Contre nous de la tyrannie L’étendard sanglant est levé!
3 января 2026 г., 20:39
Врагам на вызов отвечайте,
Их стан кровавый флаг поднял!
Неровный, пронизывающий холод пробирался до самых костей, заставляя дрожать всем телом. Резкое пробуждение на твёрдой поверхности лишало сил и желания вставать. Поднимаясь, приходилось преодолеть ломоту в мышцах и головную боль. Организм будто вопил о дополнительном отдыхе, но обстоятельства не оставляли выбора. Было тяжело заставить себя двигаться, особенно после столь некомфортного сна. Казалось, что энергии почти не осталось, а впереди ещё целый день, полный забот и хлопот. Подъём в такое утро превращался в испытание силы воли маленького существа. В ушах гремело и трещало начало дня катакомб. В глаза ударил огонёк и желание больше никогда не подниматься пришлось отложить. Приподнимая туловище, паренёк перестегнул плащ, разминая пальцы. Спать на твёрдом металле просто ужасно, но вдвойне мерзко после нескольких лет сна на мягких кроватях. Да уж, к хорошему быстро привыкаешь. Сейчас надо заработать немного моры, чтобы не умереть с голоду или от жажды, после поискать детали для новой идеи, пока судьба не лишила его последних вещей. Растирая затёкшие ледяные конечности, ребёнок решил первым делом отправиться к источнику света, что и разбудил его на пару с утренним бытом и шумом. И вот, сумка на плече, плащ расправлен, а тетрадь с пером на месте. Самой тихой из возможных поступей мальчишка приблизился, и увиденное действительно удивило. Возле «обычного кухонного приспособления» ( и вновь от названия уголки губ парнишки побежали вверх) столпилась куча людей. Каждый из них ‒закутанное в тряпицы, вытянутое нечто, отдалённо напоминающее человека. Они стояли, вытянув руки к источнику тепла ради пары капель милости Пиро элемента. Внутри хитроумного устройства явно что-то находилось, и интерес превозмогал над осторожностью: ‒ Прошу прощения, мадам. Не могли бы вы ответить: что здесь делает такая вещь? Там кто-то готовит?‒ от дамы несло гниющей сладостью и дешевым кофе, но черты её лица не выражали враждебности, и кажется в её планы не входили побои. ‒ А? Пацан? Пф, ха-ха, мелкий, ты себя в зеркало давно видел? Ха-ха-ха, на волчонка похож,‒ руки женщины потянулись к макушке парнишки, и она взяла в руки «ушки» из волос, которые с каждым днём без расчёски становились всё заметнее. Едва женщина коснулась до кожи головы, как по позвоночнику прошел электрический импульс, а самого мальчика ударила сильная дрожь,‒ ты ещё откуда взялся? Раньше тебя здесь не видела, новенький, что ли? Да какой-то богатей оставил здесь пару лет назад, даже батарею не нужно заряжать. Теперь все псины тут себе готовят, решили как-то, что общий аппаратишка будет. А что, есть, что поесть? ‒ Нет, у меня нет еды. Скажите, тут можно подзаработать? ‒ Мелкий, ты что, головой ударился? Мозговитым выглядишь, а околесицу несёшь что надо. Нет тут никакой работы, а если б была, кто бы с башкой на плечах взял щуплого поганца? Уходил бы ты отсюда, по добру, по здорову, пока не случись чего. ‒ Куда же мне идти? У меня нет ни дома, ни денег… ‒ Может в «Дом очага»? Хотя говорят, то ещё местечко. Эти шавки из Снежной рóстят в нашей стране своих тварёнышей. Крепости Меропид на них нет. Будь моя воля, всех бы их пере… ‒ Спасибо, я понял. Я поищу работу на поверхности. ‒ Ха-хаа, малец, да кто ж тебя возьмет. Ты ведь сиротинушка, а? Я таких за версту чую. Один, ты от холода окочуришься, или так помрёшь от болезни, аль ещё что. Хотя… знаешь, я слышала о «местной» веселухе: те из псин, кто побогаче, могут заплатить. Девочек они не берут, залетят ещё. Мреку будет. А вот мальчишек эти нелюди так и тянут. Ты здоров хоть? ‒ Мадам, я вас не совсем понял. Что вы имеете в виду?‒ детское личико украсила гримаса недоумения. Для ребёнка, что из книг и винтиков с болтиками не вылезал даже ради пищи и сна, тема подпольных публичных домов, проституции или чего хуже, участие в этой индустрии детей была, словно далёкий мутный и неизведанный коридор, от приближения к которому детский разум хотелось уберечь. ‒ Боженьки, ты что же, совсем только-только малыш, а? Ха, тогда думаю, такого неваляшку они не возьмут, даже если под дверь сам прийдёшь. Как же, как же, зима уже на пятки наступает… Даже не знаю, чем могу помочь тебе, мальчик…ты совершал преступления? ‒ Нет, никогда. ‒ Тогда поднимись на верх и пойди в палату Жардинаж. Думаю, они устроят тебя к кому-да-нибудь. ‒ Я не могу пойти,‒ ладошка посильнее сомкнулась на лямке сумки, а голова опустилась, нежилая выдавать эмоции своего владельца. ‒ Почему?‒ дурно пахнущая рука приблизилась к подбородку мальчугана, приподнимая детскую голову. Теперь мальчик мог рассмотреть женщину полностью: это была высокая дама с большой грудью и бёдрами, с сальными пористыми волосами светлого оттенка. Маленькие кудряшки придавали этому беспорядку полное ощущение безнадёжности, а с точки зрения абсолютно девственного разума, открывшийся вид никогда бы не смог вызвать пошлый интерес. В голову сама по себе, вместе с запахом проникала мысль о количестве дней, что маленькое тело провело без воды и мыла. ‒ У меня есть дела. Я не могу пойти,‒ мальчик отвёл взгляд от пронырливых глаз женщины. ‒ Эх, не думаю, что ты выживешь, если будешь привередничать, ты же понимаешь, да? Фонтейн‒ холодное место зимой. ‒ Это не важно для меня,‒ со стороны живота послышалось сильное урчание. Женщина опустила взгляд ниже, к источнику звука, закатила глаза и, отпустив паренька, направилась прочь. Мальчик проводил её взглядом и глубоко вздохнул. Кажется, он отнял у неё время. ‒ Ох, что ж с тобой делать, мелкий поганец. Вот, возьми,‒ привлекательно помахивая бёдрами, дама приближалась к мальчишке, держа в руках средних размеров пакет. Удивление от возвращения женщины заставило задать вопрос, ответ на который можно было бы услышать через секунду. ‒ Что это? ‒ Это ‒ продуктовый набор на день. Я живу здесь одна, детей, мужика нет. А еды раздают для меня многовато, так что я могу дать тебе один. ‒…Но почему? Я думал, что здесь каждый мучается от мрака, голода и нищеты. Если это не так, то… почему вы остаётесь здесь? Почему не пытаетесь стать богаче, счастливее?