Белый звук меланхолии

Конечно, Ёхан не был идиотом, он без сомнений отлично понимал, что перед ним были не убившие его дочь ублюдки, а обычные стажеры, пусть и искавшие возможность устроиться на работу в самое странное агентство из всех имевшихся в Чибе. Однако на прогонах, которые Нико устраивал для него через каждые два дня, Ёхан отстреливал этих ребят с таким остервенением, что их даже становилось жаль. Конечно, они все еще использовали пейнтбольное оружие – теперь это была винтовка, максимально приближенная по своей конфигурации к биатлонной винтовке, но даже это не смягчало зрелище. Ёхан не хмурился, не закусывал губы и не делал чего-то, что выдавало бы его гнев, он не переносил свои чувства на стажеров, и под остервенением в этом случае Нико подразумевал именно методичность и безжалостность. Они обыгрывали разные варианты, которые Нико обговаривал с ребятами заранее, и каждый раз, оказавшись в неожиданной для себя ситуации, Ёхан находил способ устранить каждую цель. Они пробовали разделиться – кто-то оставался в доме, спрятавшись под кровать, а кто-то убегал, выпрыгивая из окна. В другой раз ребята выбежали и бросились врассыпную. Они пробовали также выбегать из разных окон и дверей. Ёхан каждый раз принимал решения, позволявшие ему попадать в каждого человека, покидавшего дом или прятавшегося в нем. Когда один из парней решил остаться в доме, а двое других выпрыгнули из разных окон и помчались в свои стороны, Ёхан выстрелил в того, кто был в поле его зрения, а потом, зажав все кнопки пульта, управлявшего клаксонами, побежал за вторым. Пока он преследовал его, сигналы в доме орали непрерывно, и оставшегося паренька стошнило на пол – он едва успел вылезти из-под кровати. Он еще приходил в себя, когда Ёхан, успевший «пристрелить» свою цель, вернулся в дом и наставил на него дуло винтовки. Ёхан относился к своим задачам очень серьезно и действовал почти без ошибок, но Нико все равно немного нервничал и поэтому устраивал прогоны чаще, чем делал это обычно. Его беспокоило не то, что целей будет больше, а обстоятельства могут оказаться не такими уж и удобными – наоборот, с учетом снежного покрова и пересеченной местности Нико ожидал, что цели в реальности будут двигаться медленнее, да и не все успеют одеться. К тому же, одна из стен реального дома в Нагано была глухой, так что из нее никто точно не успел бы выпрыгнуть. Звукоизоляция, выбор и особенности местности, ночное время и полное отсутствие подготовки – все это упрощало задачи даже при том, что ублюдков было пять. Нико смущала не сложность задачи, а то, что иногда Ёхан принимал решения, позволявшие ему отстрелить или прогнать все цели на достаточное расстояние, но при этом открывавшие его собственную спину. Иными словами, исход некоторых репетиций был неутешительным – цели устранялись, а Ёхан успевал засветиться. Точнее, он оставлял огромную прореху в своей защите – отходил от дома на большое расстояние, рискуя попасть в поле видимости соседских окон, производил слишком много шума или бросался на кого-то и работал голыми руками, оставляя следы. В планы Нико уж никак не входило умерщвление клиента вместе с целями, и он постоянно прорабатывал все новые ошибки, находя способы их исправления. Это было непросто, и порой его голова просто разрывалась от мыслей и расчетов, но именно за это ему и платили большие деньги – за добросовестность и умение выходить из самых разных ситуаций без критических потерь. – Нужно хоть немного дорожить своей жизнью, чтобы довести дело до конца, – сказал Нико, после очередной репетиции, когда Ёхан опять подверг свою жизнь опасности. – Были у меня случаи, когда клиенты планировали умереть после свершения мести. Это не самое нормальное явление, но вполне объяснимое и понятное. Я всегда говорю в таких случаях, что умереть ты успеешь всегда, но не так, чтобы твоя цель поняла, что ты уходишь вместе с ней. Это даст ей секундное удовлетворение или утешение перед смертью – знать, что она тебя с собой забирает. Не дай ублюдкам это испытать. Пусть умирают, не видя перед собой ничего, кроме беспросветности. Понятно? Умирать в том же месте и в то же время, что и эти ублюдки – все равно, что породниться с ними. Зачем тебе такое? Они сидели в кухне второго дома, в котором Ёхан успел без ошибок пройти часть с монтажом, и вот уже в четвертый раз гонял стажеров, «убивая» их в самых разных вариантах. – Понял, – кивнул Ёхан. – Но мы, корейцы, смотрим на вещи немного иначе. Смерть никого не роднит. Ублюдки тоже корейцы, и они тоже не видят в смерти никакой фатальной романтики. – Зато им будет приятно знать, что ты умрешь из-за них. – Ладно. Это хороший аргумент. – Вот и отлично. Кстати, что ты собираешься делать после всего этого? Ёхан, успевший опустошить свой огромный стакан с газировкой почти