по ту сторону двери

Воскресенье проходит беспокойно и тихо. Бора всеми возможными способами загружает голову мелкими бытовыми делами, не притрагивается к выпивке, отгоняя желание начать глушить соджу. Время на слабость ушло. Впереди насыщенная жизнь, которая по-прежнему тут и есть. Ничего не изменилось. Она убирается после вчерашнего мини-срыва и выбрасывает пачку сигарет. Бора жалеет об этом, когда выходит из дома в магазин. Закрывая дверь, она ненароком ползёт взглядом вверх, цепляясь за жёлтый стикер. Приклеенный чуть выше уровня глаз. Приклеенный будто той, кто — чуточку выше. Не успев повернуть ключ в замочной скважине Бора застывает и пялится на жёлтое пятно. Обычный клочок бумаги удивляет её непозволительно сильно. И только спустя несколько минут, наполненных тупым изумлением, Бора медленно тянется к стикеру, трогая острые углы пальцами. Внутри всё трепещет — и лишь на мгновение Бора позволяет себе просто чувствовать. На жёлтой бумаге кривым и размашистыми почерком написано: «Не знаю, почему ты так злишься, но мне жаль, что бы там ни было. Поговори со мной, как-нибудь». Её по-детски неряшливый почерк Бора узнает всегда. Шиён никогда не умела писать красиво: у неё не хватало терпения, «какая разница, как выглядят буквы, если всё понятно». И Бора, застревая в непривычной тишине подъезда, уже никакими разумными доводами не способна объяснить себе, почему ей так отвратительно волнительно знать, что Шиён, вернувшись со встречи, прицепила чёртов стикер к её двери, молчаливо оставив в покое. Это плохо. Слишком опасно. Давняя болезнь развивается быстро. Захватывает тело — волнами, накрывая с головой и перекрывая доступ к кислороду. Кое-как Бора вырывается из транса. Она вбирает в лёгкие воздух, шумно, долго, напоминая, что ноги на земле, а не погружены в солёную воду. С мягким шуршанием клочок жёлтой бумаги прячется в ладонь. Бора сминает стикер, так, чтобы никогда не прочесть написанных слов. Правильно. Гони прочь. По пути к магазину она выбрасывает послание в ближайшую мусорку, но облегчения не ощущает.        \        Впервые, вернувшись на работу после выходных, Бора счастлива быть в художественном классе и по десятку раз исправлять картины студентов. Понедельник не ощущается тягостным, наоборот, радостным освобождением. Нет времени думать, грустить, раз за разом прогоняя в голове воспоминания глупых ночных сообщений Шиён, которая никогда не могла уснуть вовремя. К обеденному перерыву Бора вертит в руках телефон, думая, насколько хорошим решением будет зарегистрироваться в приложении для знакомств. Ей до одурения хочется сходить на свидание и понять, что вокруг миллионы приятных людей. Но она давно не школьница, тем более не студентка — и это слишком несуразно, сидеть в приложении, в котором постоянно зависают её студенты. И вдруг она вспоминает. Про одного стеснительно преподавателя истории, который уже полгода смотрит на неё, неловко выпрашивая свидание. Бора о нём забыла, потому что, ну, правда, он был слишком нормальным, слишком хорошим, подозрительно милым, они болтали на корпоративах и впечатления он не оставил. У Боры постоянно голова забита работой и чем-то дурацким, она даже не думала о налаживании личной жизни. Однако… Теперь это кажется срочной потребностью. Совершенно неэтично давать шанс человеку, которого ты хочешь использовать как отвлечение. Но. На войне все средства хороши, так ведь? К концу дня Бора уже сомневается, ведь она не настолько обезумела, чтобы взаправду использовать людей как вещи, но, как подарок вселенной, Марк появляется из ниоткуда, на день раньше вернувшись из отпуска. Он заходит в кабинет искусства, чтобы забрать какие-то бумаги. Студентов осталось немного, комната полупустая, погружённая в приятную тишину, и Бора, сидя за столом, решается окликнуть парня. — Здравствуйте, Марк-сонбэним, — голос звучит зажатым и очень неуверенным. С папкой в руках Марк останавливается, обернувшись, и на его лице расцветает совершенно мальчишеская улыбка. — Здравствуйте, сонбэ. — Вы раньше вернулись, — продолжает Бора, на этот раз вернув голос в норму. — Что-то случилось? — Ох, что вы! Я потребовался в университете, поэтому забежал на денёк пораньше. — Приятно знать, — это всегда было так неловко?.. Бора смотрит на радостное выражение лица Марка и вновь теряет уверенность. Бред. Это всё — плохая затея, зачем насильно толкать себя к человеку. — Что ж, тогда, до встречи. — Да, сонбэ, увидимся. Марк вежливо кланяется и неспешной походкой удаляется из кабинета. Бора остаётся за своим столом, румяная от смущения, чертыхаясь от абсурдности собственных мыслей. Намного отвратительнее не просто страдать из-за присутствия вернувшейся Шиён, а из-за неё пытаться в кого-то влюбиться. Оставив студентов, Бора тихонько выходит на улицу, нашаривая в кармане пальто сигареты. Утром она не смогла себя остановить от покупки новой пачки. Совсем