь, только мы его заметили? Наверняка от босса достается или от кого-то другого. – Ну, да… врожденный эротизм – штука дорогая, – согласился Сёта. – Самое абсурдное, что он может быть даже и не нужен человеку, но ему его просто вручают при рождении, а потом он платит за этот подарок всю жизнь. Некоторые даже в старости продолжают страдать. Помнишь нашего первого секретаря – женщину по имени Ичиго-сан? Ей было за шестьдесят, когда за ней стал ухаживать сосед в два раза моложе. Я посоветовал ей переспать с ним, чтобы не доводить до преступления. Он был не из тех, кто останавливается. Ей в таком возрасте тоже, конечно, небольшая радость ложиться в постель с молодым мужчиной. Тем более, у нее болела поясница, потому что в молодости она много работала на рынке. Но тут такая ситуация – или он ее просто трахнул бы где-нибудь на улице, или она бы сама выбрала время и место. Да, даже в шестьдесят с небольшим человек может попасть в такую ситуацию. – Она сдалась? – спросил Сёта, действительно любопытствуя. Он помнил Ичиго-сан – она была очень серьезной женщиной. Впрочем, она и сейчас оставалась такой. Ее строгий образ, идеальная осанка и приятный голос часто привлекали внимание. Когда они вели переговоры, будучи еще совсем молодыми, клиенты часто не могли донести до них свои требования. Тогда клиенты часто прибегали к помощи Ичиго-сан. Дождавшись, пока она унесет поднос или документы, они наклонялись немного вперед и тихо спрашивали: «Есть модель, похожая на нее, только моложе?» Неудивительно, что Ичиго-сан влипла в историю, едва выйдя на пенсию. – Ей пришлось, – вздохнул Юри. – Парень, правда, не отстал до сих пор. Так и живут вместе. – Должно быть, непросто, – кивнул Сёта, пытаясь представить, как степенная и рассудительная Ичиго-сан страдала от внимания молодого любовника. В ее возрасте человеку хочется спать и сидеть на террасе, читая старые книги, а не обниматься по ночам или делать чего похуже. Конечно, все люди очень разные, но Сёта помнил свою бабушку – он попал к ней как раз когда ей было шестьдесят три, и она каждый день делила на три части. До обеда она занималась влажной уборкой и приготовлением еды, после обеда и до вечера она стирала и занималась садом, а вечером она просто лежала пластом под обогревателем или вентилятором в зависимости от времени года. – Ну, Ичиго-сан учится как-то с ним договариваться. Я виделся с ней перед тем, как приехать сюда. Честно, я бы тоже предпочел жениться на той, что постарше. Отец выбрал маму Хорёна, и теперь от нее столько проблем, что даже мне в другой стране не успокоиться. Юри сдвинул свои густые брови и коротко выдохнул через губы. – Что такое? – спросил Сёта. – Мама Хорёна очень боится за свое отродье. Там, где даже отец спокоен, хотя он тоже опекает говнюка, она поднимает страшный шум. Она держит на мушке всех, кто мог бы быть опасен для Хорёна, и вот недавно один из них пропал с радаров. Где-то год или полтора назад Хорён со своими поросятами изнасиловал девочку студентку. А она не без отца жила. – Умерла? Они что – прямо всей компанией это сделали? Прямо впятером? – удивился Сёта. За сорок два года своей жизни он слышал и не о таком, но все равно случай был редкий. – Но она не прямо в процессе умерла. Я деталей не знаю, но она точно выжила. Ушибами отделалась, да и разрывов не было, – Юри неожиданно рассмеялся, запрокидывая голову. – Представь, у этих говнюков даже письки еще не выросли настолько, чтобы ее всерьез поранить! Старались впятером, но по делу только душе навредили. Мама Хорёна пыталась с ней договориться, а когда она не согласилась, отец просто стер дело. Даже медицинские документы подделали. И ничего не случилось. Студентка, конечно, сглупила. Нужно было взять, сколько предлагали. А тут – ни денег, ни суда. В общем, мама Хорёна предложила ей хорошую сделку, а девчонка гордая оказалась. И что хорошего? Сама же и повесилась через некоторое время. – Дерьмово, – покачал головой Сёта. – И что ее отец? – Да ничего. Вначале пил. Они