‒ возмущение захлестнуло мальчишку с головой. Как можно, имея что-то за спиной сидеть в мерзко пахнущих трубах, а не вырывать шанс у судьбы когтями и зубами? - Потому что так проще. В Фонтейне тебе не дадут умереть просто так. Если хоть иногда поднимать пятую точку с дивана, эта нация в долгу не останется. Но это слишком запарное дело. Если не веришь, подойди к кому угодно, и он скажет тебе, нам так лучше. Мы не хотим работать, учиться, не хотим. Потому так и живём. И эта страна нас принимает такими, маргиналами. Раньше, по местным рассказам, лет пятьсот назад, тут и правда было ужасное местечко. Никому не пожелаешь такой судьбы, как оказаться во Флев Сандре тогда. Говорят, как-то раз эпидемия выкосила всех, кто тут жил, не пощадила ни детей, ни женщин. Потом здесь появилась работа, и все, кто желал, заработали себе на жизнь на поверхности. Остались только такие, как мы. А знаешь, о какой работе идёт речь? А ни о какой. Это был обман. Тем людям, кто хотел, платили за прогулку возле фильтра. Он ведь давным-давно автоматический, а чего случись, приходят настоящие профи. У нас есть деньги, еда и кров. Большего таким не надо. Нам даже прививки ставят, врачей водят. Ха-ха, представь лица больших шишек, когда это до них дошло. Вот умора. Только вот, ты, судя по всему, совсем не такой. Говоришь, дело есть? Если с этой страной не говорить, она может не заметить тебя за кипами бумаг и отчётов. Но раз ты у нашей родины такой, возьми хотя-бы это. Может ты станешь кем-то получше таких псин, как мы. ‒ Спасибо. Я постараюсь,‒ пакет, оказавшийся в руках, был тяжелее, чем мальчик думал. Голова неожиданно стала необъяснимо тяжёлой, а на душе стало мерзко, словно со страниц истории на него вылили горшок помоев. ‒ Ну, давай. Счастливо оставаться,‒ подмахивая бёдрами, женщина скрылась за кипой плащей, рванья и людей, из которой то и дело можно было расслышать смех и песни. Мальчику раньше никогда не приходило в голову, что могут быть и такие люди. Первый раз оказавшись здесь, он решил, что в таких местах не обитает счастье. Словно собственное горе застелило ему глаза и уши, потому он не слышал пьяных песен, не видел, что люди пляшут в хороводах. В момент осознания такой очевидной истины мозг решил сыграть со своим хозяином злую шутку. О себе напомнили все часы голода и холода, а к горлу подступала страшная тошнота. Кажется, он ненавидел этих людей. Тех, кому ничего от этой жизни не нужно, тех, кто прожигает жизнь, истощает себя и без того брезгливую до чужих проблем страну. Сам он отдал бы всё ради шанса. Но кому-то это было не нужно и даром. Женщина была странно добра к нему, но люди, которые не ценят шанс, что им даёт это мерзкое до тошноты государство. Как жаль, что теперь он и правда не может тут остаться, не может дать себе этот шанс. Потому, как теперь его ждёт долг.Долг, что он исполнит.Он уничтожит это проклятое место, чего бы то не стоило.Но для этого нужно подготовиться, необходимо всё подготовить, иначе мир лишь посмеётся в свойственной ему манере над его жалкой попыткой отстоять справедливость.На данный момент мальчику нужна только мора. Вода и еда на сегодняшний день была, а значит нужно выбираться отсюда на поверхность. Парнишка решил немного упростить себе жизнь. Пакет открылся, потеряв целостную упаковку под давлением острия складного ножа, а взгляд заинтересованно скользнул в глубь пакета. Мальчику было немного боязно, но от того и интересно узнать, что может дать отбросам Фонтейн. В последнее время мальчик начинал всё чаще погружался в омут своих мыслей, и это болезненно сказывалось на его состоянии. Сейчас же ему хотелось лишь выжить, но тяжесть, что свалилась на маленькое сердце, все страшные воспоминания, словно ржавые цепи, сплетённые из колючей проволоки, овили тело и разум, вонзились острыми шипами, пуская кровь и заменяя алую ярость на ржавый яд отчаяния. В маленьких ледяных зеркалах души начиналась буря. Мальчик протёр глаза рукавом, который за ночь проведённую здесь начал дурно пахнуть, и резко пустил ладошку в пакет. Внутреннюю сторону кисти руки обжёг холод свойственный металлу. Раз за разом запуская руку в тканный пакет мальчишка вытаскивал на пол маленькие шайбочки, продолговатые коробочки и бумажные паки. Доставая из пакета последнюю вещь, мальчик быстро прошелся по ним и пришел к выводу, что его ждёт десяток сюрпризов. Галеты, банки с рыбными и мясными консервами, сухие напитки и несколько видов карамельных конфет друг за другом отправлялись в стёганую сумку. Перед ребёнком осталась только небольшая банка и кусок сухаря. В мгновение, что не хватило даже для восприятия вкуса, еды уже не было. Голод страшной тварью напал на него, и с неведомой силой начал превращать силу воли мальчишки в кровоточащее нечто, что никак не могло встать меж им и едой в сумке. Тварь страшно рычала из маленького живота, и уже уничтожила всё: и мышление и рациональность и эмоции. Застилая глаза белым голодом, отдающим в каждую клетку тела, она словно в плоти ребёнка нашла кукольные нитки, и уже она поднимала руки, почти разорвала дорогую сердцу сумку, выбросила еду на пол и дёргая за ключи от консервных банок, пожирала пищу. Для насыщения ей понадобилось лишить мальчишку всего набора, теперь и воды не осталось. Даже Маркот и мята были сжёваны. Для прихода в себя мальчику потребовалось ещё около получаса. Такой реакции от своего организма он никак не мог ждать. Теперь его жалкая потребность в еде лишила его возможности уйти на поверхность только за деталями. Но сделать с этим уже было ничего нельзя, а потому слизав кровь с разрезанной крышкой одной из консерв губы и языка, мальчик поднял сумку и земли и отправился к выходу в город Кур-де-Фонтейн. Настоящий выход из Флёв Сандра проходил через пассаж Вазари и представлял из себя действительно длинную лестницу. Поднимая глаза к небольшому люку, ****** всерьёз засомневался, не предадут ли его руки по пути к вершине. Но идти через лабиринт, где он мог встретить мадам Камели он отказался бы даже ценой сломанных конечностей. Мальчик обтёр вспотевшие от горячих испарений ручки, выдохнул и резко взялся за ржавую перекладину. Быстро перебирая руками, мальчик преодолел несколько промежуточных этажей. Он остановился на одном из них, отдышался и продолжил подъём наверх. Руки держали хилое тельце весьма и весьма посредственно, но этого хватило, чтобы не собирать себя с нижнего этажа пассажа. Последнее подтягивание и зловонно пахнущая кишка водоочистителя Фонтейна выпустила его на волю. Мальчишка привёл дыхание в норму, прошёл несколько шагов в сторону огромных полотен металла малахитового цвета. Распахнувшись перед ним, двери впустили в помещение поток ледяного воздуха, что приятно обтянул усталые руки, со стекающими каплями холодного пота. Разум подсказал, что лучшим решением для погоды начала ноября в Фонтейне будет что-то лучшее, нежели лёгкий плащ из тонкого вельвета, который остался у него после распределения вещей. Карта в руках, плащ на плечах, и мальчишка уже идёт в направлении станции аквабусов. Сейчас ему нужно было в деревню Пуассон, что славилась рыболовством и созданием деталей. Два в одном, или всё что нужно для его планов. Ноги и руки двигались, но никакого желания двигаться не было. Как будто его тело покинула душа. Он просто шел, несколько раз наткнувшись на проходящих мимо людей и мелюзин, но даже глазом не моргнул. Мимо прошли ступени, мостик, фонтанная группа, остановка аквабуса. Пустыми глазами парнишка нашёл сидение на верхней палубе, а холодный ветер начала ноября жестоко трепал его дымчатые волосы. Постепенно глаза закрывались, а тело лишилось контакта с мозгом.***
