по ту сторону двери

Занятия в колледже заканчиваются поздним вечером. Несколько студентов, готовясь к экзаменам, усердно досиживали последние часы перед закрытием, чтобы успеть дописать картины. Бора возвращается домой вымотанной и усталой, предвкушая выходные в обнимку с банкой пива и романтической дорамой, закутавшись в тёплый пушистый плед, чтобы спрятаться от на редкость холодной осени. Поднимаясь по лестнице, она думает, что заказать на ужин, теребит ключи в ладони — и замирает, её тело будто врезается в невидимую стену на скорости тысячи километров в час. Ключи громко падают на каменный пол. Звук застывает, а эхо ритма сердца оглушает. — О?.. — приглушённый вкрадчивый голос раздаётся в повисшем молчании. Бору пробирает мурашками. — Ты тут?.. Как? Напротив Боры в уродских громоздких леопардовых тапочках стоит вполне себе реальный призрак прошлого, одетый в самую простецкую домашнюю одежду, взъерошенный и сонный. Боре требуется несколько секунд, чтобы просто прийти в себя, чтобы только потом втянуть в окаменевшие лёгкие холодный воздух и приложить все усилия, чтобы не задохнуться. Она сглатывает скопившуюся слюну, поднимает подбородок и встречается взглядом с удивлённым взглядом девушки, которую Бора когда-то любила. — Шиён, — глухо выдыхает Бора, язык тут же ощущается порезанным на множество ранок, только от нескольких давно забытых вслух букв. В ушах стоит шум, но Бора выдерживает удары, раз за разом, прячет дрожащие ладони в карманы длинного плюшевого пальто, и смотрит на Шиён настолько упрямо, чтобы убедить не только её, но и себя — всё хорошо, эта безумная встреча ничуть не разрывает напополам сердце. — Что ты тут делаешь? — продолжает Бора. — Я первая спросила, — её голос звучит растерянным и глухим, тёмно-карие от тусклого потолочного света подъезда глаза суматошно мечутся туда-сюда, осматривая и изучая. Бора тихонько хмыкает. Шиён потерялась в моменте, Бора — не тронутый ветром океан. Это непривычно. — Я здесь живу, — ответив, Бора ловко — насколько позволяет одеревеневшее тело — поднимает ключи с пола. Она ощущает на себе пристальный взгляд Шиён и не позволяет себе даже на крошечную секунду потерять контроль и поддаться эмоциями. — И… я. Вроде как, — Шиён крепче прижимает к себе ведро с торчащим оттуда чёрным пакетом. — Вроде как? — тон получается нечаянно слегка издевательским. — Они закрывают мусорку вечером, кстати. Последние дни там кто-то постоянно копается. Бора наслаждается тем, как без того потерянная Шиён теряется сильнее. Она переминается с ноги на ногу, закусывает изнутри щёку и уводит взгляд. Это всё позволяет чувствовать превосходство. Контроль. Последнего не хватало в жизни слишком сильно. — Вот, значит, как, ладно, — Шиён кивает, — буду иметь в виду. — Прекрасно, рада за тебя. Шаг с лестничного пролёта. Ноги немножко дрожат, но ничего, терпимо. Бора старается пройти мимо и не задеть застывшую Шиён даже краешком своих разрозненных атомов. Когда они равняются, Бора ненароком — честно! — кидает взгляд через плечо и чувствует слегка уловимый аромат мускатного ореха. От знакомого запаха скручивает живот. Ей оставалось лишь четыре метра. И Бора не выдерживает, переходит на поспешный полубег, вонзая ключи в скважину с третьего раза, чтобы, столь же очевидно сбегая, заползти в полутьму собственной квартиры и оглушительно громко захлопнуть несчастную дверь. \ Бора приземляется коленками в пол и ударяется лбом об стену. Сумка плюхается рядом, из кармана выпадает телефон, а её собственная сущность словно смывается в очень грязный общественный туалет. Блять! Ей показалось? Ей не могло показаться! Бора прекратила видеть