вполовину, удивленно приподнял брови. – Ты всех клиентов об этом спрашиваешь? – Только тех, кому разрешаю целовать свою шею и тех, к кому сам лезу целоваться, – отрезал Нико, чувствуя раздражение из-за того, что Ёхан как будто вздумал с ним играть. – А, понятно… я даже не знаю. Я не особо думал о будущем. Для начала нужно будет заработать еще денег, чтобы понять, куда двигаться. – Деньги легче зарабатывать, имея перед глазами какое-то желание или стремление, – сказал Нико, расслабляясь на своей табуретке и прислоняясь спиной к стене. – В чем-то ты старше меня, я признаю это, но не будь высокомерным, – рассмеялся Ёхан. – Мне еще не доводилось начинать жизнь с нуля, но когда-то и я обрету этот опыт. – А что сейчас? – спросил Нико, закрывая глаза. – Сейчас ты находишься в промежутке? – Да, – ответил Ёхан, прежде чем допить газировку и тоже прислониться к стене. – Я… я, если честно, очень плохо понимаю, где я сейчас. Иногда мне кажется, что все это происходит не со мной. У меня не самая правильная жизнь, но она такая обычная что ли… Я женился по залету в восемнадцать, и таких парней не очень много, но все равно совершенные мною ошибки вполне тянут на обыкновенные. Ими никого не удивишь. И вся дальнейшая жизнь такая – понятная, простая, что каждому человеку будет близка. Может, в ней и есть какие-то детали вроде любви к мужикам – такие детали, что выведут кого-то из равновесия, но все равно это не фантастика. Это повседневность. Такое случается в каждом многоквартирном доме, это все еще вполне земная и человеческая жизнь. Но с некоторых пор эта жизнь как будто оборвалась. Точнее, нет, она начала медленно заканчиваться, скатываясь все ниже – плавно, но ощутимо, пока не произошел первый срыв. Когда я нашел Джихёни в недостроенной дыре… когда понял, что с ней произошло, и кто это сделал… мне показалось, что хуже и быть не может ничего. Я понял, что виноват в этом сам, и мне хотелось убить себя самым мучительным образом. Выпить кислоты, например. Чтобы наказать себя – того, кто виноват. Я просто не хотел, чтобы произошедшее с ней осталось без наказания, мне нужно было чем-то компенсировать ее боль. Наверное, где-то месяц я вообще трусливо хотел, чтобы все это оказалось неправдой. Трудно было поверить, что моя малышка, которую я на руках держал, которую в садик на спине носил – что она пережила такое. И хотелось просто спрятаться, убежать куда-то от этих мыслей. Может быть, и навредить себе тоже хотелось из-за этого – я знал, что это положит всему конец хотя бы для меня. Трусливо до подлости. Нико слушал внимательно, впитывая каждое слово – все это было очень важно для него. Он понимал, что Ёхан открывал ему то, чего не говорил никому и никогда, потому что считал, что его не поймут. И то, что Ёхан рассказывал ему такие вещи, ощущалось большой честью – ему доверился этот человек. – А потом, когда она стала умирать… не конкретно физически, хотя телом тоже, но в первую очередь это происходило в ее душе – душа начала умирать… и когда я почувствовал, что она уходит, это было такое страшное бессилие. Каждый день… – Ёхан прижал к губам кулак и перевел дух. – Каждый день я просыпался и смотрел на нее, и знал – вот, она дышит, вот она пьет воду, но все это уже не имеет значения, потому что она не в порядке. И никогда не будет. Никогда не будет в порядке. Мой ребенок… он никогда не будет здоров. Ей никогда не станет лучше, потому что она уходит… Ни-ко-гда. И можно было просить, умолять, можно было возить ее по знахарям или вообще продать все и переселиться в другую страну, такой вариант я тоже рассматривал, но она… она решила, что так ей будет легче. А как я мог отказать ей в этом и упросить продолжать эту боль? Ради чего? Только чтобы папка спал по ночам спокойно – мол, вот, твоя дочь дышит, радуйся. Дышит-то дышит… дышит и страдает. Она как-то сказала… «Папа, я болю». Не «у меня болит». Вся целиком. Она болела вся целиком. Как я мог тащить ее назад и мучить? Только чтобы самому легче стало… так что ли получается… Я понял, что если она хочет этого, то нужно сказать ей… «Ничего, Джихёни, если тебе так станет легче, папа будет в порядке». Я так и не набрался смелости сказать ей это, но она поняла как-то, что я… я отпущу ее, если только так ей может полегчать. Но я… я не буду в порядке. Никогда. Я больше никогда не буду в порядке. Да как такое возможно? Нико слышал много историй, но к тем, с кем они происходили, он относился иначе – не так, как к Ёхану. По опыту долгих лет, проведенных в сфере заказных убийств, Нико понимал, что ублюдки избежали всякой ответственности благодаря родителям. Он даже видел разные видеозаписи, на которых реальные люди – родители таких же вот ублюдков – бросались на изнасилованных их сыновьями девочек с кулаками, расцарапывали им лица. «Шлюха, что сгубила моего сына. А