же все ныряют в бутылку. Скольких мама Хорёна на мушке держит – все пьянствуют после налетов Хорёна. У кого машину угнал, кому магазин поджег… люди многое теряют, а эта сопля даже не считает убытки. Привык жить без забот. Отец еще хлебнет с ним горя. Отец этой студенточки тоже выпивал, но потом, кажется, взялся за ум. Мама Хорёна еще тогда насторожилась, стала отца просить, чтобы он следил за этим мужиком получше, а этот мужик взял и исчез. Как-то она его упустила из виду. Его нет в Корее, представляешь? – Юри опять засмеялся, только теперь тише. – Он в Японии, она его нашла как-то. Только он совсем далеко от Нагано, он аж в Чибе работает. Ну, дай ты человеку поработать, блять, – он выругался по-корейски, потому что на японском уже не хватало слов. – Может, он тут новую жизнь начать пытается. – Она хочет, чтобы ты его убрал? – попробовал угадать Сёта, чувствуя раздражение из-за того, что беспокойная мамаша доставляла неудобства даже им, жившим в другой стране. – Ага… но я его просто закрою на некоторое время, а то она не отстанет, – сморщился Юри. – Пусть он посидит в кутузке пока… сколько там его можно держать… пока Хорён с поросятами отдыхает, пусть этот мужик где-то покукует. Недели две, получается. А то когда мама Хорёна звонит мне или пытается со мной связаться, отец на дыбы встает, а у нас скоро переговоры по Неделе моды, я не хочу портить с ним отношения. Пусть этот мужик посидит немножко, а потом дальше педали крутит. Жаль его даже. – Красивая дочь была? – Ну… да, красивая. Не модель, конечно, но домашняя такая, знаешь. Хорошая девочка была, я смотрел ее страницу. – Жаль их. Отцу, может, нужно было лучше за ней следить? Юри пожал плечами. – У меня дочери нет, я не знаю, как оно там на самом деле происходит, – сказал он через некоторое время. – У него еще и старшая дочь есть. Тоже ничего такая. Даже красивее той. От красоты иногда только проблемы. Сёта опять вернулся взглядом к пареньку в противоположном углу зала. Обычно его не интересовали парни, только если очень редко – на самом деле он предпочитал спать с девушками, потому что они были понятнее. Его проблема была в том, что он слишком многого ждал от парней – он хотел, чтобы они имели более твердый характер, чтобы могли что-то ему противопоставить, но в том мире, где жили он и Юри, любой секс продавался за деньги, а когда заключаются сделки, вторая сторона уже не думает о характере. Если у этого парня из противоположного угла зала есть партнер, то он, вероятно, получает что-то помимо секса. Что-то интересное. – Пойдем уже? – спросил Юри, поглядывая на часы. Они успели получить свой заказ и даже съесть его, но Сёта все еще посматривал в угол, замечая, что парень почувствовал внимание, но не сбежал, а затаился. Парочка рядом с ним откровенно веселилась, а он, не присоединяясь к ней, словно пытался спрятаться в ее тени, чтобы стать менее заметным. – Часы пробьют, пока мы будем в дороге, – сказал Сёта. – Давай посидим еще немного. – Да ладно, пусть бьют. Не в последний раз в нашей жизни, – улыбнулся Юри. – Ты что в нем нашел? Вроде, он больше не ест. – Не ест, но и не уходит. – Может, он дразнит тебя? Хотя, может, он тоже хочет послушать отсчет до следующего года. Кто знает. – Такие редко встречаются, я хочу еще немного посмотреть, – сказал Сёта, зная, что Юри не станет его дразнить. – Я так понимаю, девушек мы сегодня не приглашаем? – Если тебе хочется, то пригласим, все равно же трахаемся в разных комнатах. Я не стану портить тебе настроение, – ответил Сёта, следя за тем, как паренек подносил к губам чашку с кофе. – Интересно, что у него за кофе? В такой чашке подают эспрессо, но я не уверен, что только его. – Он за три минуты два раза достал из кармана телефон, но никто к нему не приходит, – сказал Юри. – Ты, конечно, тоже это заметил. Странно, чего он ждет. Хорошенький, да? Правда, такого не приручишь, он уже слишком взрослый. Наверняка, у него хорошая работа. Выглядит как независимый человек. Да, это тоже было верно. Паренек