‒Мальчик? Мальчик!‒ маленькие ручки осторожно встряхнули его и привели в чувство, а в глазах, восстановивших четкость появилось маленькое существо голубого цвета. ‒М? Да, я слушаю,‒ мысли превращались в грандиозных размеров клубок, где невозможно было найти ни начало, ни конец. ‒Ты себя плохо чувствуешь?‒ кажется, она волновалась о нем. На её лице стояло беспокойство. Она была одета в теплую курточку. В голову резко пришла идея о том, что мелюзины‒хладнокровные существа, и их сонливость сильно зависит от температуры воздуха. Но руки у неё были теплыми. Может те грелки из журналов? А так ли это важно? Вряд-ли. ‒Я в порядке, спасибо. Я кажется уснул, да? Простите за беспокойство, я не хотел. Мы ведь уже давно проплыли деревню Пуассон? ‒Да, конечно. Мы на конечной станции‒ Порт Ромарин, шестьсот метров от Элинаса. Ты проспал свою остановку? ‒ Да, я…‒проморгавшись, мальчишка оглядел вид на остров, прозванный Элинасом, в честь мертвого дракона, что почил на этой земле. Громадный скелет всего лишь в нескольких местах выходящий на поверхность выглядел грандиозно. А в прочем, возвращается до деревни сил не было совершенно, как и желания. Холодно…‒нет, я как раз сюда и хотел. ‒Тебе точно не нужна помощь? ‒Нет.***
По прошествии нескольких дней в запасах мальчика оказалось достаточное количество материалов и припасов для поддержания жизни в ослабшем теле. Приобретая их, он счел себя человеком достаточной морали, чтобы не опускаться до уровня попрошайки. Большую часть из полученного он украл у различных групп Похитителей сокровищ, другую же он находил каждый день возле своей импровизированной кровати. Путем недолгой слежки, стало понятно, что медвежью услугу для Фонтейна оказывали мелюзины, эти маленькие и невинные существа сами не ведали, во что превратятся их подарки. Посчитав свои поиски удовлетворительными в большей степени, ****** обратил свое внимание на небольшую пещеру, в которой и приступил к созданию своего худшего творения. На кожаную оплетку грубыми швами он пристрачивал механизм, запускающий заостренные шипы. Каждый из них мальчик подолгу держал в руках, затачивал об шероховатый кусок гранита. Иной раз мальчик преодолевал в себе желание поговорить с ними, как с лучшими друзьями. Завершив последние приготовления, ****** выдвинулся в сторону своего «Дома».Менее чем за половину дня, мальчик оказался у знакомых дверей. Над Фонтейном взошла луна. Холодный ветер ноября пронизывал до костей, но мальчик даже не обратил бы на это внимания, если бы не злость, что поднималась в нем одновременно с дрожью в руках. Его рука уже потянулась к изящной рукоятке двери, как его кожи коснулось нечто холодное. Смотря в пол, мальчик думал, что его спутником будет только ветер и начинающийся мокрый снег, но это касание заставило его поднять взгляд и обернуться. Этим холодом оказалось худощавое и тонкое запястье, но стоило ****** повернуться, как он увидел, кому оно принадлежало. Перед ним, словно не стояла она, словно и не было тут совсем ничего, лишь жухлая трава и гнилостный запах опавших роз. Но нет. Это была она. Стаяла так, будто ничего не случилось, будто и не она сейчас лежала где-то в земле, такая же холодная, какими стали сейчас ее руки, какой стала ее улыбка. Но это была она. Мира… и она улыбалась ему. Улыбалась как и всегда, но как никогда раньше. Возможно чуть ранее ему показалось бы это пугающим, но не произнеся ни слова она смогла подарить ему ту уверенность, которую он растерял в странствии. Она не сказала ни слова, лишь аккуратно протянула свою ладонь к его и протянула ее к маленькому, звонкому колокольчику, едва покачивающемуся на ветру. Тот издавал лишь тихую трель. Но маленькие ладошки тянулись к цепочке. И вот весь мир озарил ударный звук, оглушивший мальчика. Он вывел его из равновесия, и пытаясь его вернуть, мальчик озирался по сторонам в поисках растаявшего в дожде силуэта, но не найдя его, все понял. Кажется у него осталось всего несколько секунд. Ну что же, пусть будет так.Отсчитывая мгновенья до неизбежного, мальчик трепал перчатку, сокрытую потрепанным плащом. И тут он смог расслышать даже поступь «Матери», даже , кажется, расслышал ее удивленный возглас: « кто там?». Прошло одно мгновенье и дверь распахнулась прямо перед лицом ****** . Вначале женщина даже не заметила его, но опустив голову, пораженно ахнула: ‒О, Архонты! Мальчик мой, неужели это ты? Мальчик с усердием поднял голову и совершенно ясно и по-детски честно улыбнулся: ‒Я вернулся, Матушка!***
Стол украсили три чашки, которые любимая «Матушка» достала из сервиза, оставленного для торжественных случаев. В центре, словно король, стоял, на большой ножке, огромный торт, украшенный взбитыми сливками и фруктами в сахаре. «Матушка» бегала из одного края кухни в другой, выражая крайнее волнение. Сам ****** сидел на стуле, едва покачивая отогревающимися ножками, на его голове было теплое, махровое полотенце, а в руках‒стакан с разогретым молоком. Оно согревало, дарило ощущение дома, давно забытое. «Отец» стоял позади и, подкидывая поленья в камин, внимал бормотанию «Матушки». Идиллия. Наконец, копошение закончилось, и она подошла к столу.Часто моргая, она обратила все свое внимание на мальчика и нежно улыбалась ему. Отряхиваясь, она мягким голосом произнесла: ‒ ******, ты даже не представляешь, как мы рады, что ты нашелся. Мы обратились во все службы, но они не смогли дать нам ответа. Ты пей, пей, отогревайся. Но ответь мамочке: где же Лизи? Вы пропали вместе, и мы так о вас волновались,‒ её молодым лицом полностью завладела гримаса беспокойства,‒с ней сейчас все хорошо? ‒Вы знаете, мы с Лизи пошли в тот день смотреть на звезды, взяли палатки, немного вещей, чтобы не замерзнуть, а вам не сказали, чтобы вы не волновались. На нас напали Похитители сокровищ и они хотели нас ограбить, но одна мелюзина нам помогла, довела до Фонтейна. Там нас не надолго приютили, и Лизи пока что там. Я сбежал, чтобы сказать вам, что с нами все хорошо. Извините, что так сильно напугали. ‒Какое счастье, что с вами ничего не случилось! Я еще успею на вас поругаться, так что давайте просто попьем чаю с тортом! Муж мой, передай пожалуйста нож.