красный

- Солярис-3 непростительно живой, влажный, душный. Тут хочется содрать одежду, но не знаешь в каких тряпках останешься потом. Тут хочется вновь окунуться в прохладное эфирное море. Хочется обратно, где было спокойнее, тише, а его голова не представляла из себя осиный рой. Злые, полосатые жужжащие твари, что гудят в голове невысказанными воспоминаниями, обрывками смеха, прошлой жизнью и чем-то болезненным. Роувер на этой планете толком не может дышать. Мысли — злыми бледными руками сдавливают горло и давят-давят-давят на трахею, пока он — мальчик упавший с неба… Мальчик — что не знает собственного имени. Мальчику — которому улыбается сама суть хаоса и катаклизмов… задыхается. Скар склоняет голову на бок, обнимая его лицо своими ладонями. Холодные руки, горячее сердце, мертвые звезды на дне зрачка. Роувер, правда не знает, чего ищет в их встречах, когда от безумца напротив веет сожженными жизнями и разрухой. От Скара держаться нужно подальше, а не сталкиваться из раза в раз, пока он подмигивает, когда на дне озера разноцветных радужек плещется холодная серость моря напополам с кроваво-алым разливом вина. Или же это цвет простыней в его спальне? — Ты припозднился, милый друг, — прозвище бьет острием ножа под ребра. Ковыряет там сердце, жалкое и беззащитное — в месиво. Роувер, как последний дурак льнет к жадным прикосновениям, пока улий мыслей болью жалит затылок новыми вопросами. Ты же меня знаешь? Ты знаешь кто я? Расскажи… Расскажи мне все, Скар. Скар смеется ему в лицо и скалится лучшей из арсенала улыбок, что бьет в либидо и крошет ребра в мелкую сухую россыпь камня. Безумец ставший погибелью для всего сущего на планете оксюморон, что живая и мертвая (своими двумя концами света, что она пережила стойко, но отчаянно) одновременно, стал его лучом спокойствия и проводником в новый мир больше, чем девушки резонаторы. Роувер думает о рыжих жестких волосах и огненном взгляде, где плескались смех и задор. Роувер думает о зимней холодности и легких прикосновениях. О темных прямых волосах, что щекотали кожу… Роувер… — Мне оскорбиться, что ты не со мной? — горячим шепотом на ухо, длинные пальцы отстукивают одну лишь их обладателю известный ритм. Лепестки его слов смертельны и не стоит расслабляться. Проблема Роувера в том, что сюда он приходит отключить голову. Когда мир становится невыносимым, когда шум давит со всех сторон, а воспоминания, что таятся под тонкой коркой стекла и льда, не дают покоя, он покорной собакой приползает на поклон к психу. (Буквально, на четвереньках, когда Скар играясь заставил его ползти к нему, похлопывая по стройным ногам) /Он всегда неприлично одетый. Он всегда полон отвратительных идей. Он всегда умудряется опустошить голову одной ледяной волной, когда в сознании становится восхитительно пусто./ Роувер приходит к… Психу, что может встряхнуть его разум. Психу, что баюкает его голову нежнее, чем мать баюкает родное дитя. Ноги дрожат и тело, тяжелым камнем опускается на теплые полы, прямо к ногам вездесущего безумца. Скар цокает языком, наигранно сокрушенно, будто это зрелище слишком поспешное, слишком откровенное. — Я еще ничего не сделал, а ты уже в моих ногах, дружочек, — улыбка в его голосе тонкий шелест шелка и победы. Обагренные алым кончики пальцев, кожа печаток путается в темных волосах, пропускает сквозь тонкие длинные пряди хвоста на затылки. Роувер послушно откидывает голову назад. Ждет дальнейших приказов, а у самого рот слюной полон. Он хочет привычно уткнуться между чужих ног, высунув язык почувствовать на нем горячую тяжесть и привкус предсемени. Солоноватого и горького, он тает на корне языка, когда Скар проталкивает член в его горло. Когда головка упирается во внутреннюю стенку, а голос сверху успокаивающе журит, чуть надавливая на затылок. — Ты примешь все, что я тебе дам. Ты будешь послушным, не будешь сопротивляться… Ну же, Роувер. Ты же не хочешь меня расстроить? Расслабься и возьми настолько глубоко, насколько я тебе позволю. Иногда, в долгом темном приходе, когда разум