Voyageur

      Восстановить картинку в голове сложно, но Накахара старается. У него что-то получается, когда он добавляет новые детали, и либо сознание на самом деле разблокирует воспоминания, либо он додумывает сам, но получается вполне правдоподобно. Так, как ему, считай, рассказали.       Чуе шесть. Он смотрит на свою сестрëнку в детской люльке, попросив, чтобы еë оставили с ним, пока мама пошла к папе на кухню. Накахара думает, что Элис (он выбрал это имя сам) достаточно милая. Хотя она часто плакала и просыпалась среди ночи, а ещë с ней нельзя было играть и разговаривать, но родители говорили, что так и должно быть. Чуя всë равно любил еë, даже если внимание мамы теперь было на них двоих, и Накахара не мог играть с ней столько же много, как и раньше. Ничего страшного. Скоро Элис подрастëт и Чуя будет играть с ней.       — Фуку, успокойся, — Накахара слышит строгий голос папы из кухни и приоткрывает дверь в свою комнату, чтобы лучше было слышно разговор. Кажется, он пропустил начало. — Ты уже ничего не изменишь. Ты думаешь, что сможешь стереть всë у меня из памяти? Я знаю, что Элис… — папу обрывают недовольно:       — Говори тише, я только уложила еë, — шипит в ответ мама, хлопнув по столу рукой, если судить по звуку.       Разговор стихает. Чуя слышит, что родители всë ещë говорят, но не может разобрать слов. Он стоит так, высунувшись наполовину в коридор, какое-то время, а потом даже хочет выйти и подойти к закрытой двери кухни, но не успевает. Слова папы звучат, как гром среди ясного неба:       — Собирай вещи и уходи, не хочу тебя видеть, — Накахара никогда раньше не слышал, чтобы папа говорил так. Тогда, в шесть лет, он не смог бы описать этот тон даже при сильном желании, да и сейчас ничего не изменилось.       Поэтому Чуя говорит так, как помнит. Холодный, не требующий возражений. Не было больше никакой нежности в этом, какую обычно папа старался проявлять по отношению к маме и к нему самому, к Чуе. Ни любви, ни понимания, ничего. Наверное, именно так звучит человек, пытающийся отгородиться от чего-то плохого в своей жизни. И этим плохим была мама.       — Это всë из-за какой-то ерунды, из-за Элис… — мама резко замолкает.       Вместе со звуком битого стекла Накахара резко засовывается назад в комнату и закрывает за собой дверь. Он кидает взгляд на маленькую Элис, но та спит в своей кроватке, как и до этого, даже не думая проснуться.       Эта несчастная разбившаяся посудина упала осколками в сердце Чуи, не готовое ещë к таким поворотам. А закрывшаяся входная дверь окончательно вбила гвозди в крышку гроба. Накахара не понял, что произошло, но когда он решился выйти из комнаты спустя пару минут после того, как всë стихло, то застал папу убирающим осколки с пола кухни. Чуя смотрел как, судя по всему, остатки тарелки выкинули в мусор. Папа молчал, а Накахара был ещë маленьким, чтобы догадаться обо всех этих взрослых делах и спросить что-то более конкретное.       — А где мама? — Чуя говорит так, будто не слышал, как она ушла. Он надеется, что это на самом деле шутка и ничего такого между родителями не случилось. Но дети чувствуют, когда что-то не так, поэтому чувствовал и Накахара.       Папа поднял на него усталый взгляд, вздохнув, и подошëл ближе. Чуя вцепился в его руку мëртвой хваткой и голубые глаза непроизвольно наполнились слезами. Молчанием папа сказал всë. Однако Накахара теплил в себе неясную, смутную надежду. Мама не может бросить его, верно? Она обязательно вернëтся. За ним и Элис. Потому что дети не смогут без неë, Чуя уверен, что не смогут.       — Элис не проснулась? — тихо спрашивает папа, будто боится спугнуть размышления сына.       — Нет, — Накахара отвечает в тон отцу, дëрнув за руку, и шмыгает носом. Папа свободной рукой гладит его по голове, пока Чуя пытается подавить в себе слëзы. Папа не плачет, значит, и он не будет.       — Всë будет в порядке, — Накахара думает, что да, будет. Потому что папа не может соврать ему.       Бедному шестилетнему ребëнку предстояло разочароваться.       Чуе семь. Он недавно пошëл в первый класс, а папа, кажется, врал ему. Он почти не обращает на Накахару внимания, отдавая его всë маленькой Элис. Девочка почти не спит ночами и плачет, а папа выглядит ещë более уставшим, чем обычно. Чуя зовëт его играть, но каждый раз ему отказывают, ссылаясь на усталость. Накахара хмурится, обижено дуя губы, но пытается понять. Почему у папы всегда есть время на Элис, а на Чую нет? Это очень обидно. Может, был бы Накахара чуть старше, он бы понимал родителя больше, но Чуе, чëрт возьми, недавно стукнуло семь, и он хочет внимания. Папа и так не стремился уделять ему его, когда мама ещë была с ними, потому что был погружëн в работу. Как-никак, молодой врач, надо освоиться и отдаться делу, чтобы чего-то добиться.       