Острое лезвие покрывалось белым кремом и все глубже входило в коржи. И вот, кусочек торта отрезан и стоит перед ним в красивой тарелке. Все было белым: и тарелки и приборы, скатерть, салфетка на коленях, глазурь и крем. Но нет. Алый джем вытекал из сжатых коржей, заполняя собой место под тортом. Сам кусок был увенчан клубникой, блестящей от пленки карамели. ****** замер и тиканье настенных часов сменилось тяжким стуком собственного сердца. ‒Это ведь совсем не джем, да? Хихик ♪,‒прошептал знакомый голос из-за виска. Она стала приходить чаще… ‒…совсем не он… Мира наклонилась к тарелке. Обмакнув пальцы, она провела ими по губам. Вкус ее удовлетворил и она обернулась назад к мальчику,‒…и ты попробуй… …нам всем могло быть так сладко сейчас, хах ♪. Её улыбку, полупрозрачную, едва заметную омрачал лишь ярко-багряный след, который так шел ее мёртвенно-бледным губам. В проблеске белого появился красный цвет, а безумный блеск загорелся Бесшумно отодвинув стул, мальчик поправил рукав, из складок которого послышался странный скрежет, и нежно, даже с трепетом и уважением, похлопал «Отца» по плечу. Тот обернулся, и улыбаясь ему, мальчик поддержал упавшего человека. Но все же сил ребенка не хватило, и «Отец» рухнул прямо на пол. Лицо его прижалось к полу, а сквозь шею прошла заточенная спица, со звуком столь механическим, таким знакомым и любимым маленькому механику, словно он в вновь оказался в своей маленькой мастерской и вновь по-маленькому творил. По спице, кажется, не естественно кровь потекла вверх, и тут же капала, создавая интригующее зрелище. Лицо ребенка окропила струя крови, в радужках цвета замершего озера тонула капля крови одного монстра, но он даже не обратил на это внимания. ‒ Я и правда монстр, да, «Папа»? Все мы здесь такие, все-монстры, но я стал сильнее, и на этот раз жертвой буду уже не я… Возможно, что оно так заворожило мальчика, что тот на время выпал из реальности. И пропустил звук с треском разбитой вазы. Кажется, он и мерзкий визг пропустил мимо ушей, и то, как его мир окончательно рухнул. Лишь поняв, что в него полетели те самые приборы и тарелки из сервиза, он смог оторваться от своего зрелища. Его блестящие глаза снова опустели, и в следующий миг он побежал от града посуды. Оббегая стол, он уже перезарядил новую спицу в перчатку и резко выбежав из-под своего укрытия, он бросился прямо на женщину, которая полностью замерла от страха перед этим чудовищем. Кто знал, какие мысли посещали ее в этот момент: это мог быть страх за свою недолгую жизнь, сожаление и горечь о своем решении приютить мальчика в своем прекрасном «Доме», это могла быть и ненависть. И вот, опрокинутая на пол, она лежала, а в следующее мгновенье у ее горла появился острый шип, разрезавший поверхность кожи. Весь дом сотрясся от звука выстрела…но его не последовало. Кажется его творение дало осечку, и дало шанс другому хищнику в этой драке. и в тот момент, как курок вновь был возведен, рука сама рванулась к брошенному на пол ножу дрожащей рукой, пальцы, ломая ногти, вцепились в рукоять. Крик застрял в горле. Он входил так, будто она вонзала его в камень. Тупо, тяжело, до упора. Но тишина заставила пересилить страх. С ужасом она открыла глаза и увидела, что нож вошел ровно по центру, пронизывая мальчику горло. По ее рукам побежали алые струи, а сама она в ужасе отбросила нож, стараясь изо всех сил, что есть мочи в страхе сбежать от раненого волка с победной гримасой на устах. ‒ Кхке!‒ нежное платье из кружева покрылось кровью, и из моря спокойствия и безмыслия выплыла одна‒ не так уж и больно умирать. Разве мог ребенок не улыбнуться в ответ на такие горящие улыбкой глаза? Как мог он не напрячь лицо, выдавая подобие улыбки, на которую мог только быть способен? Жаль, но из его рта вышла только очередная котила крови. Он направил спицу напротив глаза. Курок. Щелчок. Через секунду все решилось... а вот и наш конец, подумалось ****** и захлебываясь кровью, его лицо исказила судорога, искривившая губы в улыбке. Уголки глаз изогнулись в немой смешливости, а из глотки вместе с пузырящейся кровью доносился кряхтящий звук, чем-то напоминающий смех… Словно из глубин водной прозрачной глади, одна за другой стали всплывать теплые мысли "Интересно, сколько офицеров-мелюзин потребуется для расследования? "...надо же, его кровь так похожа на кровь людей, которые его обманули, что они могут слиться воедино. Просто тошнотворно." Промелькнув над ним, словно покрывая первым снегом, Мира присела на колени и с ледяной улыбкой она закрыла ему веки, одобрительно кивая уходящим мыслям. Как странно, их кровь такая же, как и моя ‒Я все сделал правильно…***
Боль, словно кровь развивалась по венам, по каплям отдавая сознание. Попытки хоть на микрон сдвинуть любую часть тела — это удары волн, бьющие по хилому тельцу, не жалеющие сил для отдачи прямо в мозг. Мальчика трясло, как будто он несколько часов без остановки колесил на грузовых лифтах Фонтейна. Калечащая тошнота поступала к горлу, нарастая каждый раз, как с той стороны слухового канала ловился тихий писк. Все кончики пальцев отдавали в тело с таким холодом, что невольно казалось, что жизни в них осталось никак не больше, чем в хрустале или льде, на которые они так походили. Но в голове было пусто. Ни одна мысль не смела загрязнять тот кристальный покой, что поселился в этой маленькой головке с момента свершения порядка. Язык жгло страшной жаждой, казалось, что его за мгновения покидала влага, а её место занимали трещины и царапины. И вот, первая мысль отдалась несносно громкими словами о том, что мальчик уже больше минуты не дышит вовсе. Из горла, что разрывало от любого действия, что и стало причиной подсознательной задержки дыхания, донёсся слабый, полный боли хрип. Боль стала почти непереносимой, но желание дышать было неумолимо. Следующий вдох набирал силу. Но неожиданно в горле словно зародился морской ёж, что острыми, как сталь иглами пронзил горло в сотне мест разом, а ворсинками расчесывал его до крови. Приступ кашля подобрался к горлу незаметно. Горло сократилось, воздух покинул его, и от боли больше вздохнуть не выходило. Кончики глаз окатило жидкостью, с силой режущей их поверхность. Острые слёзы выходили из глаз. Стекали в рот, раня разрезы гортани. Изо рта, сквозь зубы текла холодная кровь. Стекая с израненных губ, она капала прямо на простыни. мальчишку взяли судороги от боли, руки тянулись к горлу. Скулы растянулись до такой степени, что это могло угрожать целостности челюсти. ‒О, Архонты! Ты слышишь меня? Мальчик, тебе нельзя кашлять! Слушай меня! Задержи дыхание,‒слух потерял всякое значение, а потому ребёнок и не подумал выполнить приказ женского голоса. Организм боролся за каждый литр кислорода, и ему было глубоко наплевать на крики вокруг. Одна из рук дотянулись до горла. Не в силах помочь, она без капли сожаления начала расцарапывать воспалённый шов. Насильно она была оторвана от шеи мальчишки, привязана к кровати, а вену слегка кольнуло, так незначительно по сравнению с той болью, что он испытывал прямо сейчас, та осталась незамеченной. Тот яркий свет, что ударил в ясно распахнутые глаза, начинал расползаться и плыть, затемняясь, словно под слоями туши. Ростки боли прорастали в ушах, руках, доходя до ладоней, груди и спине. Силы стекали по внутренней стороне горла, безвозвратно оставляя мальчишку, ведя к смирению. И наступал тот момент, где себя уже не спасти, и мальчик смиряется, больше не бьётся от тряски и судорог, а просто падает на подушки, лишаясь той последней опоры, что держала его торс вертикально. Мозг больше не боролся за жизнь, он принял смерть, не желая замечать одной детали. Горло более не разрывало чесоткой, как и желанием разорвать его на