нехотя. Ей нужно хоть чем-то занять свой рот, чтобы не творить глупости. Запрятавшись в отдалённом углу на парковке, Бора, как какая-то мелкая преступница, курит, унимая тремор рук. Прошло всего три дня, конечно, ей будет сложно. Но никто не предупреждал, что в это «сложно» — будет входить каждый, блять, шаг. Шуршание листьев за спиной заставляет напрячься. Бора судорожно тушит сигарету об ограждения и испуганно оборачивается через плечо, молясь, чтобы её не заметил охранник. Но позади себя она обнаруживает подкрадывающегося мягкими шагами Марка, с непринуждённой улыбкой на губах и блестящими воодушевлением глазами. — Это вы, сонбэним, — выдыхает она. — Надеюсь, вы никому не расскажете. — Ни за что, — тихонько смеётся он. — Не стоило выбрасывать, — указывает он на окурок, валяющийся возле ног, — я не против. — Не думаю, что мне стоит делать вас соучастником, — Бора неожиданно для себя вторит тихому смеху. — Я неплохо справляюсь с этим сам, — подмигнув, Марк выуживает из кармана электронную сигарету и затягивается. Сладкий дым долетает до носа. Почему-то улыбка всё ещё держится на лице Боры. — Неужели это место какое-то тайное убежище курильщиков? — О, да. Мои студенты вечно сбегают сюда, думая, что никто не увидит. Бора хмыкает, затягивается тишина, вместе с дымом второй сигареты. Над головой шумят от ветра листья. Они молчат, и молчание не кажется неловким. Взгляд Марка мягкий, но настырный. Бора чувствует, как он мельком поглядывает вбок, не подходя ближе. Ей по-прежнему неуютно от бушующих мыслей. Марк выглядит каким-то сказочным принцем: у него красивое лицо, выразительные глаза и подтянутое тело. Он вежливый, он осторожный, ненавязчивый, прямо идеальный главный герой романтического фильма. И Боре, если совсем честно, немного идеальности как раз не хватает — слишком надоело сходить с ума от эмоциональных срывов и проводить вечера в самозабвенном смятении. Ком в горле никак не уйдет. Настойчиво удерживает на месте ощущение чего-то противоестественного. Неправильного. Будто даже её попытки сблизиться с Марком — преступление. Но Бора гонит те мысли подальше, потому что последнее время её подсознанию нельзя доверять. Марк первым начинает беседу. Ничего важного, светские разговоры, обычные коллеги. Бора поддерживает разговор, честно пытается увлечься, тянет на губы насильную улыбку, вынуждая себя казаться простым человеком, ничем не обременённым, не мучающимся сомнительными чувствами к той, которая должна была исчезнуть пять лет назад. Бора себя заставляет — и это уже звоночек, но что ещё остаётся?.. Они прощаются, Марк уходит таким довольным, что Боре физически тошно. Перед уходом из университета Марк приглашает Бору на свидание. «Вы не против сходить в одно местечко, там подают очень вкусную рыбу?». Бора соглашается.        \        У Марка опрятная и солидная машина чёрного цвета, просторный салон, чтобы Бора могла держать дистанцию, смотря в окно и поддерживая ленивую беседу. До обещанного ресторана машина доезжает за несколько минут. Марк придерживает дверь, позволяя Боре осторожно выйти из салона, перепрыгнув лужу от недавнего ливня. Становится проще, когда они заходят внутрь: с одной стороны стола Марк, с другой Бора, взвинченная и превосходно отыгрывающая роль идеальной главной героини романтического фильма. Они смеются, Марк рассказывает про отпуск, про то, как гостил у родителей, как младший брат ошпарил его кипятком, как он рад вернуться в город. Боре нравится его слушать: у него приятная, правильно поставленная речь, он не говорит много, не говорит мало. Преподаватель истории более не кажется занудным и скучным. Пусть парень выглядел, как списанный с обложки, весь зализанный, ухоженный, в дорогой однотонной одежде, на самом деле он милый, забавный и приятный. Когда приносят еду, Бора взаправду расслабляется в чужой компании и забывает о ней. — Вы пойдете на Хэллоуинскую вечеринку? — интересуется Марк. — Я пока не решила, — намного проще разговаривать, когда руки заняты едой и взгляд можно опустить в тарелку. — У меня много забот из-за рождественской выставки. Мои студенты… Немного рассеянные, знаете? К зиме постоянно нападает творческий кризис. — Думается мне, это проблема всех студентов, — с его лица не спадает полуулыбка, и Боре взаправду интересно, он всегда такой или просто рад её компании. — Пожалуй, вы правы. А вы — пойдете на вечеринку? — Только если костюмы не обязательны. — Не любите наряжаться? Вау! Эта рыба и впрямь очень вкусная. Бора замечает, как рука Марка на мгновение дёрнулась, будто он хотел накрыть своей большой ладонью ладонь другую. Но не стал. Бора этому благодарна, если к ней притронутся сейчас — она вскочит и убежит, перепугавшись. Пока что можно делать вид, что они просто коллеги, решившие по-дружески провести вечер. — Я рад, что вам понравилось. А насчёт наряжаться… Мне это не подходит. Я немного, — он