он ведь такой умный, такой молодец, и вся жизнь у него впереди, а тут встряла ты со своими сиськами, и вот, мой сыночек погиб! Да чтоб ты сдохла, чтобы эти самые сиськи отсохли ко всем чертям!» Да, такое часто случается – каждый день. Наверняка, родители этих ублюдков говорили что-то в этом духе. Пусть и не с криком и слезами, но сквозь зубы и с презрением, глядя на Джихён, как на грязь. Обычно это и происходит. Исключений мало. Убить пятерых ублюдков – это только полдела. Они заплатят разово, а вот их родители будут платить постоянно. Их родители будут жить так же, как живет Ёхан – между землей живых людей и адом. Они будут жить так столько, сколько им еще отмерено. Это справедливо. – Потом она все-таки умерла. Не раз и не два ко мне приходила мысль, что нужно бы отпустить все и вздохнуть с облегчением – что Джихёни больше не страдает. Но я не могу этого сделать. После ее смерти из моей жизни выпало несколько дней. Я даже точно не знаю, сколько. Я не помню, что я делал, где был… никто меня не видел, а если и видел кто-то из знакомых, то все равно все молчат. Понятия не имею, чем я занимался, под какими заборами я спал, из каких луж я пил воду. Может быть, я вообще жевал землю и запивал кошачьей мочой, я не знаю, – продолжил Ёхан. – Вероятно, больше остальных известно Сохён, потому что именно она привела меня домой. Как-то нашла меня, получается. В доме я еще сколько-то пробыл в беспамятстве, и пока пришел в себя, Сохён навещала мой дом по два раза в день. Стирала, проветривала комнаты, меняла воду в графине. Она, вообще-то, тоже еще совсем малышка, но ей пришлось заботиться об отце. Мне очень стыдно перед ней, но этого я тоже из своей жизни выбросить не могу. Я пришел в себя от боли – физической. Сохён бросала в меня книги – снимала с полки по одной и запускала в меня так, чтобы острые углы прямо врезались. Она устала очень, да еще и обижена была на меня. Поскольку я приходил в себя медленно, разобрать все ее слова не удалось, но кое-что я помню. Я помню, как она крикнула: «Ты всю жизнь живешь только ради нее, будто у тебя только один ребенок! Ее нет, и ничего не надо? Тогда иди и сдохни рядом с ней, чего людей мучить!» О… о-о-о, это было отрезвляюще. Сохёни ведь тоже моя дочь, а я упал на ее плечи вонючим разлагающимся грузом. Как-то стал выбираться, правда, не очень быстро. Запил. Правда, пил и работал, как это многие делают. Пил много, сколько мог, но больше до беспамятства уже не опускался. Потом и пить перестал. Нашел себе занятие получше. Живут люди очень по-разному, но умирают нередко почти одинаково, если только речь не идет об убийствах. Нико понимал, какие стадии умирания и оживания описывал Ёхан – он и сам прошел через подобное за те девяноста дней, что прожил в аду у Ицуки. Тогда он успел побунтовать, смириться, забить на все и опуститься до нечеловеческого состояния, а потом найти крюк, на котором можно не повеситься, но за который можно зацепиться, чтобы подтянуться и начать жить. – Так может, тебе и поберечься ради нее? – уже осторожнее, снижая тон голоса, спросил Нико. – Все-таки не стоит рисковать своей жизнью. Ты еще пригодишься старшей дочери. Кто будет на ее стороне стоять, когда она замуж пойдет? Ёхан улыбнулся и обратил к нему свое лицо, просто повернув голову. – Все в порядке, Сохёни вряд ли будет выходить замуж в традиционном стиле. Я решился на этот шаг и ради нее тоже. Ради всех нас. Для себя – чтобы хоть немного успокоиться и понять, имею ли я право жить. Для Джихёни – чтобы ублюдки не думали, что им все сошло с рук. И для Сохёни – чтобы знать, могу ли я ее защитить. Хочу, чтобы те, кому следует это знать, поняли, что моего ребенка и пальцем трогать не стоит. Если все спустить на тормозах, то всякий мусор будет считать, что мою семью можно безнаказанно втаптывать в грязь. Как же. Если эти твари умрут, все равно этот след останется. Они убили мою дочь, и умерли сами. Люди поймут эту связь. Доказать не смогут, но поймут. Это тоже вполне логичная и хорошая причина для мести, но все-таки к своей жизни нужно относиться бережнее. – Тогда у тебя еще больше причин оставаться в живых, – сказал Нико. – Потому что если ты убьешь их и умрешь сам, то Сохён останется беззащитной. – Ты прав. Но сейчас для меня важнее всего довести дело до конца. Поэтому я и полагаюсь на твой профессионализм. Нико кивнул, вспоминая важные новости, которые ему удалось привезти из Нагано. Между первым и вторым домом для репетиций он ездил в Нагано, чтобы разведать обстановку. Нико предпочитал не оставлять агентов и не договариваться с другими людьми, а все проверять и осматривать лично. Ноябрь заканчивался, и Нико решил побыть в деревне несколько дней, как раз в то время, когда проводилась регулярная проверка домов. Он проследил за тем, как деревню закрывали, как долго