фантомный силуэт Шиён всюду и везде пять грёбанных лет назад, когда отскребала разорванное в клочья сердце от кафеля университетского этажа, где они расстались. Она трепетно и долго залечивала себя, понемногу, совсем медленно, и только последний год позволила наконец-то уговориться на свидания (которые, конечно, были возмутительно провальными), только последний год прекратила видеть треклятую Шиён во снах. И теперь она здесь. Прямо, сука, через стену, какой-то херовой шуткой оказавшись по соседству в огромном, наполненном городе. Бора надрывно скулит, упёршись лицом в холодную стену, шероховатость чешет кожу, позволяя словить связь с настоящим. Ей так отвратительно плохо. Она хочет проблеваться, либо же вмазать Шиён по её преступно красивому лицу тем самым пластиковым ведром, которое она испугано прижимала к груди по-прежнему мягкими руками. Боже, блять! Бора ныряет в сложенные собственные ладони и сворачивается растерзанной птицей, упираясь спиной в стену, а локтями в колени. Она не может прекратить поток мыслей. Думает, что Шиён с годами хорошеет, как французское вино. Думает, что Шиён нелепа и чудесна со своими панк-рок волосами, этими фиолетово-розовыми. Думает, что её глаза, как и прежде, затмевают галактику, а голос сводит с ума. Боре физически плохо, её терзает и рвёт. Она даже не может нормально отдышаться, словно всё ещё бежит километр за километром, а за ней по пятам те самые чувства глупой влюблённой дуры, той, которая любила девушку-катастрофу настолько отчаянно, что в какой-то момент потеряла себя. Это непростительно, насколько Бора заболела болезнью, от которой — она клялась — вылечилась несколько лет назад. Это очень грустно. Это невыносимо, блять, печально. Она должна была из этого вырасти. Она была обязана. Она клялась себе и другим, что всё то — в прошлом. Почему же сейчас так… чертовски… больно?.. Стук в дверь. Дыхание и сердце затихают как по команде. — Хей, Бора?.. — совсем тихо, совсем мягко, совсем осторожно по ту сторону железной преграды. Кто вообще стучится, если хочет, чтобы ему открыли? Кто, вообще, по-щенячьи царапается в дверь, будто это можно услышать? Бора слышит, потому что сидит вплотную. Бору бесит, что она не смогла укрыться в глубине квартиры, чтобы игнорировать её. Она мнимо ощущает тяжёлое дыхание через несколько сантиметров металла. Внутри всё снова сводит: волнение и блядское трепещущее ощущение от осознания, что Шиён по ту сторону двери. Шиён не нажимает на звонок, не стучится вновь, будто не хочет, чтобы её заметили. Но Бора знает, что она всё ещё там и ждёт. И почему-то Бора, на подкашивающихся тонких ногах, лениво встаёт, чтобы открыть дверь. Щелчок. Тишина. Натужное дыхание. Глубокий вдох. Бора кладёт потную ладонь на ручку, нажимает и… Её глаза успели привыкнуть к темноте квартиры, и она щурится, когда сквозь дверную раму на порог падает бледно-жёлтый свет. В этом ореоле грязного солнца Шиён кажется почти смущённой, какой-то даже трогательной с голыми покрасневшими худыми коленками. Бора насильно отдирает взгляд от безопасной зоны и возносит глаза, чтобы посмотреть на чужое лицо. Шиён неловко улыбается, её взгляд всё так же суматошно бегает по всему телу Боры, и она открывает сухие пухлые губы, чтобы что-то сказать. Бора не даёт ей возможности. Она поднимает ладонь, этим жестом воздвигая между ними высоченную стену. — Я не хочу это обсуждать. Я не хочу тебя видеть. Окей? — Это грубо, — тонкие брови ползут выше, лёгкое возмущение в тенях век. У Шиён открыты ключицы, и ещё в её ушах блестят колечки серебра. — Мы как минимум должны… Ну, не знаю? Сказать друг другу привет? — Ты серьёзно? — из