показывает на своё тело, проводя руками сверху вниз, — не предрасположен к смене костюмов. Особенно, когда костюмы странны и экстравагантны. Я в них выгляжу, как ученик младших классов, которого заботливая бабушка одела в строгий костюм. Нелепо, так бы я сказал. — Я почему-то не хочу вам верить, — смеётся Бора. — Я не встречала людей, которым бы не шёл ни один костюм. — Ох, тогда я вас удивлю, — Марк делает шуточный поклон, как актёр после выступления. Он почти не притронулся к своей еде, но выпил второй стакан воды. Вероятно, он волнуется? Боре приятно. Именно этого хотелось от свидания (дружеской встречи) — понять, что она всё ещё прекрасна и есть люди, которые будут стараться ради неё. На одной девушке-катастрофе мир не заканчивается. Это первое проявление слабости за вечер; мысли о ней возвращаются неспешно, и Бора уже слышит в ушах океан. Она подзывает официанта и просит бутылку соджу, встречая изумлённый взгляд Марка. — Мне срочно захотелось выпить, — мягко оправдывается она, — надеюсь, вы не против? — Совсем чуточку. Завидно, что не смогу выпить с вами — мне ещё вести машину. — О, это действительно ужасно, — усмехаясь, Бора ненароком пропускает в тон шуточную издёвку. Марк не обижается. Лишь улыбается чуть лукавей. Когда приносят соджу, Бора мгновенно приободряется. Последними остатками разума она отговаривает себя, не заказывает токпокки, чтобы не спровоцировать океан. — А если предположить, — начинает Бора, — что вам обязательно нужно во что-то нарядиться, что бы вы выбрали? — Хм. Интересная задачка. Может быть… Монстр Франкенштейна? Он собранный из кусков и заранее несуразно-безобразен. Мне такое подойдёт. — Вы слишком строги к себе. От выпивки Бора веселеет, щёки и шея покрываются румянцем, тело становится чертовски лёгким. Марк с другой стороны стола глядит на неё взглядом трогательного щенка. Это подстёгивает Бору впустить в голос немного флирта, отдаться моменту. В этом нет ничего неправильного и мерзкого. Бора всегда флиртует просто так; возможно, не стоит делать это с коллегой на первом свидании (дружеской встрече), но никого нет, чтобы её притормозить. Вечер заканчивается на приятной ноте. Марк помогает Боре надеть пальто, Бора пьяно пошатывается, разморенная и приятно-уставшая. Марк не даёт шанса оплатить половину счёта — молча делает сам, прощается с персоналом и приоткрывает Боре дверь на выходе из ресторана. Он действительно слишком хороший, и если бы не бутылка соджу, Боре стало бы стыдно. Но… Всегда есть какое-то «но». Потеряв бдительность, Бора скользит рукой по влажным поручням, и нога не находит опору в виде ступеньки лестницы. Бора плашмя падает на землю. — Сонбэ! — голос Марка неподдельно беспокойный. Его руки горячие и крепкие. Он мигом подлетает к Боре, помогая встать, придерживает за талию и взволнованно дышит на ухо. — Вы в порядке? Не сильно ушиблись? Бора тихонько и хрипло смеётся, хватаясь за широкие плечи парня. Он выше её на две головы. Пьяная Бора втихую млеет из-за этого. Ей всегда нравилось быть с теми, кто выше; это внушало чувство защищённости и безопасности. Марк, дрожа, бережно держит пьяную Бору в своих руках, тревожно заглядывая в её лицо. — Вы… Вы ударились головой? От него пахнет дорогими духами и шерстью. — Нет, нет, я в порядке, извини, если напугала, — их лица очень близко. Бора закидывает голову, чтобы смотреть в глаза — и её ничуть не смущает близость, в отличие от Марка, на лице которого цветёт краска. — Т-точно? — Да, конечно. Я смеялась от иронии. Вечер был слишком приятным, чтобы закончиться столь же приятно. — А! — он краснеет ещё сильнее. — Вам понравилось сегодня? — Смертельно. — Сонбэ! Бора смеётся, хлопая Марка по плечу. Нога болит, пульсирует, и Марк помогает Боре добраться до машины, сесть, пристегнуться. Весь путь он кидает на неё взволнованные взгляды, виновато поджимая губу. Этот инцидент показал парня с более привлекательной стороны, чем весь ужин: заботливый и милый. В груди разливается тепло — Боре впервые стало не тошно, ей впервые Марк понравился, без надобности заставлять себя видеть в нём нечто хорошее. Возможно, идея не настолько ужасная, как казалось. Добравшись до дома Боры, Марк действует по той же схеме: открывает дверь, подаёт руку, поддерживает за талию, позволяет опереться на своё плечо, по-юношески безбожно краснеет от их близости, бормоча что-то заботливое. — Сонбэ, не подумайте, что я спрашиваю из каких-то нехороших побуждений, но вы… Живёте на каком этаже? — Пятый, самый верхний. — А лифт в вашем доме?.. — Нет. Марк тяжело вздыхает. Бора не может опереться на ногу и стоит только благодаря чужому крепкому плечу, но она уверена, что доползёт до квартиры, просто потратит на это в три раза больше времени, чем обычно. В их доме по какой-то непонятной причине лифта никогда не было. И раньше это не казалось проблемой. Дополнительная нагрузка, не так ли? Ко всему цена за