шли работы внутри домов – благо, пробраться на территорию было легче, чем он предполагал. Выяснив, что по ночам в деревне совершенно пусто, Нико с облегчением отметил, что монтаж можно будет закончить без проблем. Однако вместе с этим он также понял, что нужный им дом был уже забронирован на весь декабрь и январь, и у него возникло вполне закономерное желание проверить списки гостей, чтобы понять, действительно ли ублюдки появятся в начале января и будут отдыхать до самого дня своей смерти. Да, действительно Ли Хорён с друзьями должен был заселиться сразу второго января утром, так что в доме не планировалось проводить празднование новогодней ночи – двадцать восьмого января дом освобождал последний в уходящем году гость, и потом четыре дня он должен был пустовать до приезда Ли Хорёна и его друзей. Вся проблема была в последнем госте – им оказался Цубаки Сёта, тот самый друг Ли Юри, старшего брата Ли Хорёна. Хорошо бы он съехал действительно насовсем, но ведь если они заботились о безопасности сопляков так сильно, что аж не жалели времени на проживание в деревне, то меры, которые принимал Ли Юри, могли быть и чуть жестче, чем предполагалось. Очевидно, Цубаки Сёта должен был прожить в этом доме три дня с двадцать пятого до утра двадцать восьмого не просто так. Нико предполагал, что Цубаки Сёта должен был сам проверить дом перед тем, как за дело возьмутся специалисты из деревни. Вероятно, Ли Юри вообще никому не доверял. Но что делать, если Цубаки Сёта задержится в Нагано? Дом ведь будет пустовать целых четыре дня после его отъезда. За четыре дня с домом может произойти что угодно – и произойдет, потому что Ёхан установит клаксоны как раз тогда. Если Ли Юри такой предусмотрительный, то он наверняка и эти четыре дня как-то учтет. Не станет ли это серьезной проблемой? Конечно, может случиться и так, что Ли Юри просто пускает пыль в глаза своим родителям – даже сейчас, когда ему сорок, они все еще влияют на его жизнь. В целом ему, скорее всего, глубоко наплевать на то, что происходит с Ли Хорёном, которому любовь отца досталась просто по праву рождения от любимой женщины. Если он действительно не готов тратить свое время и время своего друга на охрану сопляка, то эти четыре пустых дня пройдут спокойно – Цубаки Сёта просто уедет из Нагано, подготовив поверхностный отчет. Но рассчитывать на самый комфортный вариант – не то, к чему привык Нико. Если бы он постоянно полагался на то, что события могут разворачиваться самым благоприятным образом, он бы не прожил в этой профессии десять лет. Так что ему предстояло обсудить с Ёханом самое сложное. Свое участие в операции. – Мой профессионализм, на который ты полагаешься, на этот раз подсказывает, что следует выбрать один из вариантов, который тебе не понравится, – начал Нико, уже зная, что Ёхан не будет рад его «предложению». Да и никакое это не предложение. Нико собирался поставить его перед фактом. – Ты сказал, что если последняя репетиция пройдет без проблем, я буду волен сам все провернуть. Без твоего участия, – сразу поняв, куда подул ветер, напомнил Ёхан. – Я помню. Однако Цубаки Сёта будет находиться в Нагано с двадцать пятого по двадцать восьмое декабря. Нет гарантий, что он покинет город до тридцать первого – до ночи, на которую назначен монтаж. Если к этому моменту он будет все еще в Нагано, проводить замену датчиков слишком рискованно без поддержки. Я не вмешаюсь напрямую, и всю работу в деревне выполнишь ты. Я буду лишь присутствовать в Нагано, следить за обстановкой. Как только Цубаки Сёта или кто-либо другой подозрительный приблизится к деревне, я сразу же дам тебе знать, и ты уберешься подальше. Это все, чего я прошу. – Нет, – почему-то упорствуя, ответил Ёхан. – Ты не будешь находиться в Нагано даже мысленно. Вообще, как только я возьмусь за дело, забудь обо мне. – Насовсем забыть? – приподнимая брови, спросил Нико. – Звучит обидно. – Я сам тебе о себе напомню, – пообещал Ёхан. – Но с тридцать первого и по четырнадцатое января и думать обо мне не смей. Эти две недели я должен пережить сам, и когда я вернусь, я… я сам свяжусь с тобой. Нико усмехнулся. – «Я сам с тобой свяжусь» – дерьмовейшие слова на свете, ты знал? – посмеиваясь, сказал он. – Они означают только, что ты очень сильно надоел человеку, и он никогда в жизни больше тебе не позвонит. Они означают, что от тебя хотят отвязаться. Но, Ёхан-сан, я к тебе лично не привязывался. Я только хочу, чтобы эти люди наверняка были убиты, а ты остался жив, потому что это будет справедливо. Приходилось врать, но куда уж тут было деваться – некуда. Нико не хотел унижаться и признавать, что за то недолгое время, что они общались с Ёханом, он действительно успел к нему привыкнуть, и теперь даже не представлял, как будет выглядеть его жизнь, когда работа над заказом