части, лишь бы унять зуд. Воздух снова поступал в лёгкие, даже не вызывая при том боли столь нестерпимой, что хотелось рвать и метать. Отмывая глазницы от голодной до кислорода тушной вуали частыми морганиями, что казались сейчас никак не легче, чем титан его собственного изобретения. И вот, зрение достаточно четкое для того, чтобы рассмотреть высокий белый потолок, верхнюю раму окна с серым пейзажем, чем-то рябящим на его печальном фоне. Возможно это был дождь... От ряби в глазах тошноты снова подбиралась к горлу, как кошка цепляющая острыми когтями дерево, неминуемо его раня. Стало холодно. Мальчика сильно передёрнуло остаточной судорогой, а дрожь начинала отплясывать на его теле, пробирая до косточек. Руки сами потянулись к телу, желая укрыть и согреть. Но ни одна из предполагаемых конечностей не смогли появиться в ожидаемых местах. Одну из них обожгло холодом, что мог исходить лишь от металла, а вторая горела, кожа явно была стёрта от чрезмерного желания разорвать горло. Повторная попытка также не увенчалась успехом. Обе они упали безвольным грузом на постель. ‒Что, ещё чешется? Не отвечай, я увеличу дозу. ‒?-, в глазах тёмных, как молоко и горьких, как сахар, но хранящих вечную печаль стоял вопрос, он же повис немым грузом над всей комнатой, словно желая пожрать всё свой страшной неловкостью. ‒Ты можешь говорить, но тебе нельзя кашлять, икать, трясти шеей. Говорить тоже нежелательно, но эта мадам весьма настырна, так что тебе придётся немного потерпеть. Я омою тебе горло, уберу сухость. Открой рот,- рука женщины нежно коснулась подбородка и потянула вниз. Губы разомкнулись и от них потянуло липкой от крови на губах, болью. В горло по каплям поступала вода. Приятно не было от слова совсем, но эта процедура казалась такой необходимой, будто без неё не жить мальчишке на свете. И момент, когда боль сменилась на нечто приятное, когда жидкость приносила спасение от жажды, вода перестала поступать. - Тебе больше нельзя. Тебя может вырвать, а твоё горло этого не выдержит. Дозы антибиотиков после операции могут вызывать тошноту, головокружение и ещё несколько симптомов. Постарайся не напрягаться сильно, никуда не ходи без нашей помощи. Теперь вы, Мадам. У вас 10 минут, не более того,- на лице медсестры показалось тяжело скрываемая неприязнь в сторону женщины, что мальчик увидеть не мог. ‒Да как вы смеете?! Неужели вы не понимаете, что он сделал, как вы можете его жалеть?! Да вы от него ничем не отлич... ‒Меня очень мало волнует, что он сделал. Сейчас он‒больной, изможденный до ужаса ребёнок, к которому я испытываю только сострадание. У меня здесь лежала "Призрачная Роза", и мы помогли ему, потому что мы спасаем людей. Моя работа‒ставить на ноги, каждого, кому это нужно. Это ваша задача‒судить его. Считаете, что преступники не люди и что они не нуждаются в помощи? Вы занимаете свою должность по совершенно странной причине. Я вас оставлю, если у него начнётся приступ, я сразу зайду,- последние слова прозвучали уже из-за громко хлопнувшей двери. В палате ледяным туманом, встала тишина. С трудом мальчику удалось повернуть голову в направлении женского голоса, проводив его взглядом. из головы мальчика тут же вышли все мысли: где он, кто это был, и даже мысль о том, что он в палате не один. Всё, что на данный момент могло его занимать‒это остужающий холод во всех частях тела. Так, стараясь активно не двигаться, он пытался натянуть на себя тонкое полотно белой ткани цвета порошка, при взгляде на которое глаза начинала грызть зубастая боль, выжигая последнюю влагу. Громкий кашель с левой стороны прервал его попытки. Превозмогая полное отсутствие сил, ребёнок решил обратить внимание на этот грубый, требующий отклика жест. Голова, словно на шарнирах огромной каменной и очень не поворотливой статуи, скрипела болью, осыпаясь крошкой только зажившей раны. Взгляд выражал нижнюю степень заинтересованности, можно было предположить, что на месте дамы, которой следовало провериться на астму из-за крайне частых позывов к кашлю, не было ничего. Но ****** открыл глаза и то, что в них отразилось явно не было чем-то, что могло обрадовать израненную душу этого маленького человека. Женщина сидела на гостевом стуле, одета была не в пример строго всем, кого он когда-либо видел: на секунду в голове пролетела мысль о пытке обувью, что перестала подходить по размеру лет шесть назад. Её руки, крепко державшие какой-то блокнот явно тряслись. Из-за тремора у женщины раз в пару секунд очки спадали на нос, и она очень быстро их поправляла. Игра в молчанку начала наскучивать, и парниша решил, что сон — это наравне с водой‒ необходимость жизни. Но в момент, когда мальчик решил дать волю векам, комнату озарил нервный, грубый голос: ‒Я- представитель палаты Ордали. Я собираю информацию по твоему делу,- тот сухой, безжизненный тон, которым она прикрывалась от него, мальчик вряд ли забудет. Она его боится. Смотрит, как на монстра Бездны, что по случайности носит кожу ребёнка. А почему она его боится? А, ну да... ‒Ответь мне на вопрос: назови своё имя. Ответ на этот вопрос‒ это единственное, что осталось с ним. Его единственная правда. Его единственные оковы, что держат его здесь. Если он лишится его, то станет ли он свободен от этого кошмара? Уже никто не способен на такое чудо. ******... Так были подписаны его книги, так его звали Аарон и Мира. Так его звали "Матушка" и "Отец". Так его звала Лизи. Так его звали все те, кому больше нет места в его жизни. Так звали того, кто нёс на себе бремя. Бремя, что пожирало его душу кусок за куском. То, что лишало его человечности. Кто он теперь? Монстр или жертва?Старательно игнорируя женщину, ребёнок осматривал стену за ней. Как оказалось, стул "милой" женщины стоял от него никак не меньше, чем в 3 метрах. А ведь его рука прикована наручами к перекладинам кровати. Там находилась раковина, над ней было зеркало. Глаза медленно шагали в его направлении, но дотянувшись до собственного отражения, всё тело впало в ступор. Волосы встали дыбом, а кожу покрыли мурашки. Веки распахнулись, зрачки вжались в радужки цвета мёртвой воды. Серебро, что должно было отливать благородным сиянием, сейчас было залито густой кровью. Маленькие руки были по локоть измазаны в ней. Лицо, уши, глаза, одежда и постель,- всё было в густой, дурно пахнущей гадости. От страха ребёнок быстро переместил взгляд на ладони. Теперь и они были полны крови. Капли плазмы стекали по горлу, обжигая тело алым пламенем. Он‒монстр, но те, кто будут его судить никогда его не осудят. Им легче скрыться за его хилой душой, находить сотни оправданий его преступлению, они ведь хотят, что бы и их пожалели, когда они отринут человечность. Как только они меня оправдают, я сам всё закончу. Не позволю такому монстру жить на свете. Я восстановлю порядок, чего бы это не стоило. Еще раз взглянув на своё настоящее отражение, и увидев в его глазах, из которых текут кровавые слёзы, ободрение, мальчишка решил. Он не умрет с этим именем. Тот ****** умер в том доме с теми людьми, отринув помощь тех людей. А он умрет, как тот, кто напугает грязь в людях, тот, кто заставит их поразмыслить о своих действиях. В голове мгновенно начали пролетать мириады разных имён. В газете, что он просматривал было одно. Странное, оно принадлежало некоему мужчине, что умер по собственной глупости, пытаясь отравить жену. И хоть оно ему и не нравилось, больше ничего в голову не приходило. Оно явно лучше, чем ******.