о, так темно в царстве скорби и слез

             И тогда Соупа осенило. Он понял все.       Когда он посмотрел на Аида, то увидел все свои сомнения. Он сказал себе и ему: «Ты ничего не чувствуешь», но это была неправда, и доказательство тому склонялось теперь над ними в шторме человекоподобных очертаний и извивающихся молний. Зевс спрашивал, потому что только от его ответа зависело, будет ли Аид бороться.       Соуп ощутил страшный, полный неприятного чувства смех в груди. Это был порыв эмоции, а не зов разума, но он доверился себе. И он предпочел бы сдаться Аиду, нежели Зевсу.       — Я отказываюсь, — произнес он, глядя в глазницы золотого черепа Аида, где сверкали красные огни.       Раздался рев, похожий на голос самого мира мертвых, — он доносился отовсюду: из-под земли, с неба, от каждого из них, — и со всех сторон приполз мрак, настолько густой, что казался физически ощутимым. Он поглотил их, заперев в себе, и из него явились три гончие. Они вцепились в руки Зевса и начали кромсать, разрывая туман на части, плюясь дымом, и змеи вокруг их тел поглощали струящиеся повсюду молнии. Аид откинул край тоги и взмахом двузубца отсек руку Зевса. Грузное тело, не успевающее сопротивляться, медленно опало, и следующий взмах начисто отсек голову. Она стекла с плеч и тут же растворилась в воздухе, а за ней и руки, и туловище, и вскоре все, что осталось от верховного бога, было лишь массой полупрозрачного серого дыма, стелющегося по земле, с изредка вспыхивающими искрами. Псы, рыча, закружились вокруг Аида, ненасытные охотники.       Тьма постепенно растворялась, открывая просторные поля царства мертвых, укрытые бледным светом ровно плывущего неба. Молнии ушли, присутствие тяжелой силы исчезло, и дышать стало легко. Соуп наполнил грудь воздухом.       Аид обернулся. Высокий, могущественный, укрытый тенью, закованный золотом и серебром, он не производил впечатления той безликой, неясной сущности, которая все это время следовала за Соупом. Это был Аид, изображенный на барельефе, убийца титанов, один из старейших богов. Красное все еще извивалось в его глазницах.       Часть Соупа, что жаждала покоя и смерти, яростно кричала и билась. Это была ошибка, глупо было доверять богу мертвых, жадному и жаждущему. Справедливость была так близка! И он отказался от нее в угоду другому божеству, разве это не жалко? Не постыдно? Разве он не предал самого себя, свою дочь, честь их семьи?       Но это была ничтожная часть его. То, что он чувствовал на самом деле, всем собой, было похоже на озарение, на очищение, словно он смотрел на известную вещь и видел ее совершенно иначе. Этот бог, как бы он ни был далек от человека, был слаб — так же, как человек. Соуп сохранил его уязвимость. Не из зла и не из жалости. Но из собственной слабости, потому что сам был человеком.       С этой мыслью пришла боль. Ноги ослабели, ему пришлось опереться на копье, чтобы не упасть. Пальцы потянулись к груди, и он обнаружил, что стрелы больше не было. У него на глазах древко рассыпалось, оперение опало и осталось только переплетение корней, впившихся в его тело прямо над сердцем. Чернота застелила взгляд, но теперь это была не тьма Аида, а его собственное забвение. На мгновение в нем поднялся страх, но Соуп быстро отбросил его. Он не жалел и не будет. Он знал, что выбирал, и принимал все, что придет после.       Когда хватка на копье ослабла, он рухнул на землю и потерялся во мраке беспамятства, таком же, в каком дрейфовали все мертвецы, испившие из Леты. Сон длился бесконечно и не был наполнен ничем.       Пробудила его холодная влага на губах. Она текла на язык и отзывалась блаженством вкуса. Открыв глаза, он увидел над собой бледную сильную руку, выдавливающую сок из желтой мякоти, а затем эта рука сунула мякоть в его открытый рот и протолкнула в горло. Соуп едва не подавился, но пальцы, сжавшие челюсть, заставили его глотать. Рука исчезла, и он закашлялся. Затуманенным зрением он наблюдал, как Аид сунул липкие от сока пальцы за вуаль, и сознание невольно представило где-то там настоящее лицо и настоящий язык, слизывающий всю эту сладость.       