мешался с эфиром, а голова становилась легче воздушного шарика, урчащий мужской баритон звал его другим именем. Другим… опасным, древнем, клекочущем сотней другой историй. Роувер не помнил и не был уверен, что хочет помнить, как именно зовет его в эти моменты безумец. — Так не терпится? Большой палец обводит контур губ и чуть надавливает на них, вынуждая открыть рот, чуть высунуть язык. Довольный смех обжигает стыдом и желанием щеки. — Не пойму, ты сегодня намеренно играешь в молчанку или тебя настолько прижало, что даже слова мне сказать не можешь? — ботинок давит на эрекцию сквозь ткань брюк. Болезненный стон срывается с губ. Болезненный и полный отчаянного и жадного удовольствия. Скар вытирает палец о щеку и мягко хлопает по ней ладонью. Действительно, будто псину какую ласкает. — Второе, — слово оказывается слишком тяжелым и неповоротливым. Будто кто-то кто-то положил в рот кучу камней. — Ого, мой милый друг подал голос, — острая насмешка, прямо по сонной артерии. Смотри, не залей тут все кровью. Кровать скрипит под чужим весом, а Роувер ошалевший от скупых прикосновений и ауры силы смотрит сквозь трепещущие густые ресницы на того, кто сводит его с ума и дарует успокоение. — Не смотрит на меня так, — тень от свечей, что мерцают теплыми огоньками по всей комнате, играют с сознанием злую шутку. Черты Скара чудятся мягче. Будто все острые углы чужого безумия сгладились, его лицо кажется моложе и даже страшные шрамы на этом лике молодого полубога, кажутся стертыми. Он привычно хлопает ладонью по коленям, подзывая к себе ближе. Хотя ближе, только упасть за ним в бездну отчаяния и сумашествия. А Роувер и так на грани. Тонкой такой. Толкни ладонью и он полетит вниз. Прямо навстречу разноцветному взгляду безумия. /если слишком долго вглядываться во тьму, тьма начнет вглядываться в тебя. разве тебя такому не учили? / Не учили. Гулкое эхо, головная боль, поражение по всем фронтам. У Роувера, мальчика без памяти, мальчика с глазами цвета расплавоенного золота, лишь один инструмент боя, где выиграть он не выиграет, но точно расположит к себе и сможет вести. Хоть какое-то время. Он думает о метке Тасет на чужой шее. О том, что Скар чувствителен от прикосновений к ней губами и о том, что он плавится будто воск свечи, что покоится на прикроватной тумбе, стоит только прижаться губами и жадно втянуть кожу ртом, облизав ее. — Сними с себя… все ненужное, — и снова успокаивающая прохлада рук на лице. Скар стягивает перчатки одними лишь зубами, не разрывая зрительного контакта. Он играется, с разумом Роувера, с его терпением, с его выдержкой, что сегодня кот наплакал. Мир за пределами спальни живет и пышет здоровьем. Вдалеки шумит сухая гроза, и молния ясным росчерком озаряет полу-мрак спальни, вспыхивая лишь на мгновениею озаряя белизной. Непослушные руки и дрожащие пальцы тянуться к одежде. В случае, когда Скар говорит о лишней одежде… вся одежда является лишней. * — Смажь себя маслом, мой милый друг, — горячая, согретая теплом лета, бутылочка прилетает прямо в руки. Голые колени ерзают по полу, а до мозга что-то никак не доходит, чего от него просят. Масло? К чему все это? Зачем? Роуверу не сложно, правда, он выполнит все что потребуют и все, что попросят, только ради того чтобы заткнуть шум в голове, только ради призрачной похвалы Скара. Теплая субстанция льется на подставленную ладонь. Это не похоже на сексуальные игрища, Скар не требует сделать это медленно или быстро. Он лишь смотрит, с ленивым сытым довольством хищника, что загнал жертву в угол. Шея, ключицы, грудь. Краем глаза видна призрачная тень кружева улыбки на мягких губах безумца, стоит Роуверу задержать ладонь в районе сосков чуть дольше, чем следует. Он скользит пальцами по животу, вниз, чуть медлит в районе бедер, перехватывая бутылочку и выливая теплую жидкость на кожу. Та, тягучими солнечными каплями, скатывается по телу. Пачкает густыми разводами пол под парнем. Дальше руки действуют сами по себе. Главное не думать. Бедра, выступающие тазовые косточки, лобок, член, потяжелевшие