груди вырывается лающий смех. — Блять, Шиён, ради всего святого, ты однажды исчезла из моей жизни и, будь добра, не менять направление. Поэтому, ну, не знаю, иди нахуй? В эмоциях Шиён взрывается такое неистовое возмущение. Она округляет глаза, кривит губы, и Бора не дожидается, что она сделает или скажет — она, вполне красноречиво, захлопывает дверь перед носом бывшей девушки, чувствуя ликование. Вот так вот. Бора выдыхает. Ей очень срочно нужно напиться. \ Утро субботы начинается примерно в три часа дня. Через два часа в небе начнёт проклёвываться кровавый осенний закат, а все нормальные люди через три часа уже отдыхают с друзьями в баре. Бора окончательно просыпается в четыре. Она долго смотрит в потолок. Делает вылазку за таблеткой аспирина и стаканом холодной воды. Снова смотрит в потолок. На тумбочке вибрирует телефон. Её глаза всё ещё прикрыты сонной полудымкой, головная боль усиливает эффект, но она всё равно читает имя с экрана телефона, прежде чем ответить на звонок. (Отчего-то её дурные предчувствия вовсе уверены, что та-самая-катастрофа через стену попытается связаться ещё раз, пусть подобная навязчивость никогда не была её чертой). — Доброе утро, — у Боры отвратительно хриплый голос, прерывистый и скрежещущий. Последствия нескольких выглушенных подряд банок ледяного пива и открытого настежь на протяжении всей ночи окна, только чтобы выветрить забредший пряный и жгучий запах мускатного ореха. — Воу, — Юхён, в отличие от Боры, звучит бодро, звонко и весело. — На кого ты вчера орала? Бора грустно усмехается. — Ты что-то хотела? — Пригласить выпить. Минджи приехала в город позавчера, и мы решили встретиться. Знаешь, посидеть, как раньше. Может быть, получится дописаться до Юбин. — Минджи тоже приехала? — Бора удивляется. — Да… Подожди, в смысле «тоже»? — Забей, потом объясню, — она не способна прямо сейчас рассказать про встречу с бывшей, а вживую определиться со словами будет проще. — А почему Минджи приехала? Надолго? — Понятия не имею. Мы с ней… Не то чтобы… Ты знаешь. — Мхм. Да. Точно, — после одиночной пьянки шестерёнки в мозгу работают со скрежетом. Но даже так Бора ухитряется разобрать в голосе надуманно радостной Юхён нотки печали. — Ага… Ну, так что? — Во сколько встречаемся и где? \ Призрак прошлого потревожил настоящее. Прошедшей беспокойной ночью Бора металась во сне по кровати, задевая ногами пустые банки, и на утро — лишь размыто способна вспомнить то, отчего неистово тянет в груди. Она ощущает себя разбитой. Ей хочется заплакать, но причины плакать нет, а Бора — она уверена — не настолько слаба, чтобы рыдать теперь. Спустя пять лет. Это большой срок. За пять лет можно умереть, жениться, завести собаку или переехать жить на Аляску; но всё, что сделала Бора за пять лет, это хрупкими нитями зашила сердце, избегая острых игл, как какая-то проклятая принцесса из сказки. Она договорилась с Юхён встретиться в восемь у бара и перед встречей опустошённо пялилась в стену, сидя на кровати, не доставая ступнями до холодного от осеннего ветра пола. Она зачем-то пыталась вспомнить. Не то, что было тогда, а то, что снилось. Сон казался болью и утешением. Чем-то, в чём она нуждалась. Но перед сном она была непростительно пьяна для преподавательницы искусства, поэтому всё, что настойчиво лезло в голову, — пятно фиолетового вихря и дрожащие в несказанных словах губы, которые Бора когда-то могла позволить целовать. Бора надеется, собираясь в бар, что встреча поможет развеяться, проветрить голову, выплыть из бездонного океана собственной печали. Солёная вода затапливает её. По щиколотки вчера, по голень сегодня. Она делает глубокий