Накахара старается не думать о маме. Прошло всего несколько месяцев, так что Чуе всë ещë больно. Он сомневается, что эта боль когда-то пропадëт, но папа говорил, что всë будет в порядке, и Накахара верит.       — Ото-сан, а ты можешь помочь мне с уроками? — аккуратно спрашивает Чуя, дëргая папу за рукав. Тот опускает голову, повернувшись к нему, и тяжко вздыхает. Накахара уже знает, какие слова сейчас последуют, и может произнести их вместо папы.       — Я немного устал, Чуя. Давай ты сделаешь, а я проверю? — папа выключает плиту совсем вовремя: Элис начинает хныкать, проснувшись, и родитель тут же торопливо уходит. Накахара остаëтся на кухне один, сердито сжимая кулаки. Он знает, что нет смысла подходить к папе ещë раз, потому что тот никогда не соглашался помочь ему. Это обижало и раздражало одновременно. Почему на Элис у него есть время и силы?       Чуя был уверен, что мама помогла бы ему. И иногда он сидел на подоконнике в своей комнате, рассматривая людей на улице, надеясь, что там мама, которая идëт домой. Но еë всë ещë не было. Также, как и еë вещей в квартире, а ещë еë тепла и заботы. Накахаре семь, но он уже понимал достаточно, чтобы в глубине души знать: мама не вернëтся.       А на день рождения, кстати, Чуя получил большой конструктор от отца. На этом их контакт в тот день закончился. А Накахаре бы хотелось торт. Такой, как пекла мама раньше. Но у Мори нет времени и сил на торт. Когда-нибудь Чуя испечëт его себе сам, книжка рецептов матери хранится у него в ящике.       Кажется, это единственное, от чего отец не избавился.       Чуе девять. Ему всë ещë больно, хотя он уже не так хорошо помнит те события. Он подскакивает ночью от кошмаров, связанных с тем днëм, и приходит ночью спать к отцу, если только тот не на работе. Мори ни о чëм не спрашивает, а Накахара не горит желанием рассказывать, утопая в своей обиде.       Элис скоро три и отец недавно не постеснялся напомнить ему про подарок. Чуя не понимает, зачем трëхлетке подарок, и уж тем более не хочет его готовить. Видеть сестру он тоже не хочет. Накахаре кажется, что она на самом деле виновата во всëм этом, и если бы не Элис, то ничего бы не случилось. Мама была бы рядом. И, может, отец уделял бы ему больше времени, хотя бы немного. Но он всë ещë там, с Элис, а не здесь, с Чуей. Накахаре кажется, что с ним он не будет никогда.       — Эй, Чуя, пошли, у нас следующим физра, — сосед по парте пихает его в бок, но Чуя только недовольно мычит и роняет голову на парту. Накахара даже не совсем осознаëт, что ему сказали, так что надо пару минут на ответ.       — Иди, я догоню, — бросает Чуя, хотя знает, что даже не собирался идти на физру. Она была последним уроком, а Накахара лучше проведëт его где-нибудь подальше от школы, от дома, желательно и от мыслей тоже подальше. Мысли злые и кусаются, Чуя не может контролировать их поток.       Накахара не приходит на физкультуру. Накахара сбегает через чëрный ход, нечаянно обнаружив, что дверь открыта.       Конечно, отец для галочки спросит по поводу прогула, но отмазки про «забыл форму» хватит, чтобы тот больше ничего не говорил. Чуе хотелось бы, чтобы говорил. Спросил хотя бы что-то о нëм, о школе, о прогулах, да что угодно. Накахара расскажет всë, о чëм Мори спросит его, если бы тот только спросил. Но молчание – единственное, что есть между ними.       Чуе двенадцать. Осталась неделя до каникул, после которых Накахара шагнëт в среднюю школу. Он не ждëт чего-то феерического от этого, также, как ничего не ждал от начальной. Признаться, он вообще не помнит начальную. Он не смог бы сказать вам даже о том, что было в школе вчера, не говоря уже о прошлых годах. Друзей у Чуи не было. Он не знал, как завести их, да и не очень-то хотел. Ему было вполне себе хорошо и так, когда его никто не трогает и не мешает. А о дружеских взаимоотношениях он не знает ни чер-та.       Накахара почти не бывает дома, предпочитая лазить по улицам, или, на крайняк, остаться на дополнительные в школе. Поэтому он почти всегда возращается вечером, а Мори почти всегда нет дома. Однако дома, конечно, находится Элис. Чуя устал от неë, а потому возвращаться в квартиру ему иногда не хочется совсем.       — Чуя, смотри, что я нарисовала! — девочка бежит к нему, встречая, но Накахара только отмахивается, как от назойливой мухи, и закатывает глаза.       — Отстань, я не хочу, — Чуя огибает ошеломлëнную Элис (несмотря на то, что такое происходило постоянно, она надеялась, что в какой-то момент всë изменится) и идëт к комнате.       — Но Чуя, я соскучилась! — отчаянно восклицает Элис, топнув ножкой. — Ты совсем не уделяешь мне внимания!       — Мори уделяет тебе внимание, — Накахара резко поворачивается в дверном проëме своей комнаты, полностью недовольный. По его лицу это скорее всего заметно, потому что Элис замолкает, а еë глаза наполняются слезами. — Покажешь ему.       — Но я хочу тебе! — девочка шмыгает носом и трëт глаза.       — А я не хочу, — Чуя отступает назад, а дверь в комнату за ним громко хлопает, защëлкивается замок.       Элис остаëтся в коридоре, сжимая в руках свой рисунок. Она пыталась нарисовать кота, и ей казалось, что у неë хорошо получилось, но Накахара даже не посмотрел. Это обидно. Почему Чуя так обозлился на неë? Она ведь ничего не сделала ему, слова плохого не сказала, но Накахара отказывался хоть как-то контактировать с ней, если это подразумевало нормальные отношения. Только такие грубые «отстань», как бы Элис ни пыталась. Ей шесть. Она хочет, чтобы брат был к ней добр, он ведь может. Элис уверена.       Чуе тринадцать. Он даëт Липпману подзатыльник, хмурясь, когда тот рассказывает пошлую шутку. Накахаре кажется, что Уолтер (именно так зовут Липпмана, но его имя слишком сложное, чтобы Чуя мог его выговорить, поэтому по фамилии проще) делает это специально, только чтобы его лупасили. Учитывая, насколько тот был странным по меркам Накахары, он бы не удивился и такому варианту.       А дело было в том, что с самого начала учебного года Липпман прилип именно к Накахаре. Уолтер, если судить по тому, что Чуя помнит из чужих слов, приехал из Америки. А ещë он говорил с сильным акцентом и часто переспрашивал, потому что ни черта не понимал. Накахара фыркал и повторял то, что сказал, немного медленнее и внятнее. Почему Липпман решил подружиться именно с ним, Чуя не понимал до сих пор. Вокруг была куча людей, которые подходили для роли друга гораздо больше, чем он, Накахара. Но Уолтер уверенно сел к нему за парту, интересуясь, как зовут, а потом вовсе не отходил ни на шаг. Так продолжалось уже несколько месяцев, и Чуя понимал, что Липпман не планирует отлипать, но… Должен же быть какой-то подвох, верно? У Накахары не может всë идти настолько хорошо.       А теперь Чуя замечает, что выискивает Уолтера взглядом, заходя в кабинет, а ещë чужое общество раздражает его не так сильно, как в самом начале. Накахара даже пытается быть хорошим другом, слушая всë, что рассказывает ему Липпман, и думает позвать гулять или, что ещë престижнее, к себе в гости. В гостях у Чуи не был никто, в классе об этом только слухи ходили.       — Что рисуешь? — Накахара вздрагивает и быстро прижимает блокнот к груди, подскочив на лавочке, на которой сидел, скрестив ноги. Он не заметил, как за его спиной появился Липпман. — Можно?... — Уолтер аккуратно хватается длинными пальцами за блокнот, вытягивая его из рук Чуи. Тот не сопротивляется, не успевая понять, что происходит, а когда спохватывается, то уже поздно: — Ухты, красиво! — Липпман загорается, сильнее сжимая чужую вещицу в пальцах.       — Эй! — Накахара слезает с лавочки и налетает на Уолтера, надеясь забрать у него блокнот. — Это личное, верни! Я не разрешал тебе!       — Молчание – знак согласия! — Липпман поднимает руку вверх и немного назад, чтобы Чуя не мог достать. Накахара пару раз пытается подпрыгнуть, но выхватить блокнот не выходит.       Уолтер протягивает руку вперëд, дразнясь, но стоит Чуе потянуться к блокноту – он еë сразу же отводит. Накахара злится, а Липпмана только раззадоривает такая реакция, так что он принимается убегать, когда видит, как у Чуи сжимаются кулаки. Не исключено, что Накахара отлупасит его, так что лучше уносить ноги. Однако Уолтер немного не рассчитал, что Чуя всë же быстрее его, поэтому, когда Накахара догоняет, немного не рассчитав и буквально влетая со спины, то они вдвоëм валятся на траву.       Липпман только чудом не поцеловался с землëй лицом, а Чуя падает сверху, успев подставить руки, чтобы уж совсем не раздавить. Пользуясь замешательством Уолтера и тем, что блокнот теперь в свободном доступе, Накахара забирает его и ложится рядом на спину. Без разницы, что на траву и в белой рубашке, зато теперь он прижимает свою собственность к груди, выдохнув.       — Ударился? — Чуя поворачивает голову к Липпману, который всë ещë пытается отдышаться. Накахара представляет, как у того горят лëгкие. Сам виноват, блин. Уолтер поворачивает голову к Чуе, слабо улыбнувшись. Накахара почти ведëтся на это, но его выражение лица всë ещë остаëтся скептическим.       — Да не, пустяки, — Уолтер поворачивается на бок, лицом к Чуе, и льнëт немного ближе. На пробу, пока не чувствует, что Накахара готов отодвинуться. — Покажешь ещë что-нибудь? Пожалуйста.       — Ни за что, — Чуя отрицательно качает головой, насколько это возможно, и крепко сжимает блокнот руками, будто Липпман снова может забрать его. А Липпман может. — Как ты вообще узнал, что я здесь? Давай, блин, иди в школу, не прогуливай, ты ж у нас золотой мальчик.       — Секрет, Чуя, — загадочно улыбается Уолтер, хлопая глазами. — Ну пожалуйста, дай посмотреть рисунки… Я ничего не разглядел! И никуда не листал.       Накахара вздыхает, сомневаясь, может ли он доверить Липпману свою любимую вещь, но потом всë же аккуратно протягивает еë ему. Чуе кажется, что он вручает Уолтеру своë сердце, не меньше. Накахара никому не пытался показать то, что рисует (вернее, пытался, несколько лет назад, но Мори отмахнулся от него, как всегда, и с того момента Чуя не решался), так что видеть свой блокнот в чужих руках оказалось странно. Липпман молча листал страницы. Накахара слышал, как тот восхищëнно вздохнул пару раз, но в основном никакой реакции больше и не было. Чуя почти был уверен, что Уолтер не сделает ничего, что могло бы обидеть его, вообще напрочь отбив желание показывать рисунки, но всë равно с беспокойством вглядывался в чужое лицо. Накахара пытался уловить малейшую смену эмоций, и у него даже неплохо получалось. Не было ничего плохого, что смутило бы Чую, так что выхватить вещь из чужих рук не хотелось. Но сердце билось быстро-быстро, Накахара чувствовал это, положив руку на грудь. Этот звук отдавался в ушах почти что болью. Чуя тяжело дышал, не в силах набрать достаточно воздуха в лëгкие. Мир остановился, сократился до этого момента, где были они вдвоëм и Накахара напряжëнно ждал реакции.       — Ты сам учился? — Липпман ни от кого не слышал, чтобы Чуя ходил куда-то, но всë же.       А Накахара… не помнил. Он не знал, как нарисовал это всë, просто не помнил. Казалось, это должно было отпечататься в памяти, но теперь он даже не совсем уверен, что нарисовал это сам.       — Я… Да, — Накахара отвесил себе оплеуху за секундную заминку. Уолтер, кажется, заметил еë, с подозрением сощурившись, но ничего не сказал. Чуя подавил в себе желание выхватить блокнот, когда его закрыли и протянули назад, забирая настолько аккуратно, насколько вообще мог.       — У тебя классно получается! Красиво, мне нравится, — Липпман имел привычку тараторить, когда волновался. Тараторил он и сейчас. — Не пробовал записаться куда-нибудь? На курсы, например? — Накахара отрицательно покачал головой, но подумал, что это, между прочим, отличная идея. Курсы…       Чуя решил не медлить, уже вечером принявшись за поиск чего-нибудь, что могло бы его заинтересовать. Около часа штудирования интернета, и Накахара находит то, что зацепило его внимание. В отличие от других объявлений, на которые даже смотреть не хотелось, настолько плохо они выглядели, это ощущалось, как роза среди навоза. Чуя сохраняет ссылку у себя в заметках, понимая, что вряд ли сможет записаться без Мори. Да и по городу Огай, как никак, ориентируется лучше. Говорить с ним Накахара как-то не горел желанием, а пересилить себя удалось только через два дня. Чуе, собственно, даже говорить не пришлось. Он просто отправил Мори ссылку с простым «запиши меня», и всë. Дальше Огай разбирался сам, Накахара получил только расписание и номер телефона учителя.       На первое занятие, конечно, его отвëз Мори. Чуя дремал (или притворялся, он уже не особо помнит) всю дорогу, не желая лишний раз пересекаться или, тем более, общаться с родителем. Конечно, дорогу Накахара не запомнил. Он просто не видел, куда они едут.       Молодой мужчина с небрежно завязанными волосами, который и являлся, собственно, преподавателем, был одет странно, по меркам Чуи. На улице жара, а тот, вон, в свитере и брюках. Накахаре очень хотелось спросить, но он так и не сделал этого. Почему-то тогда Чуя прослушал, как учителя зовут, подбирая имя наиболее напоминающее то, что он уловил краем уха.       — Рандо-сан, — Накахара сцепил руки за спиной, по окончании занятия появившись сзади мужчины. Артюр вздрогнул, оборачиваясь. Он не заметил, как ребëнок к нему подкрался, а на неправильно названную фамилию и вовсе не обратил внимания. — А вы… могли бы ещë раз объяснить потом? Я не совсем понял… — Чуя поводил мыском ботинка по полу, стыдливо потупив взгляд в пол.       — Да, конечно… — Рембо кивнул, аккуратно положив руку Накахаре на плечо. Чуя не помнил, о чëм они говорили дальше, и что вообще Артюр должен был ему объяснить, будто это кто-то насильно вырвал у него из памяти, как бесполезную деталь. Вообще, почти всë до момента появления Рембо Накахара помнил очень смутно, сумев выцепить только некоторые, особенно яркие дни. Остальные слились в кучу, стали одним целым, просто серой массой, занимающей ненужное место в воспоминаниях.       — А дальше вы знаете, я… — Чуя замолк, напряжëнно поджимая губы. Он ощущал потребность говорить дальше, но рассказывать Рембо то, что он и так знает? Это ведь бессмысленно, никто не хочет слушать то, что уже слышал.       Чуя осмелился поднять глаза как раз тогда, когда Артюр слабо улыбнулся. Накахара почти возмутился, потому что не видел здесь причины для улыбки.       — Говори дальше, Чуя. Я тебя слушаю, — подталкивает Рембо, мигнув глазами. Он, если честно, сильно удивлëн, что так просто, в один момент узнал всю правду о семье Накахары. До этого Чуя рассказывал только отдалëнно, и то не обо всëм.       Накахара мнëтся пару секунд, прежде чем продолжить:       Чуе тринадцать. На улице холодно и темнеет рано, а ещë Накахара чувствует себя не то, чтобы хорошо, то и дело кашляя и шмыгая носом. Минут десять назад закончилось очередное занятие, а Мори всë ещë не было. Он, как бы Чуя не раздражался, всегда забирал сына или хотя бы заказывал такси, и когда Накахара выходил на улицу, то Огай или таксист уже стояли где-нибудь поблизости. Но сейчас ничего из этого нет, а Накахара готов отдать всë, чтобы оказаться в прогретой машине и быстро добраться до дома. Чуя сидит на ступеньках, сунув руки в карманы, но это не особо помогает. Стоило надеть что-нибудь теплее, чтобы сейчас хоть немного меньше страдать. Накахара позвонил Мори один раз, прежде чем телефон выключился из-за низкой зарядки, но, конечно, никто не ответил. Чуя только смутно предполагал, почему это может быть. Он о планах Огая был не в курсе, но что угодно готов поставить, что он где-нибудь с Элис, а про Накахару напрочь забыл.       — Чуя-кун, не сиди на ступеньках, холодно же, — Накахара вздрагивает и оборачивается, подскакивая на ноги. Рембо поплотнее закутывается в свой шарф и натягивает перчатки на руки. Ему было холодно всегда, но в этот раз Чуя даже согласен с ним. — Обычно тебя забирали сразу после урока, — Артюр останавливается рядом с Накахарой, оглядывая его сверху вниз. — Что-то случилось?       — Нет, он просто занят, наверное, — Чуя пожимает плечами, внутренне раздражаясь. Ага, занят. Его сестрой. — Ну заберëт… хотя бы через полчаса, я надеюсь, — уже тише добавляет Накахара, вжимая голову в плечи. С каждой секундой будто становилось холоднее. — Я тут подожду, всë нормально.       — Ни в коем случае, — Рембо сопротивляется своему желанию всего две секунды, прежде чем положить руку Чуе на плечо. — Пойдëм со мной, я предупрежу Мори-сана.       — Ну как-то… — Накахара морщится. Это кошмар, он никогда не думал, что до такого дойдёт. Какой ужас, Господи, какой ужас.       — Неудобно? Неудобно штаны через голову надевать, — Артюр тихо усмехается, подталкивая Чую в спину вперëд, чтобы не стоял столбом.       Накахара хотел бы воспротивиться ещë раз, поотрицать немного, и в итоге остаться сидеть здесь, на холоде, или вообще пойти домой пешком, учитывая, что маршрут он вроде немного помнит. У Чуи просто не было сил на всë это, так что он принял неизбежное. Лучше в тепле, чем так. Да и голова побаливает, а ещë спать хочется невыносимо…       Накахара дремает на заднем сиденье такси, пока они едут, а до квартиры Артюра вообще поднимается, как в бреду. Рембо даже взял его за руку, беспокоясь, точно ли с ребëнком всë нормально.       Чуя хвостиком идëт за Артюром по квартире, оказавшись в итоге посаженным на диван в зале. Накахара прячет руки в рукава кофты, прижав ноги к груди и уложив на них голову. Рембо беспокойно повертелся рядом, не зная, куда ему деться (ему казалось, что он не умеет обращаться с детьми вне работы).       — А у вас есть зарядка? — вспомнил Чуя, похлопав себя по карманам и достав оттуда разряженный телефон. Артюр кивнул и ушëл куда-то, вернувшись с зарядкой. Накахара дëрнулся, чтобы подняться, но Рембо отрицательно покачал головой и протянул к нему руку.       — Давай, я поставлю, — Чуя гипнотизирует Артюра взглядом с минуту, прежде чем всë же отдать телефон.       Накахара, немного подумав, заваливается на бок, положив голову на подлокотник дивана. Чуя не может ни о чëм думать, у него нет для этого ни сил, ни желания. Рембо тихо уходит на кухню, решив не тревожить ребëнка. Накахара лениво осматривает интерьер комнаты, прежде чем проваливается в сон.       