вообще не походил на того, кого можно кинуть в новогоднюю ночь. Если его партнер или партнерша подвели его сегодня, у него обязательно найдутся еще варианты. Такие как он остаются одни, только если сами того хотят. – Он совершенно точно знает, что я на него смотрю, – сказал Сёта, улыбаясь. – Но от него нет никакого ответа. В таких случаях люди уходят, но он и этого не делает. Сидит почему-то. – Да он дрочит тебя, – тихонько засмеялся Юри. – Он держит тебя здесь. – Ладно, я ему подыграю. Давно не играл. – И сколько еще будем сидеть? – поинтересовался Юри. – Пока ему не надоест тебя дрочить? – Я позволю ему это. Не могу отказать красивому человеку, сидящему в одиночестве. – А если он поступает еще хуже – не просто дразнит, а издевается. Ты представь, сидишь, подыгрываешь, а через минуту к нему какой-то тип подойдет, и они вместе укатят. Такое ведь тоже может быть, – предположил Юри. – Тогда я убью их обоих, – совершенно честно и серьезно ответил Сёта, не раздумывая ни секунды над словами. – Играть вхолостую еще можно, издеваться – нет. Но пока что играть было интересно. Парень даже не смотрел в его сторону, но Сёта начал понимать, что некоторые движения этот человек совершал для него. Хитрец заметил, что Сёте нравилось, как он ел, и вскоре официант принес ему тарелочку с десертом. Представление стало ярче, и Сёта решил посидеть еще немного, чтобы посмотреть, как он съест пирожное. – Я чувствую, ты сегодня выберешь себе девушку с андеркатом? Если возьмешь, конечно. – Да. Если возьму, – кивнул Сёта. – Но что-то не хочется перебивать послевкусие. – Такой, что приятно просто поглазеть, да? – улыбнулся с пониманием и даже одобрением Юри. – В двадцать и тридцать хочется просто трахаться, и все, что не попадает в постель, отметается. В сорок иногда бывает хорошо просто посмотреть или послушать. – Мне нравится, что он чуть старше, чем мы привыкли. Сейчас такого и в эскорте сложно встретить. Этот возраст прекрасен, но не годится для продажи. Вот что плохо – очень нравится, но купить нельзя, а для отношений все слишком тяжело, да и не нужны они никому. Остается только смотреть. – Можно и что-то на личном уровне предложить, если так нравится, – вздохнул Юри. – Ты еще долго будешь смотреть? – Ты хочешь поскорее лечь спать? – спросил Сёта. – Если ты очень устал, то пойдем, конечно. – У тебя почти случился срыв, так что я уступлю, – ответил Юри. – Только ради тебя. Ты так долго сидел взаперти, и тебя впервые за последние пару месяцев что-то всерьез зацепило. Насладись моментом. Паренек пил уже второй кофе, иногда поглядывая на телефон. В половине второго на его телефон пришло сообщение – он достал его из кармана, прислонился к стене и разблокировал экран так, чтобы никто из окружающих не видел текста. Ничем не выдав ни радости, ни разочарования, он одним глотком допил оставшийся кофе и поднялся из-за стола. – Пойдем спать, – с легким кивком сказал Сёта. – Он ушел, теперь и мы свободны. – Наконец-то, – почти зевая, обрадовался Юри. – Мы оба стареем. Я уже не хочу никого выбирать, и звонить никуда не станем. К черту новогоднее дерьмо, давай просто дойдем до дома и реально завалимся спать. Я даже не пьян, но почему-то так устал, что вряд ли даже в душ пойду. Сёта ничего не ответил – он провожал взглядом паренька, в последний раз мелькнувшего в окне и через мгновение скрывшегося в ночной темноте. Он ждал чьего-то сообщения. Ждал и играл с Сётой. Считать ли это издевательством или все-таки можно простить? «В новогоднюю ночь принято дарить что-нибудь, так что я тебя прощаю», – подумал Сёта, когда он и Юри вышли на дорожку, отходившую от центра деревеньки к домику, в который уже второго января должен был заселиться Хорён. Он думал о пареньке с андеркатом, когда Юри открыл дверь дома и вошел внутрь. – Пахнет так, словно минут десять назад кто-то работал здесь паяльником, – сказал Юри, расстегивая пальто. – Наверное, кто-то из рабочих что-то исправлял, пользуясь праздничной суматохой, – сказал Сёта.