вдох — «всё в порядке». Она чистит зубы и выплёвывает солёную воду. Ей нужно прийти в норму: составить рабочий план на неделю, спланировать встречи, заняться подготовкой художественной выставки. У Боры нет времени думать о бывшей. Она взрослая, она больше не сопливая студентка, у которой дрожали коленки, когда она слышала, как Шиён пела. Тем не менее, она слышит — как Шиён поёт. — Бора! Привет. Ты опоздала, — Юхён выплывает из приглушённого света, вставая из-за столика напротив барной стойки. Она лезет обнять Бору. Бора не реагирует. — Что она тут делает? — её голос дрожит, она мелко дрожит, не в силах пошевелиться. Бора глядит вперёд, куда-то в центр единственного яркого пятна в баре, жёлто-красного, несколько метров, темнота до её света, и она — на сцене (где же, блять, ещё), микрофон в руках, рубашка расстёгнута на три пуговицы, закрытые глаза, короткие ресницы, песня из её рта, гитара, струны по сердцу, резонанс в ушах. Бора выдыхает, забыв дышать, и спрашивает опять, шипя, переходя на грубый рык: — Что она тут делает?! — А? — её неподдельное удивление Бора ловит краешком глаза, не в силах отвернуться. Юхён кидает взгляд назад, хмурится и мягко берёт Бору за предплечье. — Слушай, это типа… Сюрприза?.. — Отвратительные у тебя сюрпризы. Это ненавистно, как застыло жалкое сердце. Шиён всегда была прекрасна на сцене. Пять лет спустя — она по-прежнему внеземное великолепие, а Бору топит океан. Свет сверкает на её медовой коже, золото обжигает глаза, горло сухое, ладони влажные, земля под ногами уходит глубже, глубже и глубже, и всё это уже совсем не смешно. Боре нужно сбежать до того, как красота Шиён запудрит голову (опять), заставит потерять себя (опять), вынуждая делать что-то совершенно безумное — опять. Голос Шиён манит песней сирены, Бора пересчитывает в голове цифры, в животе ураган, океан наступает волнами, угрожая унести на самое дно. Шиён поёт на сцене в освещении софитов, прекрасная, и Бора вожделенно любуется ею снизу; очень знакомо, очень больно, очень неправильно. Она выдергивает руку из захвата Юхён и пятится назад. — Какого, блять, чёрта, Юхён?! Зачем она тут, почему ты мне не сказала? — злобы в голосе не осталось, лишь скомканное желание сбежать и совсем немного отчаяния. Юхён пожимает плечами слишком рассеяно, будто Бора на ровном месте закатывает истерику. Беспомощно обернувшись на стол, где, столь же удивлённые, сидят Минджи с Юбин, Юхён смущённо бормочет: — Бора, прекрати, ну?.. Мы хотели встретиться всей компанией. Шиён тоже наша компания. Прошла целая вечность, — она почти хнычет, — тебе пора уже остыть. Пойдём, все тебя ждали. Всё действительно — истерика на пустом месте. Вечность? Да. Бора должна успокоиться. Музыка утихает. Шиён приоткрывает глаза и в тот же миг находит своим полусонным взглядом горящий от эмоций взгляд Боры. Они смотрят друг на друга. Взволнованные, удивлённые, далёкие друг от друга, в полутьме, на свету. Секунда, две, три… Шиён улыбается. Уголок губ ползёт вверх, и Бора чудовищно пугается, соль разъедает кожу на ногах, и она прыгает назад, как раненая дикая кошка. Юхён тянет к ней руку, пытаясь поймать, но Бора извивается, увернувшись, и бежит к выходу, ощущая остаток слишком знакомого голоса где-то очень глубоко, въедающегося в тело хуже цианида. \ До дома она добирается в тупом смятении. Несколько десятков минут Бора бесцельно шатается по вечерним заполненным городским улицам, нехотя вспоминая каждую прогулку с прохладной рукой Шиён в своей. Мысли сводят с ума, не давая момента на передышку. У незнакомки Бора просит сигарету и зажигалку — она не курила с первых курсов университета (Шиён