закончится. Нет, он по-прежнему понимал, что уедет в Австралию, что откроет магазинчик, но теперь все эти картинки уже не были выпуклыми – если еще в сентябре и октябре они были цветными и трехмерными, то теперь больше походили на поблекшие фотокарточки семидесятых годов. Однако с этим ему еще предстояло разобраться. Самому. – А я не тот, кто говорит такие слова впустую, – поворачиваясь к нему уже полностью, сказал Ёхан. – Я не собираюсь совсем с тобой расставаться. Я не целую людей, которые мне не нравятся, и я не хожу за ними следом по незнакомым улицам, отвоевывая у каких-то подозрительных массажистов. Все-таки отсутствие опыта в делах сердечных было очень проигрышным условием – Нико почувствовал, что не мог контролировать ни выражение своего лица, ни ритм сердца. – Все-таки я должен быть с тобой в Нагано в ночь с тридцать первого декабря на первое января, – сказал Нико, стараясь уйти от смущавшей его темы. Он никогда по-настоящему не встречался ни с мальчиками, ни с девочками, ему не слали признаний в любви и не назначали встреч за школой – он не знал, что такое обнимать по-настоящему любимого человека, он никому не покупал подарков и не ждал встреч с замиранием. С Ицуки они для начала стали жить вместе, когда Нико просто поселился у него, снимая свободную комнату за крошечные деньги, а сближение произошло как-то само, в быту, в повседневности и совсем без романтики. Ицуки поначалу нравился ему, но от жизни с ним осталось больше плохих впечатлений, чем хороших. Хорошие как-то подстерлись со временем. А тут вот такое… Нико знал, что его лицо все выдавало – и растерянность, и волнение, и все на свете. Он был полностью открыт перед Ёханом, но почему-то был уверен, что тот не будет над ним смеяться или как-то манипулировать. Имея за плечами кислотно-обжигающий опыт, не стоило верить кому-то, кого знаешь всего пару месяцев, но Нико не противился тому, что происходило в его голове, когда он думал о Ёхане. Он не стремился сберечь себя, и даже теперь, умирая от смущения, ни о чем не жалел. – Тебя заметят, – сказал Ёхан. – Тебя точно заметят, потому что ты так выглядишь. Ты притягиваешь взгляды, а это плохо. Может быть, твое присутствие будет даже вредно для меня. – Не притягиваю я никаких взглядов, – буркнул Нико. – Я обычный человек. Просто ты увидел во мне что-то привлекательное, и теперь думаешь, что все это видят. – Я каждый день пользуюсь метро, и ни разу никто не зарился на мою задницу. Сколько раз тебя трогали в поезде? Ага, запрещенный прием… – Очень подло использовать в разговоре против меня то, что я сам же тебе рассказал, – заметил Нико. – Но иначе ты не поймешь, что я прав. Если люди даже руки к тебе тянут, то что о глазах говорить. – Тебя не лапают в поездах, потому что женщины не домогаются мужчин в общественном транспорте. Я даже не сомневаюсь, что у них возникает такое желание, просто есть вещи, которые защищают мужчин вроде тебя от непрошенных прикосновений. Это вовсе не значит, что у людей не возникает желание потрогать тебя, просто они этого себе не позволяют. Так что судить о привлекательности только по вниманию извращенцев я бы не стал. – Гладко стелешь, но я на это не куплюсь. Все остается в том же виде, в каком мы оставили нашу последнюю договоренность. Если я успешно справлюсь с последней репетицией, тогда я в Нагано буду совершенно один. – Вероятно, Ли Юри или Цубаки Сёта будут в Нагано в праздничные дни. Мы специально выбрали прицельно новогоднюю ночь, поскольку праздники люди обычно отмечают в свое удовольствие где-то в своих домах или за границей, но никогда не будет лишним подстраховаться. Пришлось последовательно и спокойно выложить все, что ему было известно о запланированном пребывании Цубаки Сёты в Нагано, но даже это не убедило Ёхана изменить свое мнение. Он хотел провести монтаж и сделать все остальное самостоятельно. Ни к чему конкретному они в тот вечер так и не пришли, так что пришлось лечь спать в неопределенности. Во втором арендованном доме была большая двуспальная кровать, на которой они и спали каждый раз после репетиций. Монтаж в этом доме Ёхан провел всего один раз, поскольку технически через все ошибки продираться многократно просто не было смысла – он успевал изучить все датчики после первой замены, и если бы взялся за это дело во второй раз, то просто уже с закрытыми глазами все сделал бы на отлично. Зато репетиций с ребятами-стажерами тут было много, и Нико просил Тецу присылать разных людей – за все время подготовки к ним прислали всего девять человек. Работали тройками, так что Ёхан успел «перебить» несколько разных комбинаций, освоив и тонкости погони, и премудрости слежки. Нико каждый раз делал пометки, кое-что дорабатывал и помогал заострить уже обретенные навыки Ёхана с поправкой на то, что в Нагано будет много снега, за счет