Когда немного позже Мори всë же соизволил приехать за ним, и Артюр пошëл будить Чую, тот даже сопротивлялся. Кажется, он стал немного бодрее, либо перспектива возвращения домой действовала на него так. А на следующее занятие Накахара не пришëл, потому что заболел.       Чуе четырнадцать. Он сидит на столе, качая ножками, и ждëт, пока Рембо соберëтся. Накахара, поняв, что может сидеть с Артюром до победного, так и делал. Мори совсем немного раздражался, потому что сын задерживается, и Чуя просто наслаждался своей маленькой местью.       — Рандо-сан, а вы занимаетесь чем-нибудь помимо курсов? — аккуратно интересуется Накахара, слезая со стола.       — Поиском работы, если это считается, — Рембо вздыхает. А Чуя от этой информации прямо-таки загорается.       — Я думал, что ваша работа – это курсы…       — Ну, они были ей, пока я заканчивал учëбу, — тянет Артюр, поманив Накахару пальцем к выходу. Он выключает свет, когда Чуя выходит из помещения, и закрывает дверь на ключ. — А теперь у меня есть бумажка о наличии образования. Вот закончу с твоей группой, и всë.       Накахара выглядит довольным, пока они спускаются и выходят из здания, но потом весь его настрой куда-то пропадает. Рембо только хочет спросить об этом, но не успевает, потому что Чуя уносится к машине Мори, на бегу прощаясь.       Накахара много рассказывает Липпману о Рембо, когда они вместе прогуливают физкультуру последним уроком в парке. Уолтер рад заметить, что Чуя более открытый и искренний с ним, чем до этого. Кажется, Накахара вообще сильно поменялся, если вспомнить, как плохо он шëл на контакт раньше, и с каким энтузиазмом тащит Липпмана гулять сейчас.       — О, кстати, — Чуя лезет в свой портфель, доставая оттуда блокнот. Старый у него закончился, а этот совсем новенький, Уолтер подарил ему недавно. Накахара перелистывает пару страниц, прежде чем протянуть вещицу Липпману. Последний берëт блокнот из чужих рук, с восторгом в глазах глядя на новый рисунок. Он прекрасен, как, собственно, и все рисунки Чуи.       А ещë Липпман знает, что для Накахары показать – это жест доверия.       — Кажется, скоро я начну молиться на твои почиркушки, — Уолтер готов был целовать страницы этого блокнота, не делая этого только потому что. Просто потому что. Он держался из последних сил.       — Да ладно тебе, не так уж там всë хорошо, — Чуя фыркнул, забрав свою вещь себе и пряча назад в сумку.       Чуе пятнадцать. Элис, кажется, пытается контактировать с ним ещë больше, чем раньше, даже если видит, что Накахара, вообще-то, не хочет. Чуя всë ещë не может отпустить обиду на Элис за то, что ей уделяют значительно больше времени.       — Чуя, пойдëм погуляем? — Элис скребëт по двери короткими ногтями, зная, что если зайдëт в комнату брата, то еë тут же выставят назад. А ещë она знала, что этот скребущий звук Накахару тоже бесит.       — Нет.       — Почему?       — Потому что. Отстань.       — Ну Чуя! — ноет Элис, утыкаясь в дверь лбом. — Пожалуйста! Мы никогда вместе не гуляли!       — Отстань, говорю!       Элис хнычет, ещë интенсивнее шкрябая ногтями по двери. Накахара вытерпел только две минуты этого противного звука, прежде чем быстро подойти и открыть дверь. Элис еле успела отступить.       — Отстань, говорю! Не хочу я с тобой гулять! — Чуя хмурится. Элис, пользуясь моментом, хватает его за руку, пока снова в комнате не закрылся. Накахара мог бы легко выдернуть руку из чужой хватки, но что-то заставляет его остановиться на месте.       — За что ты меня так не любишь? Я от тебя ничего, кроме «отстань», не слышала, — Элис дëргает Чую за руку скорее неосознанно, но Накахару это почему-то раздражает.       — Потому что ты получаешь всë внимание, а я для Мори так, просто существую, не больше. Он думает только о тебе, говорит только о тебе, делает всë только для тебя. Элис то, Элис сë. Когда мама ушла, родители говорили о тебе! — Чуя с силой выдернул свою руку из хватки сестры, вцепившись второй рукой в ручку двери.       — Но я ничего не сделала! — Элис не знает, что она может сказать, чтобы еë, наконец, услышали. — Разве я виновата в этом? Я… Я… Я ведь, — губы Элис задрожали, а глаза наполнились слезами. Она опустила голову вниз, чтобы Накахара не видел этого. Чуя точно поймëт по еë голосу, но это создавало хотя бы иллюзию спокойствия. — Я не заставляла папу, я не имею ни малейшего представления, чем так насолила маме, что она ушла. Я люблю тебя, Чуя, я разве виновата? — Элис шмыгает носом, трëт глаза рукой, уже готовая отступить на шаг, но потом чувствует руки брата, обнимающие еë.       