аренду небольшая. Собравшись с духом, Бора открывает рот, чтобы попрощаться и поблагодарить за сегодня, но не успевает. Марк, подумав несколько мгновений, заранее извинившись, с лёгкостью поднимает Бору на руки, отрывая от земли. Бора громко и возмущённо кряхтит. — Марк! — она забывает про формальности. — Что вы!.. Поставьте меня! — Сонбэ, вашей ноге лучше лишний раз не напрягаться, — его голос чёткий, уверенный, а лицо красное, смущённое. Ради приличия Бора пытается вырываться, но Марк держит её крепко и уже идёт к подъезду. И Бора смиряется. Во-первых: ей правда больно, и она начинает бояться, что не просто повредила ногу, а вывихнула. И во-вторых: это приятно. Честно. Бора пьяная (она всё списывает именно на это), податливая, размякшая, а чужие руки какие-то чересчур бережные, такие, что им доверяешь. Под руководством Боры, Марк доставляет её до нужной двери — ему слишком просто удаётся нести её на руках, — помогает достать ключи, отпереть подъездную дверь и без отдышки поднимается вместе с Борой по лестнице. — Вы что, занимаетесь спортом? — тихонечко бормочет Бора, она во всей этой ситуации ощущает себя каким-то хрупким сокровищем, и её эго это приходится по вкусу. — Да, каждую неделю. И теперь понимаю, что не зря. Действительно сюжет романтического фильма. В квартире Бора вдоволь посмеётся над этим, не представляя, куда дальше двигать эти не-отношения, а пока что, она смиренно сидит в объятиях, вдыхая запах духов с ворота водолазки. И она заранее понимает, чем обычно заканчиваются такие эпизоды в фильмах; точнее — в обычных, это всегда смущённый смех и беглое касание рук и губ на прощание. В этом — фокус смещён, потому что Бора хранит под своей кожей болезнь. Внутри пульсация, предчувствие, некоторое предвкушение. Она знает, боже, она прекрасно знает, что обязана увидеть Шиён прямо сейчас. Это будет клише, но это будет правильно. И. Да. Она её видит. Когда Марк переступает последнюю ступеньку, именно ту, где Бора недавно в пятницу уронила ключи, встретив леопардовые тапочки и удивление на сонном лице, взгляд цепляется за хаотичный ворох фиолетово-розовой причёски, кожаную чёрную куртку и ярко-красную помаду на пухлых губах. На этот раз — их вдвоём встречает ещё более сбитая с толку Шиён, что стоит напротив своей двери, шумно копошась в замочной скважине ключами. Марк не замечает заминку, ему наплевать, он лишь нежно интересуется: — Сонбэ, куда доставить карету? Бору эта ситуация не просто радует, она от неё в диком восторге. Потому что Шиён умеет контролировать эмоции, и когда её застают врасплох, не давая времени прийти к обычной себе — это очень редкое зрелище, достойное награды. И награду Бора получает в виде безмерного внутреннего ликования. Мол, да, видишь, у меня всё схвачено. — Дальняя дверь, — довольно мурлычет Бора, указывая рукой в нужном направлении. Марк проходит мимо Шиён, Бора делает вид, что совершенно не заинтересована в её присутствии, что её совершенно не распирает от некрасивого смеха, что она целиком и полностью сосредоточена на красивом парне, что бережно ставит её на землю, продолжая аккуратно трогать талию. — Вот. Место назначения, — Марк широко улыбается и светится. Бора — по-хорошему, ей нельзя быть такой стервой и играть на публику — вторит его улыбке, благодарно растягивая губы. Лишь чудо останавливает Бору от порыва поцеловать Марка на глазах Шиён. Потому что Шиён смотрит. Бора знает. Сбоку раздаётся металлическое копошение, она никак не может открыть-закрыть дверь, пленённая в считанных метрах от счастливой парочки. — Спасибо тебе, — Боре в данную секунду настолько хорошо, что она готова взлететь в небеса даже с больной ногой. — Этот вечер был прекрасен. Даже с учётом падения. Марк мило смеётся, кивает, выглядит таким счастливым — а Бора способна лишь думать о том, выглядят ли они со стороны как влюблённые; и что от этого чувствует Шиён. Было бы так чудесно, будь ей больно. — До встречи, сонбэ. Надеюсь, мы ещё повторим, — осмелев, Марк берёт руку Боры в свою и касается костяшек губами. У Боры что-то царапнуло в сердце. Она захотела выдернуть руку, показать, что не приемлет такого — но она ничего не делает. Шиён смотрит. И Бора хочет, чтобы она видела. — До встречи, увидимся в университете. Марк уходит, шаг, два, три, в этот момент Бора может посмотреть вбок, туда, где Шиён. У неё очень хмурое, покрасневшее лицо, она тихо материться, суетливо и грубо выдёргивая ключи из замочной скважины. Слишком удачное стечение обстоятельств. Ощущается, как победа. — Извините, может, вам помочь? — хороший и вежливый Марк не способен пройти мимо, когда кто-то настолько очевидно нуждается в помощи. Он подходит поближе к Шиён со спины, рассматривая, в чём проблема. В воздухе мгновенно электризуется напряжение. — Не нужно, — Шиён цедит эти два слова настолько жёстко и злобно, что Бора почти хлопает в ладоши от восторга. Она видит