эпилог 3.
3 сентября 2024 г., 19:05
— Счастлив ли я? — повторил он и обернулся к Аиду.
Среди вещей, способных погубить его, он никогда не рассматривал собственные чувства. Аид сказал: «Единственный источник мучения для меня — я сам», и Соуп, давно понявший это о нем, понял это и о себе. Однако для него не было ничего более абсурдного, чем рассматривать хоть что-нибудь в себе как слабость. Все, что было в нем, готово было бороться, даже если это было что-то такое мягкое, как привязанность, милосердие, любовь. И он бы обменял себя на незримую, неуверенную победу над Аполлоном? Нет, такого просто не могло быть.
Одна мысль о том, чтобы закончить все это, казалась ему комичной, бессмысленное самопожертвование вызывало один только смех. Он хотел пройти путь до конца и получить все, что мог.
Он взглянул на Аида, все еще ожидавшего ответа. Если бог желал его, а он желал бога, то почему нет? Даже если ничего, кроме страдания, не лежало перед ними, этим страданием можно было наслаждаться.
— Нет, — ответил он наконец, улыбаясь искренне, дико и свободно. — Но я доволен. Ты и твои звери помогли мне. Я благодарю тебя.
Плечи Аида тяжело вздымались и опускались.
— Все что угодно, — отозвался он. — Все, что захочешь.
Соуп протянул руку, и Аид потянулся к нему своими обеими, жадно переплетая их пальцы, словно это доставляло ему удовольствие, как дворняге — ласка.
После этого подземный мир был тих. Мертвые продолжали прибывать и были судимы. Испивали из Леты, были похоронены, вечно преследуемы, терзаемы или сброшены в глубокие ущелья. Аид вечно скитался по своему царству, наблюдая за процессиями и наказаниями, усмиряя безумствующие души или сдерживая озлобленных существ.
Однажды во время суда Миноса на душу, которой было суждено забыться и стать одним из тысяч призраков, набросился пожиратель трупов. Пожиратели трупов были зверями — человекоподобными, но ползающими на четвереньках, лишенными речи, рогатыми и с животными черепами вместо голов. Они обитали в лесах и кормились теми, кому суждено было пройти через страдания, прежде чем забыться и упокоиться.
Пожиратель вцепился в мертвеца, еще не прошедшего суд, и Аид мгновенным рывком схватил зверя за шею и вжал в землю, оставив под корчащимся телом огромную вмятину, пока тот не успокоился и не сбежал. Глядя на это, Соуп не мог не представить себя на месте тех мертвых, кто вышагивал к берегам Леты или ждал наказания. Будь он одним из них, он наблюдал бы за Аидом и видел бы грозное существо, защищающее всех, кто попадал в его царство, а вовсе не ущербного бога, влачащегося за душой погибшего смертного.
И тогда, когда он смотрел, как Аид поднимался с земли, а души падали пред ним на колени, оба этих образа причудливо соединились в его уме. Слабый бог и сильный царь. Достойное божество и божество, уязвимое в своей неполноценности. Он следовал за Аидом, ел фрукты, которые тот предлагал, позволял ласки, которые бог осмеливался просить, словно раб, просящий у хозяина, и узнавал его, удовлетворял любопытство, пытался понять бога в нем — и понять, что было вне бога.
А потом Танатос рухнул с неба.
Соуп стоял поодаль от толпы, выстроившейся перед Миносом, и наблюдал за Аидом. Аид резко поднял голову, и цепи вокруг его головы зазвенели. Соуп проследил за его взглядом и, присмотревшись, различил темное крылатое пятно, падающее с огромной высоты. Аид тут же растворился черным дымом, и Соуп, сорвавшись с места, поспешил к лугам асфоделей.
Оказавшись там, он увидел две черные фигуры среди белых цветов. Полупрозрачные души бродили мимо них, но не приближались, словно отдаленно осознавая их присутствие. Танатос лежал на земле — куча бугристой плоти и костей, вздымающаяся от тяжелого дыхания, и переломанные крылья с торчащими перьями. Семь окровавленных стрел с белым оперением. И Аид…
Бог поил его своей кровью.
Соуп приблизился и опустился на колени рядом. Хриплый, почти животный рокот, исходящий из-под маски Танатоса, звучал как умирание. Но боги не могли умереть. Соуп с удивлением обнаружил, что убеждает себя в этом. Когда он признал, что боги могли заслужить милосердие? Искривленный Танатос напоминал ему умирающую птицу. Трудно было принимать его за что-то, кроме естественного и потому невинного существа — насколько невинна могла быть сама природа. И сама Смерть.
Вокруг начала сгущаться темнота. Та самая непроницаемая ночь, что окружала их, когда явился Зевс, когда мучилась Артемида. Соуп огляделся, но не увидел ничего, кроме редких цветов, колышущихся вокруг. Ни неба, ни земли, ни других душ, и никаких звуков вокруг. Только чернота.
— Это Мрак, — произнес Аид, — обнимает свое дитя.