Его молчание затягивалось, что можно было сказать по женщине, что нервно крутила ручку в руке. ‒Ризли,- та хрипца, что появилась в голосе после травмы так сильно контрастировала с образом побитого жизнью щенка, что ввела в ступор как его обладателя, так и женщину из палаты. Немного помолчав, она выплюнула в него: ‒Суд над тобой пройдёт через шесть дней, двадцать третьего ноября, в двенадцать ровно. По прогнозам врачей, в этот день ты сможешь сам ходить. На этом всё,‒уже понимаясь сказала она. Почти вылетев из палаты, она даже не попрощалась. но ему было плевать.***
Реабилитация проходила успешно. Перенеся несколько операций, Ризли смог наконец-то встать на ноги. «День 1: пациент Ризли. Поступил экстренно с диагностированной резаной раной гортанно-трахеальной области. Рана нанесена бытовым ножом, затронула голосовые связки, серьезное повреждение сосудов, близких к сонной артерии. «Кажется мальчику действительно плохо. Он пытался кричать» Ход операции: нож извлечен, проведена остановка кровотечения, частичное сшивание поврежденной стенки гортани, извлечение сгустков крови из дыхательных путей, окончательная обработка, наложение бинта…» Рубцовая ткань только-только начала покрывать разрезанные голосовые связки и при любой попытке произнести хоть что-нибудь, у мальчика расходилась рана и начиналось кровотечение. «День 2: нет значительных изменений. Пациент находиться в отделении интенсивной терапии...» «Его взгляд… он смотрел только в стену, но я чувствовала, что он видит меня насквозь» «…День 3: осмотр зафиксировал удовлетворительное состояние пациента. Также предполагается образование рубцовых образований и дальнейшее заживление в прогнозе на это потребуется около 3 месяцев. Есть вероятность изменения голоса без возможности корректировки в будущем.» Купировать боль приходилось препаратами апсинтиона, из-за чего периоды сонливости сменялись наркотическим сном с кошмарами. «Возможно я умру,‒ подумал Ризли. «Он спит так долго… будто уже не проснется» «…День 4: Общее состояние удовлетворительное. Последовала необходимость применения сильнодействующего обезболивающего на основе апсинтиона. Соответствующее предписание получено и одобрено к применению главой клиники. Замечены побочные эффекты: увеличение продолжительности сна и снижение его сегментарности. Общее состояние сонливости, не значительно, не требует корректировки дозы...» «он едва дошел до окна, опираясь на костыль, возможно…мне кажется или он считает каждый шаг? Мне следует поскорей идти домой. Этот ребенок пугает меня…» Разумеется, из палаты его никто не выпускал. Если не считать моменты помощи от медсестер и осмотры врачей, час за часом, день за днем, он находился в одиночестве. И все чаще его посещали видения. Как во сне, так и на яву. Несколько попыток разбить зеркало не увенчались успехом. И ему пришлось смириться с тем, как наблюдает за ним этот незнакомый человек. Но стоило в голове полыхнуть вопросом «Кто ты?», как фантом, окроплённый кровью тут же испарялся, не оставляя и следа. После этого становилось так спокойно… «Он пытался разговаривать со мной? Нет... не со мной, сам с собой. К черту! Сколько можно следить за ним! Еще немного и я свихнусь окончательно!» «…День 5: пациент испытывает сильную тревогу, а так же возможно галлюцинации, ведения, предположительно из-за влияния апсинтиона. Не требует корректировки. Пациент смог подняться на ноги, совершить небольшую прогулку по палате. Снизить интенсивность посещений до минимума. Оставить тревожную кнопку в палате…» Неотвратимо приближался день суда. «…День 6: Пациент Ризли. Физическое состояние стабильно, позволяет провести транспортировку. Невозможность говорить обязывает палату Жардинаж предоставить адвоката. Рекомендации: нахождение врача в зале суда, последующая диагностика, наблюдение за состоянием гортани. Психическое состояние требует конвоирования в соответствии с протоколом для обвиняемых с риском аутоагрессии. Протокол для незначительных нарушений, диагностика на долгосрочное влияние препаратов на психику. Запрос на предоставление наручников и сопровождения одобрен. Копия — в суд. Копия — в Палату Жардинаж.»***
Тяжелые двери Дворца Мермония распахнулись, не потревожив звуком, впуская внутрь холод и бурю снежинок, так и оставшихся втоптанными в ровные ковры со стриженым ворсом. Это произошло уже четвертый раз за час, и пусть другим работникам это не причиняло раздражения, но, даже находясь в самом дальнем кабинете, один человек все же страдал. С самого утра его настрой был подпорчен идеально сложенной пред ним папкой, внутри которой кратко и ясно были изложены подробности нового дела. Уже как пару лет к нему на стол не попадало дел, где главным подозреваемым был ребенок. И разумеется, папка бы никогда не оказалась него на столе, будь это акт простого хулиганства или кража. Но это были не они. А убийство. Хладнокровное, жестокое, кровавое. Единственный выживший‒ребенок, он же‒ главный подозреваемый, повредил горло в ходе борьбы и долгое время не сможет разговаривать. Количество улик поражало: вслед за этим делом были открыты новые о насильственном удержании и продаже людей, убийства, с целью выгоды и многие другие. Погибшие, судя по уликам, организовали транзит детей, собирая брошенных сирот, растили их, а после продавали через посредника. И эта схема работала прямо у палаты Жардинаж под носом. Если это не провал системы, то Юдекс даже не знал, что же вообще можно считать провалом. Больше половины дня эта папка наблюдала за ним, пока Невиллет не стал уверен окончательно: это дело не будет разрешено с ним, в качестве судьи. Посредник палаты Ордали, услышав четкий отказ, остолбенел. — О чем вы говорите, месье Нёвиллет? Слушанье по делу состоится во второй половине дня, уже приглашены присяжные заседатели, а так же зрители и даже госпожа Фурина будет присутствовать. Вам ли не знать, судья уголовного суда ушел в неоплачиваемый отпуск, и я не думаю, что мы еще его увидим так что вы остались единственным судьей по уголовным и тяжким преступлениям. Кто если не вы проведет это заседание? Вы можете назвать мне причину вашего отказа? Перчатки на аккуратных пальцах натянулись подобно струнам, что вот-вот должны были порваться от напряжения. Однако сами пальцы лишь слегка сжали листы картона сшитые меж собой. — Разумеется, у меня есть причина. Мальчик неспособен излагать свои мысли, действия адвоката могут быть