Шиён полубоком, но этого достаточно, чтобы напрячься, сминая улыбку и выдерживая невыносимую бурю в солнечном сплетении. Шиён задело. Ей не понравилось, как Бору притащил к квартире какой-то смазливый парень. — Позвольте… У меня есть опыт со старыми дверьми, я… — Не. Нужно, — чеканит она. Резко развернувшись, Шиён почти бьёт Марка по лбу головой, и тот отскакивает, испугавшись. Она глядит на него исподлобья, сверкая тьмой в карих глазах. — Просто, блять, съебись. Щенячьи глаза Марка округляются, он бормочет извинения, а Шиён глядит на него так, будто парень только что сжёг целый город и убил сотню сироток. Будто дикий волк напал на беззащитного оленёнка. Бора не хочет, но её сердце не слушается, оно ускоряет ритм, мурашки по коже, горячее напряжение в животе. На миг, совсем на крошечный, тот, который невозможно отследить, появляется неконтролируемое желание вжать разгневанную Шиён в стену и больно, жарко, кусаче поцеловать. Эта мысль прилетает пощечиной. Боре больше не весело. Она поражена и почти до слёз сломана. Шиён машет рукой Марку, говоря убираться, и дёргает ладонью — ключ поддаётся, выскакивая с противным скрежетом. Забросив связку в карман кожанки, хмурая и взбешённая Шиён громко спускается по лестнице, топотом выражая всё, что не сказала. Бора начинает дышать только тогда, когда изумлённый Марк поворачивается, чтобы посмотреть на неё. — У меня ужасные соседи, — объясняет она с дрожащей улыбкой. — Эта девушка неадекватная. — Я заметил, — кивает Марк. — Я пойду, сонбэ. Хорошей ночи. Зайдя в квартиру, Бора, как тогда, сползает вниз и плюхается на пол, шикая от резкой боли в ноге. Она снимает сапог, стаскивает носок и выпрямляет ступню — костяшка немного опухла. Нет синяков. Это утешает. Перед глазами красивое злое лицо, по-волчьи дикое, по-детски вспыльчивое. Бора прижимает ладони к горячему лицу. Болезнь прогрессирует. Выливается в жар и ненужные желания. Шиён ревновала. Думает Бора. Она, блять, боже, господи, ревновала. Её лицо было перекошено, её губы сомкнуты в тонкую линию, под глазами красные пятна. Шиён. Ревновала! Бора знает. Она помнит. Девушку-катастрофу она изучила настолько глубоко, как не изучала даже себя. Что делать с этим откровением?        Что Бора вообще может делать, если после свидания с милым парнем к ней невольно вернулось желание снова чувствовать губы Шиён на своих?        \        Как бывает — наутро стало проще. Марк написал пожелание с добрым утром, спросил про ногу, купил кофе с выпечкой и оставил в кабинете искусств. У Боры появился шанс затеряться во всем этом, нырнуть с головой, притвориться кем-то другим. Шансы терять нельзя. Никаких новых стикеров на двери. Океан погрузился в покой, ветер не нагоняет волн, штиль, тишина. Бора бережно хранит покой. Как бы пленительны ни были чувства, как бы сильно они ни давали чувствовать себя живой, горящей всем, сразу, сжигая до пепла остальное, что не касается её… Это — неадекватно. Бора едва вылезла из бушующих солёных вод, чтобы запросто утонуть снова, самозабвенно растворяясь без остатка. Тем более, когда они настолько далеко друг от друга. Слишком жалко цепляться за призрачную возможность снова быть с ней. Бора даже не допускает такого. Это ведь… слишком… безумно, да? День идёт за днём, они договариваются через время вновь встретиться с Минджи, когда она сможет заскочить в город, Юхён занята своими делами, не вылезая из дома, проводя сутки за играми и стримами. Бора готовится к выставке: составляет списки, отбирает картины, подготавливает помещение и пропускает Хэллоуинскую вечеринку. Вспоминает об этом тридцать первого числа, когда по телевизору крутят марафон ужастиков, а в ленте инстаграма всплывает куча фотографий в костюмах вампиров и развратных медсестёр. Марк не пошёл тоже, погрузившись в преподавательские проблемы. Они списываются почти каждый день, пару раз в неделю общаются по звонку и в обеденный перерыв пересекаются на парковке, разделяя несколько минут курения. Размеренный темп, никто не спешит, просто живут, так, как жили, пуская другого человека в свою жизнь. Бора благодарна Марку, что он не торопится, не говорит каких-то обещаний и не требует — это означает, что в любой момент можно отступить. Общение не душит. Редкие встречи за ужином радуют и приносят тепло. Никаких более разгорячённых встреч в подъезде — и вообще, Шиён словно переехала. Бора никак не поймёт, каким распорядком живёт она. Не то чтобы это было важно или волновало. Просто странно. Шиён не выходит утром, не возвращается домой вечером. Лишь иногда у стены, что соединяет их квартиры, если прислушаться, можно услышать приглушённое пианино и голос. И Бора всегда забивает её звуки любым попавшимся фильмом или плейлистом. Когда судьба не сталкивает их лоб в лоб, выживать со знанием, что она в соседней квартире — выносимо. Спустя время, не каких-то жалких три дня, Бора по-честному