Соуп вспомнил церемонии прощания, когда тела умерших предавали огню или земле. Люди всегда стояли рядом. Он сам не раз провожал близких и друзей.
В конце концов он не выдержал.
— Он будет жить?
— Да, — ответил Аид.
Мрак сгущался и уносил с собой тело Танатоса. Затем тьма медленно рассеялась. На поляне не было никого, кроме них двоих — Соупа и Аида — и множества душ, пусто бормочущих себе под нос.
— Ты давал ему кровь, — сказал Соуп. Концепция казалась ему странной. Во время жертвоприношений кровь использовалась как ритуальное подношение, нечто священное. Действительное употребление крови казалось слишком физическим, плотским. — Почему?
— Боги — животворящие существа, — ответил Аид, вставая. Соуп поднялся вслед за ним. — Их плоть и кровь, всякая их часть порождает жизнь. Но с каждым поколением этот дар исчезает. Моя кровь слаба, но ее будет достаточно, прежде чем Смерть вернется к своей матери.
— То есть однажды… — Соуп пристально вглядывался в него, — не будет никаких богов.
— Однажды, — ответил Аид, не тронутый этой мыслью. — Однако боги не умирают. Древнейшие существа будут жить. Тартар не уместит всех.
Мысль оставила Соупа пораженным, и слабое торжество начало зарождаться под удивлением. Он не удержался и от души рассмеялся.
— Тогда однажды этот мир, наконец, найдет покой.
Сотни птиц вдруг издали громкие крики над их головами. Целые стаи тучей вспорхнули оттуда, где возвышался дворец Аида.
— Бог собирается явиться, — произнес Аид.
Они направились ко дворцу, минуя изголенную от жара Флегетона пустошь и мягкие болота близ течения Стикс, где переживал свои вечные муки Тантал. Затем пред ними протянулись величественные сады возле дома Аида, выстланные камнем, украшенные арками и цветущими кипарисами. Там же виднелся невдалеке змеиный трон Миноса, вокруг которого собрались мертвые души, — ряды цветных тусклых пятен, покорно ожидающих своего приговора. У дворца стоял сам Аполлон.
Он выглядел иначе. Живое, сильное, полностью оголенное тело, лишенное всякого изъяна, едва прикрывалось плащом. Каждая линия была четкой и ярко выраженной, обводя мускулы и кости, но в то же время и мягкой, какой-то нежной, навевающей мысли о невинности. Золотые кудри украшал лучистый венец, за спиной висел длинный серебряный лук. Он не был той гигантской безликой статуей, которую видел Соуп при жизни, — столь великой, что не умещалась даже в собственном храме, но его рост намного превосходил человеческий. Даже Аид, возвышавшийся над всяким смертным, был гораздо его ниже.
Пусть он выглядел иначе, его лицо оставалось все тем же: маска из мрамора, налипшая на кожу, с неясным, лишенным чувства выражением.
— Властитель мертвых, царь Аид, я послан был к тебе отцом, — произнес Аполлон прекрасным, чистым и ничего не выражающим голосом, — затем, чтобы предупредить: все знают о твоем предательстве, и ожидает тебя суд богов. — Его каменная маска развернулась, и Соуп почувствовал, как бог взирает на него сверху вниз. — И ты, душа.
Аполлон опустился перед ним на одно колено, и земля словно содрогнулась под тяжестью его тела — и гордыни, которую он носил в себе. Соуп напряженно сжал копье, одинаково удивленный и настороженный этим.
И Аполлон заговорил с ним самыми необыкновенными словами, которые только мог услышать смертный:
— Я преклоняюсь пред тобой, как пред отцом, прося прощения за ту, что твоей дочерью была. Любовь моя столь велика, что погубила — и ее, и самого меня, когда я слепо приказал ее казнить. О том бессчетно раз жалел, и сожаление это отныне спутник вечный мой. В раскаянии склонясь, дарую тебе власть: исполню то, что пожелаешь в наказание мне.
Соуп, изумленный более, чем когда-либо за свою жизнь, сперва не сумел найти слов. Первой мыслью его было подозрение в хитрости, а первым чувством — злоба. Но богам несвойственна была столь прямая ложь, и Аполлон склонил голову, как не склоняло ни одно божество перед смертным, даже в обмане.
Что, если все было правдой? Даже если его заставили, принудили, что, если он не лгал? Немало развеселенный этим, Соуп ответил:
— Ты поступаешь, как достойный сын, однако извинения мне не нужны. Не верю им, ибо поступки громче слов вещают правду. И оттого внушает уважение готовность быть моей послушным воле. Внимай же: ты будешь искуплен, если возьмешь кинжал и оскопишь себя.
Повисла тишина. Лицо бога было так близко, что Соуп различал каждую черту на белом камне, мягкий рот и изгиб век, линию изящного сильного носа. Но ни дуновения живого дыхания не потревожило воздух между ними. Затем Аполлон схватил его за шею и впечатал в землю с силой, от которой все кости Соупа затрещали, и мир в одно мгновение перевернулся и разорвался от вспыхнувшей боли.