и напряденные яички. Ляжки, колени, голень, стопы. Дотянуться до спины не проблема, Роувер проворачивает тот же маневр расплескав тягучее масло по спине и дотянувшись до мышц, перепачкав все спереди и сзади. Он заводит руку назад, быстро касаясь ягодиц и зоны между ними, под одобрирельное хмыканье. — Что-то… еще? Ощущение вязкой субстанции на коже чуть горит и покалывает. Видно, как в полумраке он сияет, весь сверкает, будто девушки из дешевых притонов, что скрыты от чужих глаз днем и прявляются только по ночам. От ассоциации вспыхивают краской стыда кончики ушей и скулы. Скар любуется им. Откровенно долго, облизывает взглядом, просит, одним лишь жестом, покрутиться на месте, показать везде ли теперь кожу покрывает ровный слой масла. Роувер неловко крутится вокруг своей оси на коленях. На четвереньках такой фокус не слишком удобный, да и ноги затекли от неудобной позы. — Думаю, пока что… это все, — игра предвкушения на дне медового тона. — Забирайся на кровать и постарайся не издавать лишних звуков, когда я начну. Ком в горле и разгорающееся пламя обжигают грудную клетку знакомым теплом. Роувер осторожно чередует ноги, ладони, подползая к краю кровати и ловко подтягивается на руках, забираясь на невысокий каркас. Колени в момент утопают в мягком матрасе, масляные разводы тянутся по покрывалу, пока он послушным песиком устраивается посреди кровати. Скар лениво, грациозно и даже слишком по кошачьи неспешно тянется к одной из свечей, что стоит недалеко, на прикроватной тумбочке, перехватывает ее и соскальзывает с края кровати, нависнув пугающей тенью сверху. Глаза только видят его движения, но мозг понимает все слишком запоздало. Боль не кажется обжигающей, хотя должна. Взгляд падает на красную струйку чего-то скатывающегося и моментально застывающего на коже, кровавой каплей. Роувер шумно сглатывает считая песчинки секунд. /раз. два. тр…/ Скар наклоняет свечу в бок и новая порция воска орошает масляную кожу на груди. * Роувер чувствует себя… парящим? Над Солярисом, миром, космосом. Возбуждение пьянит мозг, а все перед глазами рассыпается гальками цветных камешков мозаики, какую выкладывают диковинным узором на стенах или крупных сооружениях зданий. Во рту оседает металлический привкус крови, а его тело… его тело будто били долго и нещадно, но боли от ударов нет. Только очередные капли воска, что теперь красуются на бедрах. На выпирающих тазовых косточках, на лобке в непростительной близости от возбужденного члена. — Как думаешь, может в следующий раз мне стоит взять стек? — чужие растрепанные пряди щекочут щеку, а Скар нагло усаживает расхристанное тело себе на колени. /хорошо, что в этот раз без зеркала. Роувер бы не перенес это по второму кругу./ Он помнит… почти чувствует, как это было тогда. Собственное лицо — абсолютный беспорядок, крупные прозрачные слезы. Он красный от возбуждения и стыда, что гранатовым вином окрашивают скулы и щеки румянцем. Влажно блестящие глаза. — Можешь плакать только для меня, милый друг? — огромная дикая кошка сверкает разноцветным взглядом в зеркале. Демон искуситель. — Роувер? Будешь послушным мальчиком? Вытолкнешь все что у тебя внутри? И тогда, была совершена роковая ошибка, потому что вниз смотреть никак нельзя было. Нельзя было смотреть на хаос между ног, на заляпанный собственным семенем живот, на чужие пальцы, что раскрыли розовые мышцы ануса слишком широко. Нельзя было вестись и напрягаться, громко всхлипывая, выталкивая из себя густую прозрачную смазку и липкую белесую сперму, что тягучими каплями тянулась от края дырки на пол. — Ты не стараешься, Роувер! — звонкий шлепок по ягодицы, разведенные широко ноги дрожат. — Давай. Покажи, как ты умеешь слушаться… — Роувер, — нараспев у самого уха. Скар сокрушенно и наигранно цокает языком. — Я задал тебе вопрос, — воск капает в опасной близости от поджавшихся яичек и остается, быстро подсыхающим пятном на простынях. — Стек, да? — бестолково повторяют последнее услышанное, обветренные губы. Скар мурлычет слова на мертвом языке, прямо в