смиряется, принимает, успокаивается. Да, Шиён тут. В квартире рядом. Не в сердце, не на коже, не на расстоянии дыхания. Изредка её присутствие провоцирует вопросы, которых могло бы не быть, но Бора учится с ними справляться. Так — она не ищет выпущенные три альбома музыки и не выискивает её фотографии в журналах. И первого числа, в её день рождения, она проводит обычный день, обрубая любую мысль, связанную с этим днём. И лишь по ночам, перед тем, как провалиться в сон. Она. Иногда. Вспоминает. Что-то незначительное. Шиён не любила мяту, но зимой её кожа колкая и мятная. Бора на первый месяц вместе подарила парные кольца, и Шиён потеряла своё, снимая перчатку на остановке. В загруженные парами дни Шиён брала билеты на ночной сеанс в кино, чтобы медленно целовать Бору на самом заднем ряду кинотеатра, трогая руками бёдра. В периоды хандры Шиён днями не выходила на связь, была раздражительной и скрытной, и Боре приходилось терпеть, свыкаясь, уважая её личное пространство. Мысли — конечно, только перед сном — действовали двояко. Иногда Бора плакала, иногда чувствовала облегчение, словно проводит сеанс терапии сама себе. Это похоже на время пять лет назад, но теперь Бора не хочет отбросить личность, чтобы сделать всё, лишь бы Шиён её снова полюбила. Бора хочет любить себя. И в моменты совершенной беззащитности, редкие-редкие, после выпивки и грустного фильма, Бора задавалась вопросом: изменилась ли Шиён? Не внешне, внутри. Каково теперь быть с ней рядом? Момент слабости заканчивался до того, как Бора бы решилась узнать ответ. Ей дарована возможность, которая есть у немногих расставшихся — она может спросить у Шиён. Не нужно даже звонить, нужно пройти незначительные метры и постучать в дверь. Пользоваться даром она не станет. Шиён в прошлом. И оставить её — следует там же.        \ Осень заканчивается, приходит холодная зима. Бора мёрзнет в квартире, кутаясь в несколько слоёв одеяла, Марк приглашает сходить на каток на выходных, Минджи приезжает через неделю, и Бора уже месяц не видела Шиён. Начинало казаться, что все предыдущие события просто бред и дурацкая иллюзия. Если обдумать, действительно несуразная чертовщина. Во всем огромном городе она перебирается прямо сюда — совпадение? Бора не верит в совпадения. Она почти готова заявить про судьбу, но судьба бы не разделила их на пять лет, поселив рядом Шиён, встречающуюся с какой-то девушкой. Будь то судьба, как очередной романтический фильм, Шиён бы переехала, разбитая, одинокая, заявилась с цветами и бутылкой белого вина, пригласила в кино и обещала несбыточные глупости. Бора трясёт головой, смеясь. — Нужно проветриться, — говорит она себе. — Противоречиво, да? Тебя не вижу, но думаю о тебе чаще. На улице ещё не пошёл снег, листва блеклым грязно-серым пятном лежит на тротуарах. Бора выглядывает из окна, ёжится, и выискивает в завалах бежевый свитер крупной вязки. Ворот широкий, упирается в подбородок и дарит тепло. Собрав волнистые волосы в неряшливый пучок, она, сдувая непослушные пряди со лба, заглядывает в холодильник, думая, что купить. Еды почти не осталось, последние дни Бора слишком занята выставкой, и сейчас почему-то впервые за долгое время захотелось что-нибудь приготовить. Она натягивает зимнее пальто, обувает тёплые ботинки и замирает, на сантиметр открыв входную дверь. Бора слышит голос Шиён, и внутри всё обрывается. Какая ирония жизни! Бора о ней подумала усерднее обычного — и она появилась. Не открывая дверь полностью, Бора вжимается в стену, не до конца понимая, зачем ей прятаться и подслушивать. У Шиён расстроенный и отчаянный голос, слова сложно разобрать, она говорит тихо, почти умоляя. Ей вторит второй голос. У Боры уходит секунда, чтобы понять, кто — вторая. Девушка Шиён. Бора морщится, но не прекращает украдкой следить за развернувшимся скандалом. Впервые за месяц она убеждается, что Шиён не плод её фантазии, и почему-то их пересечение вновь сулит дешёвую драму. Будто может быть иначе, а, Бора? Приходится напрячься, чтобы уловить слова, распознать суть. Заглушённое дыхание, крошечный шажок поближе к пространству меж дверью и наружей. Бора слушает. — …пожалуйста, не надо так. Необязательно… кричать. Мы можем поговорить спокойно, Минджон. — Я не могу с тобой иначе! — второй голос звонкий, будто девушка плачет. — Ты отдалилась от меня! Это невыносимо. Сколько мне терпеть, надеясь, что всё будет как прежде? Лучше бы ты не переезжала. — Я не отдалилась. Тебе… — Просто кажется?! — почти истерически вопит она. — Да! Конечно! И ты отказываешь в встречах, не даешь остаться у тебя, выгоняешь меня, не касаешься меня, про… — Ничего подобного, — от отчаяния в низком голосе Шиён у Боры щемит в груди. — У меня… непростой период, ты же знаешь. — Ты не можешь вечно оправдываться этим! — Минджон, пожалуйста, давай зайдём внутрь, не нужно устраивать разборки в подъезде. — Разборки? Ты!.. Шиён, нет, всё, я