ненавидела вкус и запах табака), но у неё сильный тремор ледяных рук, беспокойная душа и совсем ужасные мысли Дым оседает в горле, душит, горчит, лезет в нос и заполняет собой туман в голове. Не становится лучше, становится терпимо. И лишь после того, как Бора, безумная, теряется в большом городе, сгорая от давно похороненных чувств, окутанная резким табачным запахом, оседающим на пальцах, всё в том же паническом ужасе она кое-как вызывает такси. Ей очень страшно. Она давно забыла про… неё. Давно начала жить своей жизнью. Это, блять, слишком нечестно. Та девушка-катастрофа появилась на несколько минут, перевернула абсолютно всё, просто существуя рядом. И Бора, кое-как вернув самообладание, должна со всем этим дальше как-то жить. В квартире холодно и пусто. Переодевшись, закутавшись в свитер и плед, Бора устало падает на диван, зарываясь лицом в мягкие подушки. Она кричит — подушка забирает половину звука, сдавленный беспомощный крик. Может, если они поговорят, станет лучше? Бора не будет воспринимать её призраком прошлого, не будет думать о ней той. Может, она её разочарует. Может быть — Шиён повзрослела и стала нудным человеком, что никогда не пропускает завтрак и следит за рынком недвижимости. Но нудные взрослые не выносят мусор вечером; это ведь плохая примета. Их расставание было громким и ужасным. Как взрыв — одной секундой уничтожает всё. После такого люди ненавидят друг друга. И Бора ненавидит её, и никак не может забыть их крепкие объятия. Шиён всегда обнимала её, наваливаясь всем телом, и сгребала в охапку длинных сильных рук, чтобы прижать к груди, чтобы поцеловать в волосы. Еле-еле сшитое нитями сердце чертовски больно разрывается на куски, когда Бора вспоминает запах порошка с одежды и щекочущее ощущение меж рёбер, когда Шиён просто-напросто была рядом. От этих мыслей не сбежать, когда причина живёт через стену и незнамо зачем крошечно улыбается, нечаянно встретившись взглядом со сцены в баре. Боре не хватает любви, и, может, поэтому, она не способна выпустить Шиён из своей головы. Она ведь вспоминает, как была счастлива?.. И это не даёт покоя. Ей просто нужно отвлечься и сходить на свидание. Раздаётся мелодия звонка. Бора не намерена вставать, чтобы найти телефон. У неё прогресс в страданиях. И предчувствие совсем гадкое; в такой момент не позвонят, чтобы помочь. Мелодия заканчивается. И, издеваясь, начинается вновь. Боре не дают побыть в своих мыслях, и она зла, она раздражена, она на грани и планирует на звонящего громко накричать. Телефон обнаруживается на полу у дивана. На экране ярко-ярко во тьме квартиры (почему она постоянно в темноте?) имя её ужасной — оправданно — подруги. Кричать на Юхён не хочется, но и говорить не хочется тоже. Звонок обрывается. Юхён снова звонит. Бора не умеет игнорировать людей — Шиён наоборот настолько ловко забывала о существовании других, что изредка это пугало, но чаще бесило. Бора встряхивает головой. Никаких мыслей о ней! Хватит. Ну, правда… Пожалуйста, хватит. — Юхён, — недовольно чеканит Бора. Она переворачивается на спину, прикрывает глаза рукой — кожа всё ещё пахнет сигаретами. Может, если она накурит квартиру и подъезд, Шиён съедет раньше, чем Бору выселят. — Бора, — тревожно и виновато отвечает Юхён. — Ты… добралась до дома? — Нет. Нашла наркопритон и спряталась, чтобы меня не нашла самая ужасная подруга. Юхён громко и протяжно выдыхает. — Я почти поверила. — Значит, ты ещё хуже. — Ну, Бора! — Юхён звучит каким-то побитым щенком, и Бору это совсем немного веселит. — Прости. Мне стоило тебе сказать. Я, просто… Не подумала, что тебя это заденет. Ты же сама говорила, ну, что, ты — всё. Точно-точно её разлюбила. — Я не люблю её! Жжёт лицо, огнём пылают лоб и щёки. Бора закусывает губу и пытается отогнать смущение. Юхён по ту сторону подозрительно молчит, и Бора говорит сама, чтобы убедить, потому что она правда, она — да. — Это не из-за… любви. Я не хочу её видеть. Всего лишь. — …Хорошо, Бора. Как скажешь, — она хочет сказать что-то ещё, Бора чувствует. — В любом случае, я… Я не знала, что вы теперь живёте вместе. — Мы не!.. — Рядом! — мгновенно исправляется она. — Я хотела сказать «рядом». Шиён сегодня рассказала, и я поняла, что поступила по-свински. — Слабо сказано. Бору по-прежнему режет, когда её имя произносят вслух. — Ну, так что?.. Ты не хочешь поделиться, что происходит? — Я не планировала скрывать. Понимаешь, я увидела её вчера, — мысли некстати разбегаются, — вчера! И… И… Я не знаю. Это сложно. Тем более, сегодня… Уф… Послушай, Юхён, я правда хотела обо всём рассказать, мы бы выпили, я бы поплакала на твоём плече, но, наверное, я не хочу говорить об этом вовсе. — Не заставляй себя, — понимающий, мягкий голос Юхён. — Мне достаточно знать, что ты в порядке, хорошо? И что не злишься. — М, да, хорошо. Спасибо. Не злюсь. У Боры дрожит подбородок, будто она готовится плакать. Она вытирает горячими запястьями щёки, глаза, удерживая океан. Вода забирается за свитер. Обволакивает горячее тело. Бора тонет, захлёбывается, возле уха чужой шёпот говорит хорошие вещи, и она не в порядке. «Всё хорошо, Юхён». Отвечает она. «Конечно, не сделаю глупостей». Затухший, приглушённый, у Боры в горле булькает вода, и она кивает, «Да, не переживай, всё просто случилось неожиданно». Кровь на языке, прокушенная губа, соль засыхает на щеках. Бора запускает ладонь в каштановые волосы, тянет пряди, болью приходя в себя — Юхён говорит что-то, ей в ответ что-то отвечается. Бора податливая и на всё соглашается, мычит «угу» в динамик, в какой-то момент Юхён взаправду верит, гудит, болтает, рассказывает обо всём, с чем с ней поделились в встрече и плавно соскальзывает на тему: — О, хочешь узнать, как поживает Шиён? От нескольких слов сковывает позвоночник и хрустят кости. Бора мямлит неразборчиво в ответ, что-то похожее на «давай». У неё кружится голова, в ушах шумит океан, словно к уху прислонили ракушку. Последнее, чего хочется в одинокий тёмный вечер накануне рабочей недели, послушать про счастливую и нормальную жизнь бывшей, но Бора соглашается, её сердце громко шумит в груди, запертое, раненое. Шиён вызывает привыкание. Бора вывела из крови всю её давно, но она забралась вновь, близко, вплотную, не давая дышать. О ней хочется услышать — столько же сильно, сколько забросить в тёмный угол чердака как пыльную коробку с детскими фотографиями. Бора уже согласилась, и Юхён, возбуждённая встречей со старыми подругами, не задумывается, что человека можно не забыть за несколько лет. Юхён немного пьяная, она верит. Старается отвлечь, распаляется, говорит. Бора слушает, держа ладонь у сердца и обещая себе не рыдать всю ночь. — Шиён вернулась в город несколько недель назад! Она жила год у родителей, когда её выселили… О, кстати! Она уже записала три альбома, ты представляешь? Мы же с ней не общались, ну, да… Хах, и она! Всё ещё идёт к мечте. Круто, скажи? Наступает пауза, Бора понимает, что должна ответить: — Ага, круто. Телефон прижат к уху, ушная раковина больно изгибается. «Она не бросила музыку, — думает Бора. — О чём её песни? Возможно, хотя бы одна обо мне?». Тяжесть в груди невыносимая слишком. Душевные муки самые болезненные — от них не избавиться таблетками. У Юхён нескончаемая речь, она рассказывает одним большим предложением без точек и