Соуп обнаружил себя сидящим возле персикового дерева. Аид склонялся над ним, и его серебряные цепи поблескивали в тусклом свете. Он снова был полностью укутан тенями. Вокруг стояла тишина. Соуп потрогал свою челюсть и понял, что боль прошла.       — Еда помогает, — тихо произнес Аид.       Соуп вспомнил каждый фрукт, раздавленный или выброшенный, и удивился самому себе: как он мог раздумывать над ответом Зевсу? Перед ним стоял бог, наивно пытавшийся спасти его и беззастенчиво признавшийся ему в своих слабостях. Бог, который, похоже, сам себя до конца не знал. Ожидать от него сознательного предательства казалось глупее, чем допустить возможность искренности.       — Ты дорожишь мной? — обратился он Аиду, и бог отзывчиво приклонился ближе.       — Да.       — Что, если я пожелаю причинить тебе боль? Разорву тебя на части и скормлю твоим псам?       — Все мои мучения — твои.       — Ты дашь мне все, что я захочу?       — Да.       — Я хочу Артемиду.       — Да, — повторил Аид отрывисто. — Я дам тебе Артемиду.       Соуп улыбнулся и протянул руку, обводя пальцами края золотого черепа, серебряные цепи вокруг шеи. Черный туман вокруг Аида дрожал. Соуп не чувствовал такой власти ни над одним живым существом, даже когда его меч был погружен глубоко в чью-то плоть. Ироничным казалось то, что сам Аид, жизнь которого нисколько от него не зависела, преклонялся перед ним.       Это вызывало трепет, которого он даже при жизни не чувствовал очень, очень давно. Быть может, никогда.       Соуп поднялся и взял копье. Боль прошла. Он чувствовал ясность, которую, казалось, терял с того момента, когда ступил в подземный мир. Небо было тусклым и далеким.       — Как ты приведешь ее сюда? — спросил он у Аида.       Аид посмотрел в сторону. Соуп обернулся, проследив за его взглядом, и увидел черного пса, выходящего из тени деревьев. Пес послушно приблизился, скаля зубы. Змея вокруг его шеи шипела.       Аид не произнес ни слова, но пес рявкнул один раз и сорвался с места, помчавшись в неизвестном направлении. Лапы вонзались в землю, поднимали грязь и разрывали траву.       — Госпожа зверей, — произнес Аид, — имеет разных спутников. Но ее любимая питомица всегда рядом с ней. Белоснежная лань.       — Убийства лани будет достаточно, чтобы она явилась в мир мертвых?       — Богиню не отвращают мертвецы, как других. Она жестока. Многие души, люди и звери, приведены сюда ее стрелами.       — Она убьет твоего Цербера.       Аид взглянул на него, но ничего не сказал. Не имело смысла спрашивать, когда ответ уже был дан.       Соуп огляделся. Где-то вдалеке, над скалами, светало. Они манили вновь взойти, подняться, и он направился в ту сторону, наслаждаясь вернувшейся к телу силой. Аид последовал за ним.       Их путь лежал в обход громадной ямы Тартара, и, когда порывы теплого воздуха, наполненного запахами серы и пепла, долетели до них, Соуп спросил:       — Что ожидает души там, внизу?       — Тартар сдерживает титанов. Их ярость настолько сильна, что кипятит подземные воды и обжигает камень. В самых темных и далеких его местах мучатся предатели и те, кому вынесен приговор богами.       Соуп смотрел на черный бездонный бассейн, вокруг которого земля словно скручивалась в спираль.       — Значит, там заточат и тебя?       Аид не ответил. Соуп обратил на него свой взгляд и увидел спокойно колыхающуюся тьму, словно водоросли под прозрачной водой.       — Ты можешь противостоять Зевсу, — сказал он, испытывая доселе неизвестное искушение. Великие истории рассказывали о битвах меж богами, но никогда среди этих битв не было победителя, ибо что есть противостояние бессмертных сил природы, как не бури, наводнения и жидкий огонь, струящийся из земли? Проигрывали в этих сражениях только люди. Но если бы сама Смерть восстала против Закона…       Аид отвечал ему:       — Боги могут противостоять друг другу вечность, и в том суть их существа. Сила же проявляется в том, как долго один сумеет сдерживать другого. Я могу сдержать Зевса. Но Зевс способен сдержать нашего отца. Я — ничто по сравнению с его могуществом.       — Я в это не верю. Зевс властвует над живыми и над богами, но ты владыка мертвых. Сама Смерть подчинена тебе. Ночь живет в твоем царстве, Мрак послушен твоей воле. И сила твоя не может быть менее силы Зевса, как смерть не может быть менее жизни.       — Оглянись вокруг, — призвал Аид спокойным, шелестящим голосом. — Что видишь ты пред собой? Разве смерть?       Там бродили мертвые; вдали зеленели холмы, сладкий запах садов и гнили разносился с ветром, что наклонял белые цветы асфоделей там, где они росли, но не вблизи этой бездны, изнутри которой кричало само страдание; горизонт пылал, оранжевый, коричневый, желтый, ржаво-красный от медленного течения Флегетона, и черные уродливые птицы вырывались из той дымки, восклицая о голоде чистейшими голосами амазонок; и очертания руин дворцов тянулись вдалеке, те места, где доканчивали свое существование забывшиеся души.       — Нет, это не смерть, — тихо сказал ему Аид, — лишь тускло догорающие угли жизни. Истинная смерть есть такое забытье, сквозь которое не способны прорваться даже боги. Это не Сон, не Ночь и даже не Мрак. Это часть древнего Хаоса, безъязыкого и исполненного ничто, по сравнению с которым мы, боги, дети, а вы, люди — лишь насекомые, рождающиеся с рассветом и погибающие с закатом. — Аид помолчал. — И все, чем владею я, это лишь малая часть того, что принадлежит Зевсу.       Соуп долго думал над его словами, но, хотя понимал, что пытался объяснить ему Аид, никак не видел того, что так унижало бы его перед Зевсом. Всю свою жизнь Соуп прожил в борьбе: сначала убил своего отца, затем множество других, кого требовал убить закон тех, среди кого он взрослел; позже приказывал убивать сам ради денег и земель для людей, что решились быть ему верными. И никогда он не сражался с теми, кто был бы слабее. Жизнь человека состояла из побед над высшими силами: голодом, болезнью, смертью.       — Ты не принадлежишь Зевсу, — сказал Соуп.       — И все же его власть надо мной. Ибо вечность, которой подчинены все боги, принадлежит жизни, а не смерти.       — Посмотри на этих богов, о которых ты говоришь, — Соуп с отвращением обвел взглядом Тартар. — Сильнейшие из них беспомощно поглощены Тартаром, над которым возвышаешься ты. И все, что от них осталось, — это жар их гнева. Пусть он пылает хоть вечность — что это за вечность?       Соуп ступил ближе, и Аид поднял к нему глаза.       — Власть Зевса над тобой — но только до тех пор, пока ты покорно позволяешь ему властвовать. Ты можешь победить их всех, каждого. Но ты обратишься в ничто, если откажешься бороться, презрев на то свое право.       Аид протянул руку и невесомо дотронулся до его челюсти. Соуп наклонил голову, позволив ему.       — Среди людей это возможно, — ответил Аид. — Но не среди богов.       Его рука упала и растворилась в складках тоги, и он, отвернувшись, направился прочь от Тартара. Соуп не желал оставить это так — позволить Аиду опираться на мысль о слабости, как на трость, словно беспомощному старику. Он направился следом.       — Скажи мне, как это устроено среди богов.       — Ты человек. Ты можешь убить своего брата. Ты можешь убить своего отца. Но ты не сможешь ранить воздух, хотя дышишь им, или воду, хотя пьешь ее, одолеть скалу или пронзить небо. Одни боги не могут причинить вреда другим. Это вне их природы.       — Между тобой и Зевсом нет места первенству или наследию, вы рождены от одного отца и равны. Ничто, кроме тебя, не определяет твою силу.       — Сила каждого бога определяется его рождением. Мой брат рос в мире и был вскормлен природой, когда другие росли в утробе отца и не знали ничего, кроме ее тесной пустоты.       — И это значит только то, что ты видел тьму, которой не видел он. Он никогда не знал кошмара. Но ты знаешь кошмар и свободу. Ты не менее божество, чем он.       Аид остановился и обернулся к нему. Соуп замер напротив, ожидая. Но бог не отвечал, только смотрел своими искрящимися красными глазами, скрытыми вуалью.       — Что? — бросил Соуп.       Аид молчал еще некоторое время. Он выглядел сгорбленным, словно на его плечи опустилось что-то тяжелое. Однако взгляд его горел.       Потом огонь в его глазах погас, и он произнес:       — Иногда человек, рожденный немощным, может преодолеть свою немощь. Иногда немощь оказывается сильнее. Те, кто появился на свет больным, часто уходят раньше других. Боль от собственной немощи, так хорошо им знакомая, не насыщает их жизнью.       — Разве ты немощен?       — По сравнению с моим братом, да. Нас различает не то, кто более здоров. Между нами лишь неодолимая пропасть, та же, что отделяет немощного от здорового. Но я…       Он замолк. Впервые в его голосе появился какой-то оттенок.       Соуп наклонился ближе, полный жажды услышать его.       — Что ты? Скажи мне.       — Благодарен. Вдохновлен.       Он невыразительно перебирал слова, словно не понимая их значения. Соуп вглядывался в него со всем вниманием, пытаясь понять, насколько он был правдив и что в самом деле чувствовал.       — Твоя уверенность прекрасна, — произнес Аид отстраненно. — Как и твое упрямство.       Соуп, исполненный презрения, прошел мимо.       Дорога привела их к окрестностям Коцита — озеро сияло вдалеке, похожее на ледяной бассейн, и множество плачей доносилось оттуда. Они были тихими, лишенными эмоциональной силы, опустошенными. Не восходящие и утихающие рыдания, а бесконечный, протяжный в своей печали плач.       Но, не доходя до озера и направившись к скалистым долинам, они нашли место, которого Соуп прежде не видел, — это была светлая поляна меж возвышениями камней, усеянная серебристыми нитями, похожими на паутину. Они лежали небрежно, путались меж собой и оплетали все вокруг, самые старые совсем истончились, другие были плотнее. Задаваясь вопросом, что это было и как здесь оказалось, он вдруг услышал необыкновенный звук — похожий на скрежет ножа или щелчок ножниц, столь отдаленный, что доносилось лишь эхо. Подняв глаза к небу, он наблюдал, как из пелены яркого света струилась вниз еще одна длинная нить. Она опала на землю и осталась лежать там среди других.       — Что это такое? — спросил Соуп.       — Обрывки перерезанных нитей судьбы.       Сами мойры где-то в вышине ткали полотно жизни и обрезали нити. Соуп по-новому осмотрел поляну. Это было пустынное, уединенное место. Захоронение непохороненных. Нити гнили и растворялись, никому не нужные, никем не почитаемые, и Соуп видел в этом отражение целой жизни, ее жестокости и неумолимости. Его собственный меч множество раз обрезал жизни так же, как ножницы мойр. Он не мог испытывать грусти или сожаления, но ощущение несовершенства, воплощенное в этой картине, оставляло его холодным и жестким.       Он направился к тропе, ведущей вверх.       Гладкая и бледная, почти пепельная трава стелилась под их ногами, пока не сменилась твердыми кораллами мха, цветущего на камнях. На вершине было свежо и светло — казалось, где-то вдалеке за пеленой облаков восходило солнце. Внизу вдоль изгибающейся долины ползли лабиринты мелких ущелий, вокруг высоких скал, похожих на зубья пилы, плыли белесые туманы. И повсюду, повсюду на цепях свисали тела.       Соуп подумал о своей собственной каре и прикоснулся к груди, где деревянные щепья скрутились, вцепившись в плоть, словно лапы паука.       — Лишь Аполлон способен снять это проклятье?       — Да, — ответил Аид.       — Тогда оно со мной навсегда.       