некорректными. Он, пережив все это, не может быть полноценным участником процесса. Его молчание не может служить доказательством вины, это лишь следствие увечья. Также, судя по медицинской карте, у мальчика наблюдаются странные симптомы на подобие галлюцинаций. Подобные обстоятельства стирают грань между реальностью и полученной травмой. Я не собираюсь заниматься инсценировкой правосудия. Я просто не имею права проводить заседание в таких условиях. Необходимо дождаться частичного восстановления голоса ребенка и провести психологическую экспертизу. Я считаю это необходимым. Удивление украсило лицо посредника. Но секунду спустя, он вернулся к вежливой улыбке и произнес: — При всем уважении, месье, вы излишне притязательны. Первичная диагностика вполне доказывает относительно стабильное состояние подозреваемого, в том числе и ментальное. Если же вы считаете необходимым услышать версию событий от ребенка, мы вполне можем расщедриться на лист бумаги и перо, он может изложить все на бумаге. Адвокат же зачитает это вслух. При соблюдении этих условий, мы можем рассчитывать на ваш визит в зал суда сегодня после полудня? Полагаю у вас более нет причин отказаться. Ответ оказался весьма убедительным, однако это совершенно не успокоило внутренних волнений Невиллета. Но стиснув зубы, он с трудом, тихо отзывался: —…Я прошу прощения за свое поведение. Мое решение было неразумным и отняло у вас много времени. Я выполню свою работу. Активно размахивая руками, посланник даже не заметил как опрокинул перо со стола Юдекса. Тот лишь молча попытался схватить его. Как только предмет оказался у него в руках, Нёвиллет слегка сжал чистый кончик в пальцах. Острый наконечник прошел сквозь ткань перчатки и слегка поцарапал подушечку. Это было мелкое, ничтожное насилие. Первое из многих, которые предстояло совершить сегодня. —Рад слышать. На этом позвольте я вернусь к своим обязательствам, наш единственный юдекс. —… Стоило дверям закрыться, а тишине, столь им любимой, наконец наступить, как Юдекс почувствовал давящую боль в висках. Отведя взгляд от папки, он захлопнул ее и устремил глаза к окну. Люди внизу играли и веселились, лепили снеговиков и сражались на снежках. Им было не известно, как выглядят на фото пустые глазницы найденного, полуразложившегося трупа ребенка, которого нашли по карте, найденной в личных вещах мальчика. И этот пустой взгляд не выходил из памяти судьи. Для жителей это станет лишь сезонной страшилкой, ведь они верят в него, в эталон справедливости. Но что он смог сделать, чтобы защитить этого ребенка? Он оказался бессилен. И может потому что этот мальчик таковым не стал, сейчас Невиллет так тосковал по прошлому.***
Театр постепенно наполнялся людьми, галдящими и тут и там, вздыхающими и ойкающие друг другу, в очередной раз перетирая косточки редактору первой полосы утреней газеты «Де Фонтейн», в которой, как показалось публике, было ужасно все: цвета, выбранные для обложки, что составляли из себя непонятное месиво белого с зеленым; шрифт, не выражавший всей трагедии сегодняшнего «героя сцены», как его нарекли молодые барышни. Изо всех концов театра доносились реплики «бедный ребенок», «жертва обстоятельств», « система его подвела». Вообще-то главным предметом спора осталось содержание колонки. Указанный помощник криминалиста высказался о деле и ходе расследования, удостоверил граждан в подлинности улик, но совершил фатальную ошибку: назвал мальчика преступником. Это подняло такую бурю возмущения у граждан, что утреннему отделению «Паровой Птицы» пришлось уйти на обеденный перерыв на два часа раньше. Не отбредшие спокойствия люди массово направились к коронованному знанию Эпиклеза, чтобы узнать обо всем из первых уст. Первые зрители уже завели беседу с небезызвестной госпожой Фуриной. С недовольством, они все же проявляли уважения и с нетерпением спрашивали её об исходе суда. Та с присущей ей легкостью и элегантностью, что называется "творила интригу". Сливаясь с толпой и став ее предводительницей, Фурина Де Фонтейн заняла свое место напротив скамьи обвиняемого. Гоготание не стихало до тех пор, пока люди не увидели его: главного виновника торжества. На секунду зал словно стал пустым, но в тот же миг взорвался гамом, исходившим от каждого человека в зале. Ризли шел спокойно, жандармы не держали его под руки, и лишь наручники сковывали запястья. Может он и не мог говорить, но совершенно точно не оглох. Подобно провидцу, мальчик мог предугадать реплику каждого присутствующего, даже не смотря на него, словно читал книгу с крайне предсказуемым сюжетом и картонными героями. Когда его посадили на скамью подсудимых, наручники сняли, отделив его от той части балкона, где предстояло стоять его адвокату. Адвокату дьявола. И вот он здесь, в предпоследней точке своей жизни. Все в этом зале было покрыто липким сочувствием, и такой же липкой кровью. Да и сам он был в ней по уши. Можно даже сказать, что вся она шла от него. За его шагами оставались багряные, размытые следы, запачкавшие все ковры с аккуратно причесанным ворсом. Возможно из никогда уже не отстирают. С его рук постоянно капали мелкие капли, опадающие мелкими брызгами. Но душила его не алая кровь, подбирающаяся к горлу, а возгласы толпы, слившейся в один прилипчивый, дурнопахнущий ком. Глаза застелила пелена, мальчик постарался абстрагироваться от шума, но выходило плохо. Еще мгновение, и он бы наверное зарычал, разрывая горло, но… стало так тихо. Словно разом, каждый из сидящих приобрел тот же ком, что и Ризли, и не смогли раскрыть рта. Проследив за взглядами многочисленной толпы, мальчик понял, куда они устремлены. Понял и обомлел. Теперь образы доброго мужчины из приюта, человека, сопроводившего его и Лизи до остановки, а так же человека, в которого он врезался в больнице стали единым. И к ним присоединился еще один. Единственный, кто не был в крови, кто остался чистым. Мальчику осталось лишь закрыть глаза и тихо усмехнуться про себя. Мог ли в этом жалком театре остаться такой человек? Нет, таких больше нет. Закрыв глаза, мальчик так и не увидел удивление в глазах судьи, но он узнал его. За последний месяц они встречались трижды. И каждый раз ребенок был другим, но встретить его здесь, на скамье подсудимых, замешанном в подобной истории было…щемяще больно. Но повторив жест ребенка, судья предал голосу уверенности, а глазам‒холода. — Я, Юдекс Кур-де-Фонтейна, Нёвиллет, объявляю заседание о слушании дела подсудимого Ризли открытым. Есть ли у присутствующих вопросы относительно проведения данного заседания? Небольшая пауза. Стылая тишина. В общем, как всегда. Судья тихо вздохнул и с привычной, выученной за годы, но вымученной и наигранной сейчас суровостью в голосе продолжил: — В таком случае, как Верховный судья Фонтейна, я возьму на себя ответственность восстановить последовательность событий. Если у участников судебного процесса будут вопросы мы постараемся достичь понимания… —Попрошу