чего и видимость в ночное время улучшится. Поскольку репетиций было много, совместных ночевок тоже стало больше, и Ёхан не пропустил ни одной возможности прикоснуться к Нико, используя полученное ранее разрешение на поцелуи. Он обязательно получал специальное разрешение для освоения новой территории, если ему хотелось зайти дальше. Например, когда его очень заинтересовали плечи Нико, он, почти задыхаясь, спросил, можно ли ему расстегнуть пижамный верх и прикоснуться к ним. Это было немного нечестно, потому что Нико видел, в каком он был состоянии, и отказать ему не мог, но хотя бы формально Ёхан все-таки соблюдал правила. Нико было интересно, останется ли все по-прежнему после напряженного разговора за ужином, и Ёхан, отправляясь в душ последним, сразу же развеял его сомнения. – Пожалуйста, постарайся не засыпать, – попросил он, вынимая из специального футляра свою зубную щетку, бритву и гель для бритья. Он не брал весь футляр целиком в ванную комнату, поскольку оставлял все вещи сушиться на специальном полотенце, и только утром собирал их. Он был весьма аккуратен во всем, что делал, и Нико всегда говорил, что как повар Ёхан точно был безупречен – он был настолько чистоплотен и точен во всем, что касалось здоровья, что не доверять ему было просто невозможно. – Я не усну, – пообещал Нико. – А ты оставь бритву, пожалуйста. Мне нравится с щетиной. К вечеру борода Ёхана начинала проклевываться, и с некоторых пор Нико открыл для себя новые ощущения – ему нравилось, когда слегка колючий подбородок прижимался к его шее. Это были странные ощущения, которые он понял не сразу, да и открыл для себя чисто случайно, когда в очередной раз Ёхан просто поцеловал его в место между плечом и шеей, не успев сходить при этом в душ. Тогда Нико понял, что Ёхан всегда очень хорошо следил за тем, в каком виде он подходил к своему партнеру. Понимая, что все ощущения в их физических отношениях сводились к поцелуям, он брился на ночь, хотя обычно люди делают это утром, чтобы хорошо выглядеть на работе. Однако Ёхан тратил лишнее время и силы, чтобы делать свое лицо достаточно гладким – он считал, что Нико так будет удобнее. Что ж, пора было освободить его от этого занятия. – Нравится? – удивился Ёхан. – Хорошо, я оставлю. Нико был взрослым человеком и отлично себя понимал почти во всем, он учился как-то толковать свои ощущения, поэтому хорошо изучил свои предпочтения во всем, что касалось жизни в одиночку. Еда и сон, утренние привычки, гигиена, мастурбация – он знал все идеальные условия и тонкости, он запомнил все, что не работало или работало неправильно с его чувствами, но сейчас, когда к его герметично запечатанному мирку добавился целый другой человек, он был в полной растерянности. Приходилось познавать себя заново, и Нико боялся всего, что врывалось в его сознание – боялся и желал этого просто страшно, почти бесконтрольно. Он не задавал Ёхану лишних вопросов, но время от времени они болтали после того, как все заканчивалось. Этот момент наступал с разной скоростью – иногда Ёхан был в настроении целоваться долго и медленно, а иногда не мог сдержаться и доводил их обоих до края всего за несколько минут. Нико определял нужное время по рукам Ёхана – они начинали дрожать, и их хватка становилась либо значительно крепче, либо наоборот слабее. В любом случае это означало, что следовало отстраниться и позволить Ёхану уйти в ванную подрочить. Так было и сегодня. Ёхан очень спешил, поэтому даже не просушился как следует полотенцем, и когда он отбросил одеяло, под которым Нико успел пригреться, его руки были влажными и прохладными. Он уверенно приподнял Нико к себе и прижался губами к его коже прямо над воротником пижамной рубашки. Нико знал, что Ёхану нравилось раздевать, поэтому, даже зная, что верх пижамы все равно будет расстегнут и спущен, он все равно каждый раз надевал его. Это было частью ритуала, и они оба знали, что делать друг для друга. Удивительно, как быстро они смогли освоить эти новые для себя привычки – выявить и схватить те вещи, которые радовали или расстраивали их обоих. Они провели вместе не так много времени, но уже успели многое изучить, и не стеснялись показывать, что именно им нравилось. Эта уверенность подкреплялась еще и тем, что теперь Нико мог предугадать просьбы Ёхана. На прошлой неделе он понял, что Ёхан решит дойти до сгибов локтей – он стал поглаживать эти ямки большими пальцами, когда держал его предплечья. Он понял это за несколько минут до того, как Ёхан действительно задал тот самый вопрос. – Можно мне поцеловать здесь? – Да. К «поцеловать» без слов и пояснений прибавлялось «покусать» и даже «полизать». Одним «да» Нико давал разрешение совершенно на все. Сегодня его чувства обострились еще сильнее, и Нико понял, что Ёхан захочет добраться до его сосков еще до