больше не могу так. Я не хочу. — О чём ты? — она плачет, стараясь не плакать. Небольшая заминка. В тишине звук собственного сердца кажется Боре настолько громким, что её позорный шпионаж можно заметить. — О том. Нам нужно расстаться. — Что?.. Почему ты… Постой, нет, нет, подожди, ты… Пожалуйста, давай поговорим спокойно, нельзя вот так… — Да мне наплевать! У меня жизнь рушится из-за тебя. Я чувствую себя пустым местом. Всё! Бора слышит топот удаляющихся шагов. Шиён кричит вслед, зовёт по имени, и бежит тоже — крики отдаляются, растворяясь эхом. Наступает тишина. Бора откидывает голову, ударяясь об стену позади. Кровь громыхает в ушах. Шумит взбаламученное море. Воспоминания больно ударили в солнечное сплетение. Бора задыхается, впустую глотая воздух, и не может дышать. «Почему из-за тебя я вечно на грани». Болезненные мысли нагло вторгаются в голову — и Бора, того не желая, слишком живо вспоминает их расставание. Она так хорошо понимает всё, нечаянной свидетельницей чего по глупости стала. Очень похоже. Боре очень хочется пуститься в погоню за ними — она хочет увидеть Шиён. Потому что единственная мысль теперь, перебивая вой шумных волн, после стыдливого подслушивания чужого расставания: как она пережила их расставание? Бора не задумывалась об этом настолько же сильно, как лелеяла собственное разорванное сердце. После расставания они не виделись, они не звонили друг другу, даже не писали, и никакие общие подруги даже отдалённо не упоминали её. И впервые Бора забеспокоилась о Шиён сильнее, чем о себе. Спустя, по ощущению, вечность — она приходит в норму. Не разуваясь, она идёт в ванную умыться холодной водой, смыть стыдливо пролитые слёзы, взглянуть на растерзанное отражение, и выходит из квартиры, пошатываясь от пережитой внутренней бури. Ей всё ещё нужно сходить в магазин, пусть есть больше не хотелось.        На втором лестничном пролёте Бора встречает Шиён.        Слёзы капают с её щёк. Бора впивается рукой в перила, непроизвольно замирая. Шиён выглядит разбитым в дребезги кораблём. Она, покачиваясь, идёт вперёд, медленно шаркая сланцами по полу. Её лицо опухло от слёз, красные пятна на коже, влажные ресницы, сухие губы в трещинках. Если разбитое сердце было бы человеком — оно бы было Шиён, взъерошенной и печальной, в безразмерной футболке на нагое тело в холодный месяц зимы. Бору захватывает океан и тайфун. Не отвести взгляда, не сдвинуться с места, лёд по венам, бензин под кожей. За секунду Боре становится наплевать на обиду и горечь, ей становится важна Шиён. Она ждёт, ждёт, когда Шиён подойдёт поближе, взглянет наверх, сквозь растрёпанные цветные пряди, и панически перебирает в голове всевозможные слова, которые прозвучат нужной поддержкой. Но Шиён проходит мимо. Едва задевая холодным плечом плечо Боры, облачённое в три слоя одежды. Мурашки бегут по позвоночнику. От неё очень зимно. — Шиён! — донельзя безысходно срывается с языка. Шиён поворачивается. Уставшая и измученная. Поднимает взгляд с пола, чтобы вгрызться пустыми глазами в дрожащую в нескольких метрах Бору. Пронзает лёд, океан заливается в уголки глаз. — Что? — тихо хрипит она. Бора не находит ни единой буквы, которую может сказать. Её вжимают в зыбучий песок опустошённые карие глаза. Шиён трещит, колется на осколки, рассыпаясь перед Борой. Безбожно хрупкая и беззащитная, непривычно открытая, такая забытая, такая по-родному чужая, что Бору привычно сковывает оцепенение, путая, не давая шанса укрыться. Она молча вглядывается в её лицо, красные глаза, серую кожу, её мелкую от холода дрожь. Бора хочет прямо сейчас подбежать и крепко обнять Шиён, спрятав её на своей груди, уберегая от боли. Эта потребность ощущается всем телом. Кончики пальцев покалывает, но ноги приросли к полу, а Шиён глядит из-под высохших ресниц затравленно и ненавистно, обещая любому дураку, подошедшему близко, оторвать голову и вырвать сердце. Боре нечего ей сказать. Не потому, что они бывшие — потому, что Бора избегала её, как отравы, и попытки обнадёжить словом покажутся издёвкой. — Ничего, — шепчет Бора. «Я могу побыть рядом, если тебе нужно». «Я могу заварить тебе чаю». «Я хочу тебя обнять, пожалуйста, позволь». «Я не могу видеть твои грустные глаза, никому нельзя делать тебе больно, можно я её убью?». «Не плачь, твои слёзы сродни океану — я в них задохнусь».        «Шиён, я не могу прекратить думать про тебя».        — Ты, наверное, рада? — на её искусанных губах прорезается безумная и дикая усмешка. — Ты долго ждала возможности увидеть меня несчастной. — Это не так, — ещё тише шепчет в ответ Бора. — Не притворяйся. Все меня ненавидят. Видимо, я заслужила. Она приглушённо хмыкает, силясь остановить слёзы. — Нет, — Бора качает головой. — Я не ненавижу тебя. — Блять! — её смех надрывный и холодный. — Нет? Правда? Какая честь! Шиён трясёт, она судорожно вытирает лицо большими пальцами и обнимает себя за плечи. Её гнев вырывается, накрывает, как волна, — Бора почему-то считает, что должна вытерпеть и принять каждое слово. — Знаешь, Бора, всё это, — она широко размахивает руками, обхватывая пустоту, — произошло из-за тебя. Я, как оказалось, просто не в состоянии жить рядом с тобой и не думать про тебя. Представляешь? Мне второй раз разбили сердце. И снова это ты. Она не хотела это услышать. Болезнь сжирает тело. Шиён свирепыми красными глазами с поволокой слёзного отчаяния всматривается в Бору с ожиданием, и Бора со своим удивлённым и смятённым сердцем умирает и возрождается десятки сотен раз. Слишком честно, внезапно, неправильно. Ей не нужно слышать, что Шиён — тоже — попала в кроличью нору. Они взаимны в своём саморазрушительном желании тянуться друг к другу несмотря ни на что. — Ты будешь молчать? — её нижняя губа дрожит, обещая новый приступ слёз, и она обиженно куксится, уменьшается, хрупкая, открытая, настолько беспомощная и уязвимая. Шиён бессильна перед Борой — Бора бессильна перед Шиён. — Я не знаю, — наконец-то говорит Бора. — Я не знаю, просто не… понимаю. Ты всегда была моей главной слабостью. Ничего не поменялось. И теперь она наблюдает всё то, что чувствовала в себе. Шиён поражённо отдаляется, дёргается, удивлённая и не ожидавшая. Её глаза блестят, дрожат зрачки, дрожат руки. Оттенок недоверия, оттенок надежды. Она отворачивается, будто не может больше смотреть на Бору, и измождённо выдыхает. И Бора ловит в ней открытую дверь, куда можно проскользнуть и оставить себя. Пользуясь возможностью, она горячо выпаливает, не думая о последствиях: — Всё, что я делаю последние недели после встречи с тобой, это пытаюсь о тебе не думать. У меня это паршиво получается. Ты слишком близко. И ты такая прекрасная, Господи, Шиён, за эти пять лет ты стала только красивее. Я теряю себя в тебе. Я делаю это снова! Меня это пугает. У меня так, так… так много всего к тебе, и я уже начинаю смиряться, что никогда не полюблю никого так же, как тебя. — Замолчи. Шиён прикрывает глаза запястьем, но Бора видит, как с подбородка текут слёзы. — Я прошу тебя, не продолжай. — Ты первая начала, — у Боры совсем некстати вырывается смешок. Будто это очень забавно, довести бывшую до слёз признанием после того, как её бросила девушка. Бора смехом защищается — сбавляет градус, всё не настолько серьёзно, чтобы душа разрывалась. Океан растекается под ногами. Бора слышит шум, но не чувствует соль во рту. Она впустила океан в себя и наконец-то показала, что повзрослела. Бора принимает чувства. Бора устала от них бежать. — Моя голова разрывается, — хнычет Шиён. По-прежнему такая же плакса. — Это чересчур. — У меня есть пиво в холодильнике. — Отвали! — она взрывается и выглядит так, словно хочет наброситься на Бору, чтобы задушить. — Это не смешно. — Я не смеюсь. — О, нет! Именно это ты и делаешь. Очень забавно добить меня, когда я уже лежу при смерти. — Ты мне не веришь? — Я не знаю! — у Шиён срывается голос. Она на грани. — Именно ты так сильно хотела поговорить, а сейчас обвиняешь меня… В чём? — Не об этом. Я не хотела говорить об этом. Бора, мы расстались пять лет назад! Это ненормально, возвращаться ко всему, будто ничего этого не было. Шиён вздрагивает плечами, ноги дрожат, красные коленки, красные локти, красные ключицы. У Боры от её трогательности щемит в груди, а желание её обнять натурально разрывает. Она, на расстоянии нескольких метров, окутана зимним холодом. Согреть, отогреть, укутать в тепло. Хочется. И Бора подходит к ней, как к затихшему перед прыжком зверю. И делает самое абсурдное, что можно сделать: снимает пальто и на вытянутых руках, лишь бы не коснуться ненароком её тела сильнее необходимого, набрасывает на её зимнее тело тепло своего отогретого тела. Пальто падает на Шиён, и Шиён поднимает глаза, расширенные, влажные, совсем растерянные. Бора встречает её взгляд и улыбается. Пальто слишком короткое и маленькое для Шиён, но достаточное, чтобы отогреть. — Можешь продолжать страдать, сколько захочешь, только не заболей, — мягким тоном говорит Бора и отходит подальше, чтобы, развернувшись, уйти в свою квартиру, постаравшись восстановить распавшийся мир. Уходит не затем, чтобы сбежать от её подавленного состояния, лишь потому, что дальше — говорить не о чём. Шиён раздражена, бездумно выпаливая слова, а ссориться с ней не хочется. Её хочется закутать и напоить чаем. Но лучшее, что может Бора: не доставать её и оставить в уединении. Для эмоциональной стабильности ей всегда было важнее одиночество. Вслед Бора слышит: — Кажется, теперь я тебя ненавижу. Запах Шиён больше ни за что не смоется с пальто. — Нет, не ненавидишь. Бросив взгляд через плечо, Бора видит, как Шиён кутается в недостаточно широкое пальто, затягивая покрасневшими ладонями края покрепче. И прижимается лицом к вороту. Чтобы в затихшем молчании глубоко вдохнуть запах, оставшийся на плюшевой ткани.