Но эта мысль не отозвалась ни гневом, ни разочарованием. Это был знак смерти, и Соуп был готов, даже желал его носить. Будущее имело для него значение лишь до тех пор, пока Аполлон не падет. Тогда станет неважно, спустится ли он в Тартар или будет уничтожен другими богами. Последняя цель его жизни будет исполнена.       Так он говорил себе, пока что-то темное и нежеланное клубилось в его животе, похожее на злость. Разве он был честен с собой?       — Нет, если ты останешься, — сказал Аид.       Соуп желчно улыбнулся, вновь удивляясь иронии. Он не нужен был себе, но нужен был богу.       Вдруг раздался вопль такой силы, что донесся даже сюда, на высоту отдаленных скал, вызывая беспокойные стоны прикованных мертвецов. Одно за другим волны эха складывались в имя Аида, и каждый звук был переполнен горячим гневом.       Аид обернулся. В тот же момент слух Соупа уловил отдаленный свист.       — Отойди, — велел Аид.       Соуп сделал шаг в сторону, и Аид двинулся вместе с ним. Свист нарастал. Через несколько секунд огромная стрела с невероятной скоростью и силой рассекла воздух между ними. Она пронзила хищную птицу, кружащую над скалой, и та издала громкий крик, прежде чем упасть вниз, в туманные ущелья.       — Богиня здесь, — сказал Аид.       Они начали спускаться.       Даже издалека Соуп мог видеть близящуюся фигуру Артемиды — она была высока и сильна, златовласа и гневна. За шкуру она тащила черный труп Цербера с наполовину отсеченной головой — кровь продолжала проливаться, оставляя на земле багровый след. Вечно молодая и женственная, Артемида несла в своем обличье жестокость того, кому не свойственно было взросление, — тоже вечную, безжалостную и свирепую жестокость, полную юности и жизни.       Приблизившись, она бросила труп пса к ногам Аида. В ее руках было достаточно силы, чтобы одним ударом раздробить человеческие кости и смять внутренности.       — Обратно мерзость забери, владыка мертвых, — грозно произнесла она. — Твой зверь покинул эти земли и разорил мои, и я ответила по праву: смерть за смерть. Теперь же дай ответ: зачем ты выпустил его? Ибо известно мне, что охраняешь все пути из царства мертвых строже всех остальных богов.       — Он вышел на охоту.       — И разве мало моей добычи для твоих лесов? — повысила голос Артемида, все более злясь.       Пока они вели разговор, Соуп заметил движение в траве. Из глубокой раны на шее Цербера выскользнула скрывшаяся в его теле змея и медленно поползла к Артемиде, которая за своим негодованием ее не замечала. Аид бесстрастно отвергал обвинения, и это лишь сильнее распаляло богиню.       — Твои слова просты, но мне известно, что произошло с Гермесом, — произнесла она, и ее яркие зеленые глаза, в которых словно отражался лес, опустились на Соупа. — И произошло под твоим взором, владыка мертвых. Иль ты уже лишился той власти, что даровал тебе отец?       Змея метнулась и вонзила клыки в лодыжку Артемиды. Та опустила взгляд, и ее глаза расширились от гнева. Змея тут же уползла, но Артемида выхватила из-за спины лук, молниеносным движением натянула стрелу на тетиву и выстрелила. Змея с громким шипением свернулась вокруг пронзившей ее стрелы. Оперение было того же красного цвета, что и у стрел в груди Корониды.       — Как ты смеешь, — произнесла Артемида, направляя лук на Аида, но ее слова оборвались и рука дрогнула, когда стрела была выпущена. Аид схватил стрелу перед своей грудью и разломил ее в кулаке. Артемида упала на колени, затем без сил рухнула на землю.       Аид обернулся к Соупу и отбросил обломки стрелы.       — Она твоя, — произнес он.       Соуп направился к Артемиде. Он вытащил из земли стрелу с корчащейся на ней змеей, затем приблизился к богине и ногой перевернул ее на спину. Она тяжело дышала, но смотрела широко раскрытыми, ясными глазами. Губы были открыты и шевелились, но не выходило ни слова. Соуп присел, коленом надавив ей на живот, не сильно, но достаточно, чтобы было больно, и заглянул ей в глаза. При жизни он никогда он не видел богов. Они вылепили людей по своему образу и подобию, но были совершеннее любого человека — выше, сильнее, менее чувственны, и даже так одно лишь дыхание их страсти разрушало человеческие семьи, целые города. Они были опасны.       — Ты помнишь женщину по имени Коронида? — спросил Соуп. Он не ожидал ответа, видя онемение ее тела, но глухо, едва шепотом, рот Артемиды произнес:       — Нет, — и даже в этом почти беззвучном слове слышался гнев, обещающий расплату. Только он и давал ей силы говорить.       — Я так и думал. И я рад, что мне придется напомнить тебе. Та женщина была возлюбленной Аполлона, от которого она зачала дитя. Именно эту женщину ты умертвила тремя стрелами по велению твоего брата, пока она еще носила в себе ребенка. Именно этой женщине я был отцом.       Губы Артемиды слабо попытались разойтись в улыбке и обнажили зубы.       — И ты мстишь? — с трудом ответила она. — Как это жалко. Вы оба мертвы… и ничто против богов.       — Я знаю. Оттого еще приятнее видеть тебя такой.       Артемида зашипела.       — Ты будешь страдать…       — Я уже страдаю, — Соуп наклонился ближе и выдохнул слова ей в лицо. — И страдания ужасают меня гораздо меньше, чем мысль, что вы останетесь безнаказанными за то, что погубили душу невинной.       — Невинной, — с презрением и слюной на губах выдавила Артемида. — Она изменила…       — Бог взял ее силой!..       — Это было его право.       Соуп замер. Гнев пылал в нем необъятным пламенем, словно весь он загорелся изнутри, трещал и плевался искрами. Он желал разорвать ее на части и втоптать каждый кусок в грязь, скормить ее собакам, лесным зверям и ее собственному отцу.       Вместо этого он потянулся к шелковому поясу на ее платье. Она попыталась пошевелиться, но Соуп не смотрел ей в лицо. Ему было все равно. Он снял пояс, затем взялся за складки ткани на животе и резким движением разорвал их, обнажая грудь и живот. Вся белизна ее тела оголилась перед ним, и он ощутил бы неприязнь, если бы не был так поглощен тем, что собирался сделать.       — Нет! — яростно прошептала Артемида. — Если ты посмеешь…       Соуп пропустил ее слабое шипение мимо ушей. Он поднялся на ноги, держась за копье, и осмотрел ее. Затем приложил острие к верхней части живота, прямо между грудями. Артемида застыла. Он надавил.       Не обращая внимание на сдавленные болезненные стоны и всхлипы, он вел глубокую, аккуратную линию вплоть до нижней части живота. Жирная рана растеклась дорожками крови по ее белой коже и мягким бокам, словно красное новорожденное насекомое, отрастившее множество ног.       — У меня когда-то была жена, — сказал Соуп, втыкая копье в землю и начиная осторожно снимать змею со стрелы. Та все еще была жива и, туго сжимаясь, кольцами извивалась вокруг древка. — Беззащитная и очень добрая женщина. Когда ее убили, дети были вне себя от горя. Они очень любили ее. — Он снял змею и выбросил стрелу. Затем отогнул края раны на животе Артемиды. Она бешено мотала головой и хрипела, пытаясь пошевелиться, даже не видя, что он делал. — Я нашел человека, который сделал это, но не убил его. Вместо этого я дал моим детям самый острый кинжал и сказал им, где его найти. Они прокрались к нему ночью и убили его вместе. Оба держали кинжал.       Он опустил змею в блестящую красную утробу Артемиды, полную склизких, трепещущих органов. Змея скользнула внутрь и запуталась меж тесных веревок кишок.       — Я всегда гордился моими детьми. Они не хорошие люди, ни один из них. Но всю жизнь я воспитывал их так, чтобы они знали, как сохранить себе жизнь. И моя дочь дожила бы до старости, если бы боги не пожелали использовать ее тело.       Он слегка наклонился, чтобы достать лук Артемиды там, где он упал в траву, затем, осмотрев его, небрежно обрезал тетиву о лезвие копья. Нить была достаточно длинной, чтобы обвязать живот Артемиды. Он не желал, чтобы ее внутренности вывалились.       — Ты богиня-девственница, карающая всех, кто осмелится нарушить твое целомудрие. Думала ли ты когда-нибудь о собственных детях? Я дал тебе одного, не нарушая твоих обетов. Выноси и возлюби, ибо оно так же жестоко, как и ты сама.       Закончив, он отошел и вновь осмотрел ее. Она выглядела изнасилованной, безумной от унижения и боли. Ее пальцы царапали собственные бока, не в силах подняться к животу, и лицо было искажено гримасой, которая очень походила на человеческую — гримасой стыда, злости и отчаяния.       Неожиданно раздались быстрые хлопки и шум. Подняв голову, Соуп увидел, как темная фигура приземляется рядом с ними, сворачивая черные крылья. Это был Танатос, безмолвный звероподобный гигант, неестественно согбенный, с длинными сильными руками и головой, покрытой черной вуалью. Он опустился рядом с Артемидой и поднял ее тело.       — Верни ее на поверхность, — велел Аид. — Так, чтобы она не потеряла ничего.       Взмахнув крыльями, Танатос взлетел, и чернильно-черный мрак поглотил его.       Соуп остался стоять, опустошенный и облегченный. При жизни он был убийцей, но крайняя степень жестокости требовала слишком сильной любви к насилию. Он грабил, покорял и убивал не ради насилия, а ради наживы, места и безопасности для его людей. Жизнь и смерть не интересовали его, и он презирал людей, наслаждающихся долгими муками других. Если бы он мог, он отрубил бы каждому богу голову. Но теперь, когда двое богов были опорочены, он ценил их бессмертие. Чем дольше они будут жить и помнить, как с ними поступили, тем дольше это будет их мучить. Даже когда его не станет.       — Ты счастлив? — спросил Аид.       Это заставило Соупа замереть. Неясное чувство навалилось на него. Он узнал благодарность, но также и сожаление, гнев, и все это, все — было неправильно. Неожиданно внутренним взором он узрел самого себя: он, лишь душа, одна из тысяч, стоял посреди Аида, опорочив богиню, бог мертвых ждал позади него, готовый ради него на все, и спрашивал его: «Ты счастлив?» — так, словно его счастье было потаенным желанием, ради которого можно было отдать все без остатка. Наверху, над ним, был целый мир, где люди продолжали жить, любить, страдать, смеяться, где люди предавали друг друга, где порою умирали самые верные. А еще выше, там, куда не мог взойти ни один человек, простерлись боги, властвующие днем и ночью, морями и океанами, лесами и городами, любовью и ненавистью. И тот, что властвовал над смертью, — один из величайших среди них, — раскалывал всю эту вертикаль на части добровольно.       Соуп ощутил власть. Благодарность. И вину, которая была так ему несвойственна, что он захотел выдушить ее из себя собственными руками.       Почему вина? Он ненавидел богов. Аид нарушал порядок из-за своей болезненной, неконтролируемой страсти. Той же страсти, из-за которой Аполлон погубил его дочь. Разве Аид не должен был быть судим так же, как Аполлон? Откуда взялась мысль о милосердии? Не собственные ли чувства губили его?       Заглянув глубоко в себя, Соуп не нашел сильных чувств. Он обнаружил лишь их зачатки — и эти зачатки цвели, питаясь его человечностью, тем, как он наслаждался любовью к себе, тем, как искал в боге то же сострадание к мертвецам, какое испытывал к своим собственным мертвым. И, невольно взращивая собственные чувства, он губил не только бога, но и себя. Если он доберется до края, то никогда не покинет земли, в которых окажется.       — Счастлив ли я? — повторил он и обернулся к Аиду, не сдерживая мрачной улыбки. — Пока нет. Но я буду счастлив, если ты сделаешь для меня кое-что. Это будет последнее, о чем я попрошу тебя.       — Я сделаю для тебя все.       — Я надеюсь на это, — Соуп приблизился и протянул руку, чтобы еще раз проследить ряд кривых зубов на золотой пластине черепа. Аид отозвался на прикосновение, как мотыльки отзываются на свет. — Одна вещь, о которой я прошу тебя: убей Аполлона, когда он явится. Даже если боги не могут умереть. Даже если он будет жить. Убей его, словно он смертный.       