того, как тот прикоснулся к его груди. Уверенность пришла ниоткуда, просто он знал, что так будет. Правда, с сосками совершенно иное дело, к ним нельзя прикоснуться руками без разрешения. Ёхан уткнулся лицом в кожу над грудиной и тяжело вздохнул. Нико расцепил его руки, которые до этого обхватывали его талию, и притянул наверх, сам укладывая поверх груди уже согревшиеся ладони. – Да, – прошептал он, отвечая на так и не заданный вопрос и чувствуя, что Ёхан перестал дышать. – У меня тоже будет просьба, так что не стесняйся. Руки прижались к его груди сильнее, и Ёхан поднял лицо, делая вдох. Нико смотрел на него, различая черты его красивого лица в полутьме спальни, и чувствуя себя безгранично счастливым. Он лежал на спине, совершенно беззащитный, но при этом без тени страха. Никто не мог обещать ему, что этот огромный и сильный мужчина, который может задушить его одной рукой, не решит воспользоваться своей силой для разрушения. Никто и не должен был ему такого обещать – Нико сам все знал. – Что за просьба? – отнимая одну ладонь от груди и целуя кожу рядом с соском, спросил Ёхан. – Если ты… если ты не возражаешь, я хотел бы подрочить тебе сам. Только ты должен повернуться ко мне спиной. – Я не хочу, чтобы ты себя заставлял. – Это мое желание. Ненависть к членам развилась у Нико довольно рано – еще когда дядя проделывал с ним те отвратительные вещи. Когда он начал спать с Ицуки, убедил себя в том, что со временем это пройдет, и ему действительно удавалось обманывать себя и Ицуки, сдерживаясь, переключая внимание и отводя взгляд в нужное время. Еще до того, как ему удалось съехать, Ицуки разрешал ему закрывать глаза во время минета, да и вообще не особо замечал ухищрений, к которым Нико прибегал во время секса. Потом, когда Ицуки похитил и запер его, все изменилось, но тогда и отпала нужда притворяться – тогда Ицуки не скрывал, что хотел причинить боль, а Нико не скрывал, что что-то ненавидел. После пережитого в том доме на отшибе Нико вообще возненавидел даже свое собственное тело и иногда задавался вопросом, почему он не родился женщиной – по крайней мере, пережив насилие, он не должен был бы смотреть в зеркало и бороться с тошнотой. Впрочем, это был вообще единственный момент, вынуждавший его желать другого тела для комфортной жизни – в остальном он очень хорошо принимал свою мужскую суть, с удовольствием носил подходящую одежду, без отвращения брился по утрам. После нескольких тестов доктор сказал, что никакого внутреннего конфликта у него не было – он принимал себя как мужчину, но ненавидел только некоторые части своего тела по вполне определенным причинам. Как человек с лишним весом ненавидит свои жировые складки или как человек с большим носом хочет его укоротить. «Вы не задумываетесь о переходе, и это хорошо, – сказал тогда доктор. – Переходы всегда должны осуществляться только при условии, что человек действительно чувствует себя не тем, кем родился. Если совершить переход под влиянием насилия и его последствий, потом можно пожалеть. А обратные переходы – это…» Доктор не стал тогда продолжать и просто очень глубоко вздохнул. Нико заверил его, что и не думал менять пол. И теперь, когда Ёхан очень осторожно брал губами его сосок и медленно втягивал его в рот, Нико поглаживал его волосы на затылке и думал, что в словах доктора было даже больше правды, чем он тогда предполагал. Теперь Нико был рад оставаться мужчиной, и более того, он даже почувствовал надежду, что примет себя. Потому что он уже почти принял Ёхана именно мужчиной, и он хотел прикоснуться к его члену, хотел сделать так, чтобы этот человек испытал удовольствие от его прикосновений. Он хорошо помнил, как это делается, он знал, какие этапы следуют друг за другом, в его памяти оставалось много от прошлой жизни, но теперь он не боялся этих воспоминаний. Все это хотелось прожить по новой – уже с другим человеком. От губ и рта Ёхана становилось жарко, и Нико зажмуривался, отдаваясь этим ощущениям и отвлекаясь только на одно – он знал, что чуть позже откроет для себя нечто новое, и заранее был уверен, что ему все понравится. – Ёхан-сан совсем не жадный человек, – сказал Нико, глядя в потолок. – Ничего для себя не просит. – Я прошу постоянно, просто ты не отказываешь. – Не отказываю… да как я могу? Как раз в этот момент руки Ёхана сжались крепче – теперь он опять обхватывал ими талию Нико, и все, что с ним происходило, можно было очень легко почувствовать. Нико вдохнул поглубже, а потом положил руки на его плечи. – Я хочу, чтобы ты лег на свое место и повернулся ко мне спиной, – сказал он. – Сейчас самое время. Ёхан кивнул, поцеловал его напоследок еще раз, а потом сделал, как ему было велено. Его спина была такой широкой, что Нико потратил примерно минуту на ее изучение – это было долго и мучительно для