область шеи. Судя по интонации ругает, журит за что-то. Роувер ловит знакомые отзвуки, но никак не может перевести. /когда-то давно они оба говорили на этом языке/ /когда-то давно он носил совсем другое имя/ — Стек, флоггер, может быть ремень, — вслух рассуждает бархатный голос (только бархат этот одна сплошная обертка, сорвать ее и тебя заколет до смерти кинжал). — Что думаешь? Заслужил хорошенькую порку? За то, что не слушаю тебя? За то, что избегаю встреч? За то, что стараюсь быть здравомыслящим не пересекаясь с тобой слишком часто? За что? — Да, — слово падает на постель, вместе с каплями воска, когда горячий жадный рот накрывает губы Роувера. Скар держит крепко-крепко за подбородок. Вертит телом как хочет, разворачивает полностью к себе лицом, пока Роувер скрещивает лодыжки на чужой пояснице. /тебе же это нужно? / Руки оплетают шею, зарываются в мягкие волосы. И вправду, будто вовсе и не хищника за ушком чешет, а огромную кошку, что мурлычет, прикусывает нижнюю губу и давит ногтями на болезненные ожоги от воска, ковыряя их в районе выпирающих ребер. — Умница, — шепотом губы в губы. — Какая же ты все-таки умница… Роуверу, кажется, что Скар называет его как-то еще. Что-то древнее, острое, что не нуждается в представлении. Нечто страшное и забытое, будто драконий лик, что явился перед лицом, стоило рухнуть на грешную землю Соляриса-3 прямо из эфирного моря. Роуверу много чего чудится, но он катастрофически ни в чем не уверен. Тьма слишком сильно затягивает его в свои бесконечные путы. * Скар… шумный. Это не пугающее открытие, а чистая правда, он не сдерживается когда ему хорошо, не глотает стоны в подушку, он кричит и позволяет себе быть тем самым ревом грозы в ночи. Кончик языка касается метки Тасет. Перерезанный млечным путем участок обнаженной кожи. Роувер ловит чужой пульс губами, пока отчаянно вылизывает подставленную голую шею. Мгновения, когда Скар уязвим. Мгновения, когда он, как и сам Роувер позволяет быть себе слабым. Трепет густых ресниц и юный лик. Когда он отпускает ситуацию и узду контроля, то выглядит намного моложе. /сколько ему на самом деле? за тысячу? может, даже две? / Может он местное божество, что за сказкой об овцах скрывает бескрайний простор прожитых веков. /у него ведь и вправду глаза старика/ — Кто-то ленится работать своим красивым ртом, дружочек, — рука давит на затылок, вынуждая Роувера уткнуться носом в горячую кожу. Губы скользят вдоль Тасет. Очерчивают неровный контур, пока низкий вибрирующий звук стона рождается в груди безумца и того, что разрушает все хаосом только коснувшись пальцами чего либо. Сбитое дыхание, рваные стоны, Скар буквально толкается бедрами вперед, пронздаясь скрытой под тканью костюма эрекцией по голым ягодицам Роувера. — Когда я буду втрахивать такого нерадивого мальчишку в постель, хочу чтобы ты хоть иногда имел совесть открывать свой ротик и работать им, — пальцы сжимают угол челюсти. Глаза в глаза и недолгая игра в гляделки. — Так мне лечь на спину в этот раз? — заигрываться сейчас опасно, но мысли в голове затихли и сейчас сушесивуют фоновым шумом. Боль дарит свободу и окрыляет. Его будто наградили способностью летать без параплана. Скар щурится, двигается паучьими пальцами выше, надавливает на стык между верхней и нижней челюстью, вынуждая открыть рот, как можно шире. Вязкая ниточка слюны падает на язык. Роувер сглатывает плевок скорее инстинктивно, прежде, чем осознает, что сделал. Он изумленно вскидывает брови, пока Скар не сдерживаясь хохочет над ним, укладывая голыми лопатками на мягкость матраса. — Вот таким ты мне нравишься гораздо больше, дружочек. Обманчивая мягкость в тоне и улыбка, что хранит в уголках губ скрытые чувства. Это не любовь, но что-то определенно близкое к ней. Нездоровое, темное, страстное. И одержимое. * Когда маслянные узловатые пальцы обводят сжимающуюся звездочку ануса по кругу, надавливают, массируют; к горлу подступает тревога. Будто в этом образовавшемся комочке нежности таится нечто более глубиное и потаенное. Будто в любой момент