Красные искры за вуалью вспыхнули ярче.       — Разве ты не желаешь сделать это сам?       — Я ничего не желаю так, как этого, — признался Соуп, наклоняясь к богу. — Но если я свершу свою месть, то у меня не останется оправданий не уходить. А я не хочу оставаться.       Холод туманов Аида обжег его лицо. Голос из-за вуали и маски скрежетал. Почти страдающе. Почти моляще.       — Почему?       Вместо ответа Соуп вжался лицом в его маску и поцеловал череп. Металлический вкус, похожий на кровь, задержался у него на губах, прежде чем он попробовал его языком. Было холодно и влажно — словно он окунул голову в ледяные воды Коцита. Когда он отстранился, черный дым последовал за ним, опадая и растворяясь в пустоте.       — Поклянись, что сделаешь это.       Аид долго молчал, странно дрожа и покачиваясь, словно больной.       — Нет, — в конце концов ответил он, но Соуп знал, что сломать его будет очень легко.       — Я умоляю тебя. Это единственное, чего я желаю. Если ты сделаешь это для меня, я буду счастлив. Вечно.       — Нет.       — Даже в глубинах Тартара я буду любить тебя. Но если откажешь, моя ненависть не утихнет и будет преследовать тебя столько же, сколько я останусь с тобой.       — Ты поклялся мне.       — Моя клятва вступит в силу после смерти Аполлона. Но я собираюсь уйти сейчас.       Аид протянул руку, но Соуп отступил.       — Я сделаю все, — в беспомощной мольбе повторил Аид.       У него не было лица, чтобы изображать чувства, и его голос не обладал достаточной выразительностью, чтобы сделать их ясными. Но они были, и он был ими переполнен. Соуп вновь почувствовал недоумение: как раньше он мог столь безоглядно верить в абсолютное бесстрастие бога?       — Ты нарушил законы богов, — сказал Соуп. — Ты ведь знаешь, что в конце концов Зевс придет и разрушит тебя? И ты не станешь противостоять ему. Потому что ты слаб.       — Я буду сражаться.       — Ты не веришь в это. Ты веришь в то, что он сильнее и победит. Ты уже проиграл.       — Нет…       — Ты не сможешь защитить меня, — Соуп улыбнулся. — Я буду сражаться. Но выживание — это не обязательно победа для меня. Прямо сейчас, уходя, я побеждаю. Поклянись мне и оставь свое чувство. Все остальное убьет тебя.       — Пожалуйста…       — Поклянись, бог. Или ты хочешь иного имени, Гоуст?       Туманы исходили из Аида как яд, расползались по траве, впиваясь в землю. Тьма окружала его, как мрачный ореол.       — Я клянусь.       — Теперь я счастлив. Ты сделал меня счастливым. И я ухожу, благодарный тебе до глубины души.       Он развернулся и направился туда, где в центре Аида ширился Тартар. Бог не следовал за ним, и Соуп не оборачивался, чтобы посмотреть на него. Он чувствовал облегчение от верно принятого решения, но в то же время и дрожь где-то внутри, в самих органах, которая была удивительно похожа на страх. Его не пугал Тартар. Что еще могло бы внушить ему страх, он не понимал. И понимать отказался.       Он никогда не подходил к Тартару достаточно близко, ибо даже на расстоянии эта бездонная черная глубина вызывала отторжение и тягу проклятья. Но даже издалека он всегда мог слышать звуки. Тартар не замолкал ни на мгновение. Даже если не звучали крики, всегда был глухой монотонный шум, вызванный словно бы самой тяжестью земли, самой ее глубиной и тем, сколько страданий в ней вмещалось.       Теперь, когда он стоял на самом краю, видя нисходящие по спирали ступени, выбитые в камне, весь этот звук бездны проник в самое его нутро и сотряс в нем каждую внутренность. Он оскалил зубы в усмешке, глядя прямо в пасть Тартара. Ужасы, которые ждали его там, были прекраснее и желаннее, чем вся прожитая жизнь.       Он начал спускаться, и вскоре мрак, наполненный эхом воплей, поглотил его.