Ёхана, но отказать себе в этом удовольствии никак не получалось. Нико прижался лицом между его лопаток и сполз ладонями почти к пояснице, не задирая верх пижамы, а просто скользя руками и прикасаясь к гладкой коже через ткань. Он придвинулся еще ближе, переполз рукой вперед и отнял лицо от спины Ёхана, чтобы сделать вдох. Рука будто сама скользнула как нужно – большой палец подцепил резинку штанов, и Нико потянул их вниз, вначале приспуская их спереди, а потом, обводя пояс рукой и одновременно стаскивая штаны по кругу. Кожа Ёхана была очень мягкой и гладкой, и Нико почти с умилением понял, что на пояснице по линии позвоночника у него росли тонкие волоски – не очень длинные, почти незаметные, но делавшие кожу чувствительнее. Он повернул голову набок, чтобы проще дышалось, и можно было сосредоточиться на том, чем он сейчас занимался. Когда он вернулся рукой вперед, член Ёхана был уже абсолютно твердым – ему вообще не требовалось никаких дополнительных поглаживаний. С первым же прикосновением ладони Нико Ёхан очень крупно вздрогнул, и Нико пожалел только об одном – о том, что был мал ростом и не мог сейчас нормально вытянуться, чтобы достать губами до задней стороны его шеи. Хотелось поцеловать там, чтобы он вздрогнул еще раз – Нико был уверен, что все так и будет. «Потом я обязательно найду нужное положение и угол, чтобы доставать везде, где захочу», – пообещал себе он. Не смотреть, но исследовать, обхватывая рукой и двигая по всей длине – хорошая идея. Нико сразу же понял, что ему приятны именно такие прикосновения, потому что тонкая и нежная кожа под рукой ощущалась потрясающе беззащитной, и он знал, что Ёхан доверился ему настолько, что позволил зайти так далеко. «И твердо, и мягко одновременно». Сейчас он вообще не видел в Ёхане ничего знакомого для себя даже смутно, будто у дяди, Ицуки и у него самого члены были совершенно другими, хотя на деле они, конечно же, не очень различались. Непонятно, что именно влияло на его чувства, но Нико ощущал все так, словно прикасался к чему-то совершенно другому – к тому, с чем никогда в жизни не сталкивался. Возвращаясь ладонью к головке, он провел по ней большим пальцем, снимая теплую каплю. Хотелось попробовать ее на ладони или хотя бы растереть между пальцами, но Нико подумал, что больше никакой смазки может и не выйти, и тогда дрочить будет неудобно, да и Ёхану станет больно. «Потом еще будет возможность». Хотя были в этом и преимущества – жидкость очень хорошо растерлась, и Нико почувствовал ее между своей ладонью и кожей члена. Ёхан судорожно вздохнул и немного наклонился вперед, и Нико поцеловал его между лопаток через ткань пижамы. Только сейчас, когда ему удалось растереть еще больше смазки, он понял, что член у Ёхана был больше чем любой, к какому ему приходилось прикасаться. Может быть, где-то недалеко по размерам был член мужчины, лапавшего его в поезде первым – он прижимался к Нико сзади, и насколько можно было судить через одежду, его добро было довольно внушительным. Но там можно было только догадываться, а здесь… «Не уверен, что он мне подойдет», – подумал Нико, медленно двигая рукой. Он не задумывался о том, насколько правильно двигался, он не вспоминал, как делал это для себя – что-то вело его, но он не мог понять, что именно. Не разбираясь в этих ощущениях, Нико просто прижался к Ёхану еще теснее и даже закинул одну ногу на его бедро, чтобы притянуть к себе теснее. Так было удобнее, и Нико закрыл глаза, задыхаясь от удовольствия. Возбуждение действительно рождается в первую очередь в голове – он не прикоснулся к самому себе даже мимолетно, но ему было так хорошо, что можно было и умереть. Ёхан задышал чаще, и Нико захотел поймать и удержать этот момент, поэтому ускорился и сосредоточился на том, чтобы поддерживать тот самый ритм, в котором они могли достичь этой точки. Он не чувствовал ни тяжести, ни напряжения в руке, мышцы не сводило и отдыхать не хотелось – хотелось продлить это мгновение, задержав в нем Ёхана и себя заодно. Ему казалось, что он чувствовал все то же, что и Ёхан, который не знал, зацепиться ли ему за эту струну, ведшую к кульминации или постараться оттянуть этот момент, сдерживаясь и отстраняясь. «Нет, я держу тебя. Держу и не отпущу». За долю секунды до того, как Ёхан вздрогнул перед тем, как кончить, Нико понял, что произойдет, и прикусил его через одежду, как-то исхитрившись и схватив зубами плечо – совсем легко, чтобы не было слишком больно. В его ладонь выплеснулось теплое семя, и он сжал член Ёхана чуть крепче, прежде чем расслабить руку и провести по стволу еще несколько раз. Ёхан поймал его руку и поднял к своей груди, прижимая и совсем не думая о том, что пачкался сейчас собственной спермой. Нико закрыл глаза и подумал, что идти и мыть руки было слишком лень. Хотелось заснуть прямо так.