запятых, на одном дыхании говоря всё. Бора не понимает, чем вызвано желание посвятить её в каждый кусочек чужой жизни, совсем далёкой, по-настоящему чужой. И она не хочет спрашивать, у неё нет на такое сил и смелости. Если начнёт спрашивать, с языка неминуемо соскользнёт «она спрашивала обо мне?» и любой ответ неминуемо продолжит крушить возведённую плотину, которая даже теперь не спасает от волн. И Юхён говорит, что Шиён работает в каком-то магазине неполный день, продаёт виниловые пластинки или видеокассеты, она не помнит; говорит, что Шиён подрабатывает моделью (как иначе, её красота слишком красива, чтобы оставаться в обычном мире), что не хочет в актёрство, это не для неё, что не ожидала соседствовать с Борой и… — Она говорила про меня? — затаённым шёпотом, вопрос — тайна. Не то же самое. Немного по-другому. Чуточку безопаснее. — А? — Юхён выплывает из транса, возможно, она выпила больше нужного, возможно, её зацепило присутствие Минджи, и ей разговор о ком-то ещё нужнее, чем Боре — она не признается себе никогда — узнать про Шиён. — Про тебя? — Да, про меня. — Ну?.. Немного. Только спросила, почему ты ушла и рассказала, что вы оказались соседками. — Её это удивило? — нет, замолчи, не копай яму. — Аэм?.. Удивило? Не знаю. Она казалась… как всегда? Ты же знаешь Шиён, она скрыта на эмоции, по ней сложно понять. — Да, — удручённый вздох, — я знаю. — Так вот… — А ты ей ничего про меня не говорила? — яма по пояс, океан за шиворотом, влажная земля похоронит и облепит, скрыв ото всех. Бора напрягается — она не хочет знать, но она задала вопрос. — Немного, — для Юхён в этом нет ничего необычного. — Сказала, где ты работаешь, что у тебя всё схвачено и всё, вроде как. — М. Понятно. «Хорошо —, думает Бора, — потому что у меня всё взаправду схвачено, просто ты выбила из колеи, я не какая-то несчастная брошенка, тоскующая по тебе пять грёбаных лет». Вопросы иссякли, Юхён продолжает — Шиён, оказывается, ничуточки не изменилась, она всё так же странно красит волосы, одевается, как панк из нулевых, немного безбашенная и совсем не думает о будущем. Сделала тату, свела несколько, перенесла операцию, сломав руку, очень по всем скучала — и ждёт в гости. Да, кстати, — в самый последний момент решает нужным дополнить Юхён, будто до она не была достаточно уверена, — Шиён уже восемь месяцев встречается с какой-то девушкой, ради которой приехала в город. — Её зовут, если я правильно запомнила, Минджон, они прямо любят друг друга и… — Мне пора спать, Юхён. — О, уже? Воу! Мы так долго говорили. — Да. Пока. — Конечно! Пока-пока, нам потом может… Бора сбрасывает звонок, не давая Юхён договорить. Она убирает телефон. Встаёт с дивана. Нужно сходить в душ, умыться, выпить ромашкового чай и… В холодильнике несколько банок пива, в самом дальнем углу кухонной тумбочки забытая пачка сигарет, оставленная кем-то из друзей-знакомых, Бора сгребает всё — падает на пол и начинает смеяться. Да, конечно, у Шиён кто-то есть. Бора трясущимися руками поджигает сигарету, тянет дым, закашливается, подавляя приступ смеха, открывая банку и проливает пену на линолеум. — Прошло ведь пять лет, — под нос бубнит Бора, стряхивая пепел туда же, где разлилась лужа, — почему меня это вообще удивляет? Тебе нравится кого-то любить. Тебе это даёт вдохновение. Почему же мне?.. Так ревностно больно? Что может быть хуже встречи с бывшей? Ответ: узнать, что кто-то её настоящая, потому что ты её бывшая. Ещё хуже? Да: у тебя не на месте сердце, дурацкие сны и слишком много чувств, ты одинока и не можешь встретить кого-то другого, настолько особенного, как та, которая давно, очень давно — давно не твоя.