адвоката подсудимого занять место рядом с подзащитным. Так же на заседании будет присутствовать врач. Это требование больницы, а так же мое требование… для начала, нам необходимо услышать сторону обвинения. Её представляет Палата Ордали, в частности офицер, пожелавший остаться анонимным. Его показания зачитает Жандарм Пастер, прошу вас. До Ризли доносились лишь отдельные клочки фраз, написанных в явном страхе. «Услышал крик…«…Дверь не заперта…«Три тела…«двое со спицами, а мальчишка с ножом в горле«…еще дышал…скорый аквабус с …помощью «Так вот как я выжил» Выслуживание долгих показаний свидетеля сменилось на заунывное объяснение жандармом очевидных фактов: так-то так, нашли перчатку с самодельным механизмом, выпускающем спицы с большой скоростью. Диаметр спицы подходит к диаметру держателя. В доме обнаружены следы борьбы. Наша позиция такова: подсудимый проник в жилье и совершил акт убийства из мести. Данный вывод основан на вещах подсудимого в которых обнаружили………… Вскрылись подробности…Детей Предположительно, по состоянию ран….…Органы Рабство, включая сексуальное… Каждое слово проскальзывало в мозг, поднимая в памяти ил воспоминаний, но тут же пропадало, не позволяя осознать носимый ими смысл. Они просто умирали, сгорали. А сам Ризли отрешенно писал на листе. Стоило первому часу заседания закончиться, так же как и быстрому перерыву, а судье вновь занять свое место, как мальчик постучал в стекло окошка, соединяющего его и адвоката и протянул тому несколько листков, исписанных по-детски черканым почерком. Там было все: каждая подробность, о том, как погибли его жертвы, и даже на ложь Ризли не скупился, описав, как и с каким удовольствием, коего никогда не ощущал, он лишал их жизни. Адвокату лишь оставалось прочитать текст вслух. Всего три с небольшим минуты понадобилось адвокату, чтобы прочесть все. Зал затих, но Нёвиллет не дал публике насладиться этой моральной дилеммой и твердо спросил: —Господин Ризли, можно ли это считать чистосердечным признанием? Прошу, кивните головой, если это так и помахайте из стороны в сторону‒если нет. Ризли кивнул. —Понятно…суд примет это во внимание во время вынесения приговора. —Как же так? Как смеешь ты прерывать сей чудесный спектакль! ты- преступник и в то же время благодетель,— Леди Фурина подорвалась со своего кресла. подбегая поближе к балконным ограждениям,—Каждого из всех здесь захватила твоя история, каждый здесь желает найти ответ в своем сердце! Мой дорогой Юдекс, твоё холодное, устрашающее, заунывное лицо вынуждает подозреваемых самых брать на себя всю вину. Я покидаю этот цирк.—и действительно, выражая максимальное разочарование, она покинула зал заседаний вместе с парой фанатов и репортеров. Некоторое время адвокат продавливал смягчение наказания вплоть до домашнего ареста, убеждал и без того убежденную публику в отсутствии выбора у мальчика. Но по прошествию нескольких часов, каждый в театре ждал решения Нёвиллета. Справедливости ради, решения машины Оратрис никто не ждал, ведь еще не разу не случалось разногласий в решениях этих двоих. Мысли Ризли же находились совершенно в другом мире. Он знал, что скажет судья, знал, что зал одобрит его решение. Если бы он мог говорить, наверняка прокричал бы во весь голос: «Смотрите на меня. Ваш удобный грешник. Ваша жертва. Вы сейчас будете рыдать, говорить о травме, о несчастной судьбе... и отпустите. Потому что так проще. Потому что осудить меня — значит признать, что ваш мир сгнил настолько, что дети становятся палачами. А вы не готовы это признать. Вы вынесете мне приговор жалости». Нёвиллет тоже знал, что произнесет, он уже решил, каким будет решение. Поднявшись со стула, он подошел к трибуне своего места и начал оглашать свой приговор: —как верховный судья Фонтейна, я должен вынести свой вердикт. господину Ризли было предъявлено обвинение в убийстве двух человек. Основываясь на предложенных фактах стороны обвинения, а так же учитывая доводы стороны защиты я признаю господина Ризли…виновным. Слова Нёвиллета упали в море, подобно камню, в море разрушенных надежд и всеобщего ожидания. Публика не успевает опомниться и прийти в себя, как из ее центра становиться слышен шёпот. «Это же ребёнок!», «Но он жертва!», «Не может быть...». Зал не может сопоставить образ хилого, забинтованного мальчика с сухими юридическими терминами: «предумышленное», «хладнокровное», « на срок в 10 лет». Шёпот перерастает в гул. Кто-то вскакивает с места. Дамы прикладывают платки к глазам ‒но это слёзы не за Ризли, а за разрушенную иллюзию. Они пришли увидеть театр: несчастного сироту, которого великодушно простят. Они хотели поплакать и почувствовать себя добрыми. Вместо этого им показали зеркало: да, этот ребёнок ‒ убийца. Да, система, которую они восхваляют, создала его. Их возмущение ‒ это ярость на Нёвиллета, который разрушил красивую сказку и заставил их увидеть неприглядную правду. Когда гул стихает, в зале повисает новый, более страшный звук ‒тишина отчуждения. Взгляды, которые минуту назад были полны жалости, теперь осторожны, отстранённы, даже брезгливы. В их глазах Ризли в этот момент окончательно превращается из «жертвы системы» в «другого», «монстра», «решенную проблему». Общество с облегчением отворачивается от него.***
Ризли показалось, что он не расслышал. Что шум крови в ушах, возгласы толпы, все что угодно не дало ему расслышать, но читая по губам он все понял. Он понял каждое слово, их порядок, как они шли друг за другом и какой смысл обрели. Напряженные. Подтянутые к голове плечи тут же расслабились, как не делали этого уже много дней. Все страхи, все то злорадство исчезло. Пропало без следа. Растворилось в нем. Он не пожалел меня, не сделал из меня жертву. Они хотели лишь потешить собственное самолюбие, но он не поступил также. Он поступил справедливо. На его лице появляется выражение нечеловеческой, ледяной ясности. Слёз нет. Есть только лёгкая, едва заметная тень улыбки в уголках рта, которую заметит только Нёвиллет. Это улыбка человека, который наконец-то услышал правду, какой бы страшной она ни была. Его взгляд поднимается и встречается со взглядом Нёвиллета. В этом взгляде нет вызова, нет ненависти, нет мольбы. Есть молчаливое признание. Почти благодарность. «Ты — единственный, кто отнёсся ко мне серьёзно. Ты сделал меня реальным». Жандармы застегнули на его запястьях наручники, и попросили следовать за ними. Ризли шел спокойно, не выдавая признаков сопротивления. Но он обернулся, перепугав жандарма шедшего следом, но Ризли смотрел не на него. А на Нёвиллета. И лишь глазами он выразил всю свою благодарность за этот честный приговор. «Этот приговор‒это дно. Я так долго падал, но теперь у меня есть почва под ногами. Мы отомщены.»
Примечания:
Дорогие читатели, не забудьте оставить отзыв! вам-не сложно, мне приятно. все в плюсе. о чем угодно: авторский язык, ваши эмоции, советы, уместная критика или пожелания! каждая ваша буква в почете.