все может оборваться и… — Хватит бояться, — насмешка затаившаяся в тоне хищника. Колени подрагивают, а кожу обдает горячим дыханием в районе разведенных ног. — Ты сегодня был хорошим мальчиком. А хороших мальчиков всегда ждет награда за верно выполненные задания. Правда? Роувер смаргивает образовавшуюся влагу в уголказ глаз и кивает, пропуская во внутрь первый палец. Иногда Скар мучает его долгой растяжкой. Дразнит, бессовестно поливая отборными грязными фразочками. Будто поросенка молочным соусом. Только без яблок во рту, а с кулаком в более интересном месте. Иногда… лишь смазывает колечко мышц, лишь бы побыстрее толкнуть в тесный разогретый жар и почувствовать, как стеночки отчаянно сжимаются. — Ты пульсируешь, хотя конец даже не близко, — слова жгут кожу не хуже капель воска. — Если кончишь тогда, когда я скажу, то получишь награду. Уговор, малыш? Уменьшительно ласкательные тут в новинку. Роувер кивает, стараясь расслабиться и принять вовнутрь себя еще один палец. * Его развозит до смешного быстро. Под Скаром, что буквально складывает тело напополам и вынуждает скулить, как течную суку, трудно сдержаться. Трудно контролировать себя, трудно не реагировать на откровенную провокацию, когда наглые пальцы беззастенчиво лезут между телами и сжимают напряженные яички. — Совсем близко. Он замирает внутри, оставляя только головку и не движется. Сам — весь из себя беспорядок. Разрушенный и все еще неприлично одетый. Он специально наклоняется ниже, подхватывает Роувера под колени, что это почти больно в этой чертовой позе, но так очевидно, что он просит приласкать губами чертову метку. Так до смешного хорошо и чертовски приятно видеть, как и он сам так отчаянно нуждается в этом. Роувер жмется к Тасет, напряженно слизывает ее языком, быстро и по собачьи. Он дразнит, целует и покусывает, когда слышит отчетливый рык над самым ухом. — В такую игру можно играть вдвоем, — голоса в голове стихли. Слышно раскаты грома, совсем близко за окном, теплый воздух из приоткрытого окна ласкает разгоряченную кожу, а разноцветные реки смотрят в душу, взрывая внутри квазары здравомыслия. Космос в стакане. Буря по венам вперемешку со звездной пылью. — Не боишься проиграть, дружочек? — Скар толкается во внутрь, глубоко, до порнушного оглушительного шлепка кожи о кожу. — Мне кажется, я уже победил, — он едва ли сжимается на твердом, крупном мясистом члене Скара, для того, чтобы его самого столкнуть в такую необходимую пучину удовольствия. Заметная дрожь в плечах и бедрах, внутренности обжигает горячей лавой. Капля пота скатывается по виску Скара, прозрачная, она ловит отражения пламени свечей. Расфокусированный взгляд в никуда и хриплый тяжелый стон, отдающий зовом в груди, в бестолково бьющемся сердце. Роувер прикрывает глаза, давая себе блаженные пару секунд тишины. Собственное возбуждение все еще тянет, скручивается внизу живота тугим клубком, только тронь, только задень и его самого рассыпет по постели гипсовой статуей. Колкий смешок целует вуаль пота, в районе ключиц. — Можно мне… — слова тяжелые и неповоротливые, он будто вновь только переступил порог этих покоев и не может собрать предложение воедино. Роувер дышит, цепляется длинными пальцами за плечи и шумно переводит дух. Он рассыпается. Он старается. Он держит себя в руках. И так отчаянно жаждет награды и похвалы. — Можно, милый друг, можно. Даже прощу твою дерзость мне, за такую великолепную выдержку, — он не видит этой безумной улыбки, но буквально ощущает ее всем своим существом. Как грозу за окном, как начинающийся бой барабанной дроби дождя. Как взрыв под кожей, что зреет ни первые минуты. Умелые пальцы накрывают возбужденную красную головку и дразнят уретру. Совсем чуть-чуть и этого достаточно. Толчок в неизвестность. Роувер всхлипывает, сжимаясь вокруг чужой длины и пачкает спермой заботливо подставленную ладонь. Россыпь поцелуев в уголки губ и подбородок, насмешливый и сытый тон, а еще… имя, чужое-родное, Роувер хоть убей никак не может запомнить, как именно зовет его Скар в эти моменты.