Бог навис над ним, и Соуп, улыбаясь, яростно прохрипел ему в лицо:
— Себялюбивый лжец.
И вонзил ему под ребра острие копья. Аполлон, словно не чувствуя боли, лишь наклонил голову и посмотрел туда, где из раны заструилась кровь. Он вытащил копье, поднялся и пинком огромной своей ноги отбросил тело Соупа в сторону. Затем метнул копье туда, где стоял Аид, но бог с легкостью поймал копье в воздухе, словно предвидел это.
— Ты совершил непоправимое, хозяин царства мертвых, — сказал Аполлон, снимая со спины лук и натягивая стрелу на тетиву. — В своих желаниях ты пошел наперекор порядкам. Сначала Персефона, теперь никчемная человеческая душа, полная злобы. Кара нашего владыки будет жестока.
Соуп тяжело поднялся и выплюнул остатки фруктов, смешанные с кровью и деревянными щепками. Затем вытер рот и решительно направился к Аполлону.
— Кара меня не страшит, — отозвался Аид. — Твоя же трусость перед собственным раскаянием достойна презрения.
Аид быстро бросил копье, но не в Аполлона, а в ожидающие руки Соупа, и одним мощным взмахом Соуп перерезал сухожилия на ногах Аполлона. Стопы отделились от голени, как раззявленная пасть, из которой вытекал поток крови, и Аполлон беззвучно пошатнулся, падая на колени. Стрела, нацеленная на Аида, сорвалась с тетивы, но Аид растворился черным туманом, и она вонзилась в землю позади него.
Соуп едва успел уклониться от тяжелой руки, которой Аполлон отмахнулся от него, и новым ударом вонзил копье в ту же рану, что нанес прежде, но теперь надавил, разламывая крепкие ребра и проникая в самую мякоть его внутренностей. Кровь текла по боку и бедру, путаясь в волосах вокруг его половых органов. Возникший рядом Аид схватил Аполлона за волосы и потянул назад, преклоняя к земле, выставляя его всего, обнаженного и распластанного, перед воздухом и небом мира мертвых.
И оттуда, с этого неба, явился Танатос. Его грузная фигура тяжело приземлилась, здоровые, целые крылья широко раскрылись, вуаль на голове дрожала от громкого дыхания. Танатос извлек из черных одежд кинжал и, склонившись, отсек половые органы Аполлона — и вместе с ними связь его с землей и жизнью. Эти органы он отбросил, словно грязные протухшие потроха.
Аполлон закричал и забился в их руках, и они отстранились, больше не удерживая его, испытывая презрение к самой его боли. Бог свернулся вокруг себя, словно дитя, скуля и скользя рукой по крови на животе. Пролетающая мимо птица плавно скользнула к земле и схватила в клюв пенис — она была крупнее тех порождений эриний, которые мучили души, и Соуп узнал в ней посланницу Гекаты. Другие птицы приземлились и с громкими воплями стали драться за мошонку.
Танатос повернул голову и посмотрел на Аида. Затем развернулся и взлетел. Соуп почувствовал, как его губы расползались в кривой усмешке.
— Он тоже получил свое. Это только справедливо.
И здесь необыкновенная мысль осенила его: царство мертвых приняло волю Аида. Танатос отомстил, Геката получила то, чего жаждала любая колдунья. Мрак корчился где-то на краю поля, скрывая их от прибывающих душ. Эринии скоро сбегутся на запах крови. И цветы прорастали там, где кровь впиталась в землю. Этот мир, живой мир, не противостоял тому, что произошло, а поощрял это, отзывался на это. И Аид действительно верил, что все здесь принадлежало Зевсу?
Соуп обернулся на жалко ползущего по земле Аполлона.
— Что будем с ним делать?
— У него есть ноги, — ответил Аид. — Когда сможет, встанет и уйдет.
Соуп не удержал смеха и призвал его:
— Спроси меня.
Аид наклонил голову. И спросил:
— Ты счастлив?
— Да, — ответил Соуп, улыбаясь, лишенный бремени, полный облегчения и с нежностью вспоминающий о дочери. — Я счастлив.
Он схватил Аида за цепь на шее и грубо поцеловал золотой череп. Было холодно и влажно — словно он окунул голову в ледяные воды Коцита. Но вместо того, чтобы вынырнуть, он нырнул глубже, запустил руку под вуаль и вцепился в обитающий там густой черный туман.
Аид дышал ему в лицо тьмой и впивался пальцами в спираль проклятья на груди, словно хотел вырвать ее или стать ею. Холод последовал за Соупом, когда он отстранился. Облизнув губы, он ясно ощутил вкус железа и слез.
— Ты сдержал данное мне слово, Гоуст. Теперь я сдержу свое. Сколько ты захочешь, я останусь с тобой.
Аид затрепетал, выдыхая блаженство своего чувства.
Скоро явится Зевс. Соуп знал, но не испытывал ничего, кроме предвкушения. Они насладятся всем, что будет им дано.