Она не хочет думать о том, что это всë слишком нереально и, может быть, она просто спит. Элис надеется, что это не закончится.       Чуе нужно немного времени, прежде чем он может сказать, что да, у них с Элис нормальные отношения. Они хрупкие, но Накахара правда старается делать что-то для сестры, потому что, в конце концов, она права. Элис ни в чëм не виновата, Чуя не должен был вымещать всë на ней.       Наладить отношения с ней и при этом не испортить с Мори оказывается довольно сложно. Чуя не скажет, что справляется, потому что это не так. Он ненавидит Огая всеми фибрами души, именно так он думает. Побеги к Рембо теперь гораздо более частые. Да и не только к нему. Накахара бегает и к Липпману тоже, вообще предпочитая времени в квартире не проводить. Слава Богу, что у Мори много работы, поэтому он почти не бывает дома, но от этого не легче. Огаю ничего не стоило узнать, к кому постоянно убегает его сын, и он стал каким-то… Чуя бы сказал, более раздражительным, что ли. Конечно только в том, что касается Накахары, в остальном он такой же, каким был.       — Чуя, где ты был? — Мори встречает сына, вернувшегося домой позднее, чем когда-либо. Не ночью, конечно, и не после комендантского часа, но всë равно где-то рядом.       — Гулял, — Чуя хмурится, пойманный родителем, и уже хочет выйти назад за дверь. Лучше на лестничной клетке ночевать, чем с Мори под одной крышей.       — Почему так поздно?       — Потому что, — Накахара фыркает. Если до этого Огай особо не интересовался и не лез к нему, то теперь начал. Чуе это не нравилось, но выкрутиться не получалось.       — Больше так поздно не гуляй.       — Ага, конечно, — едко бросает Накахара, гаденько улыбаясь. — Почему вдруг папочку стало интересовать, где пропадает его сыночек? До этого тебе было всë равно.       — А теперь нет. Почему ты так со мной разговариваешь?       — А как нужно? — Чуя невинно хлопает глазами. — Я предпочëл бы вообще с тобой не разговаривать, — выплëвывает Накахара, заводя руку за спину и схватившись за ручку входной двери. Он, считай, даже шаг в квартиру не сделал, стоя на порожке, прижавшись спиной к двери.       — Отойди от двери, — Огай улавливает это движение, понимая, к чему всë ведëт. Накахара отрицательно качает головой. — Чуя Мори, я сказал отойти от двери.       Чуя замирает, его брови вскинуты в удивлении. Первую секунду он вовсе не понимает, что произошло, а потом до него доходит. Мори. Блядская фамилия. Никогда Накахара не думал об этом, вообще забыв, что она числиться у него в документах, а теперь Огай так некстати напомнил. Чуя воспринимал эту фамилию не иначе, как оскорбление.       — Ни за что! — Накахара распахивает дверь, улизнув из квартиры.       — Чуя! — Мори выскакивает за ним следом, но Накахара слишком быстрый, чтобы Огай мог за ним угнаться.       Чуе шестнадцать. Он перешëл в старшую школу, в которой теперь нет Липпмана, а значит, что школьные будни просто станут тянуться друг за другом бесконечным круговоротом. Накахаре не даëт выпасть из реальности только мысль о том, что он сможет взять фамилию матери. Он помнит те слова, хотя надеялся стереть их из памяти.       А ещë Чуя теплит в себе надежду поступить в тот университет, где работает Артюр. Рембо для Накахары ближе, чем Мори. Не заметит этого только идиот. Артюр поддерживает и помогает ему, не задавая лишних вопросов. А Огай весь прошедший год только вопросы и задаëт. Чуя всë ещë не понимает, что непонятно в его словах. Он прямым текстом уже сказал, что не хочет с Мори лишний раз контактировать.       — Ты куда? — у Огая сегодня выходной. Накахара не рад, ему вообще хотелось уйти утром, но он воздержался от этой идеи. А теперь он собирался к Рембо, потому что французский сам себя не выучит…       — Куда надо, — Чуя упëр руки в боки. — А что такое?       — Значит, к Рембо… — задумчиво бубнит Мори.       — А спрашивал зачем, если знаешь?       — За тем, что ты никуда не идëшь, — Накахара ошалело хлопает глазами, переваривая. Огай явно не шутит.       Так, это что ещë за хуйня?       — Почему это?       — Потому что ты проводишь там больше времени, чем с семьëй.       — С семьëй? Это ты кого имеешь в виду? Ты для меня давно не семья, Мори-сан. Скорее я назову Рандо своей семьëй, чем тебя, а с Элис я провожу достаточно времени.       — Такого не может быть, Чуя. Я твой отец, а не Рембо, это неправильно, что ты так часто с ним видишься. Заканчивайте свои уроки, хватит с тебя.       — Даже не надейся…       — Ты никуда не идëшь, Чуя, слушай меня.       — Нет, это ты меня слушай, — Накахара не знает, куда деть те эмоции, которые разгорелись в нëм. — Никогда в жизни я не назову тебя отцом или своей семьëй, ты этого не достоин. Ты лишил меня одной семьи, а сейчас пытаешься лишить второй. Тебя никогда не было рядом со мной, ты делал всë только для Элис. А теперь, когда я могу получить ту любовь, которую ты мне не дал, ты пытаешь забрать это. Да что тебе от меня нужно?! Не трогай меня, не говори со мной, не смей называть меня своим сыном, — Чуя быстро проскользнул мимо Мори, пока тот не успел отреагировать, и выскочил за дверь. Эмоции всë ещë бушевали в нëм, но постепенно всë они заменялись бессилием и ненавистью.       Накахара не помнил ничего. Ни того, что наговорил Артюру в порыве истерики, ни того, как Рембо довëл его до своей квартиры вместо подъезда. Чуя смутно помнил, как Рембо обнимал его, как Рембо успокаивал его. Что Рембо был рядом с ним тогда. А Артюр всë ещë отчëтливо помнил, как Накахара назвал его отцом. Нечаянно, но назвал. Рембо намерен унести это воспоминание с собой в могилу.       Чуе восемнадцать. Он избегает Мори настолько, насколько может, потому что родитель противен ему от и до. Кажется, будто Огая чем-то приложили по голове, и получился такой эффект, как в мультиках, когда после удара по голове поведение персонажа меняется. Мори всë ещë пытался изредка контактировать с ним, но не лез так, как до этого.       А ещë, к удивлению Накахары, Огай подарил ему квартиру. Небольшую однушку, которая, как оказалось, находилась недалеко от дома Рембо. Чуя не знал, совпадение ли это, или Мори выбрал еë специально, но к подарку отнëсся настороженно.       — Чуя, ты уедешь, да? — Элис знала про квартиру. Она не знала, где та находится, но в целом про подарок ей было ясно.       Накахара смотрит на сестру, чувствуя укол вины. Да, мысль о переезде была первой, что посетила его голову, он даже почти начал собирать чемоданы, но… Элис. Такой разочарованной Чуя не видел еë никогда.       — Нет, — выдавливает Накахара после минуты молчания, когда девочка вообще потеряла всякую надежду на ответ. — Я останусь.       А ещë у Чуи окончание школы и подача документов в университет. Он давно определился с будущей профессией и с университетом, слабо пытаясь внушить себе, что ничего постороннего не сыграло роли при выборе… Убедить себя не получалось. Накахара знал, что сыграло.       Он напряжëнно проверяет телефон, дожидаясь результатов. Ему хочется быть в списке поступивших. Даже не просто хочется, а жизненно необходимо.       Первым, конечно, новость узнаëт Рембо.       «Рандо-сан, я поступил».       Чуя проверяет ещë раз, а потом ещë, прежде чем осознаëт, что не проглядел. От Артюра тут же приходит сообщение, в котором он радуется за Накахару (Чуя уверен, что тот переживал не меньше него).       Следующая мысль, посетившая Накахару, что он мог бы написать и поделиться этим с Липпманом. Вообще-то, он мог бы поделиться с ним много чем. Однако эта идея сразу же откидывается. Они не общались три года, хочет ли Уолтер всë ещë разговаривать с ним? Да и номер Липпмана, кажется, затерялся, по памяти Чуя не наберëт.       А потом документы и смена фамилии на гордое «Накахара», непонятный первый курс с жалобами старшекурсников на Рембо, потому что тот внезапно начал работать, хотя до этого был весьма лоялен и оценки выводил просто за то, что ты дышишь. Только теперь Чуя понимает, что Артюр просто пытался не вылететь с работы, пока Накахара здесь, и от этого так тепло и хорошо, что всë плохое потихоньку исчезает.       — В общем, вот. Это то, что я помню, — Чуя разводит руками, мол, всë.       — Могу я тоже кое-что рассказать? — Рембо подпирает щëку кулаком, водя по краю чашки пальцем. — Тебе это вряд ли понравится.       — Почему?       — Потому что это про Мори-сана.       — Мне уже не нравится.       — Он пытался подкупить меня.       — Чего, блядь?! — если бы Накахара сейчас что-то пил или ел, то точно подавился. Слава Богу, что он этого не делал. Вот умеет же Артюр удивлять.       Через некоторое время после того, как Мори пытался запретить Чуе контактировать с Рембо, Артюр получил от него сообщение. Такое было редкостью, вообще-то. Обычно Огай писал только с вопросом о том, у Рембо ли Накахара, и всë. А тут предложение встретиться, да и чем скорее, тем лучше. Очень интересно, знаете ли. Артюр не мог думать о чëм-то, кроме этого, строя догадки. Верлену или, тем более, Чуе он говорить не стал, незачем им это.       — Здравствуйте, Мори-сан, — Рембо пришëл как раз вовремя, но Огай уже ждал его. Кафе, которое и было местом встречи, оказалось лучше, чем Артюр подумал сначала. Ну и к лучшему. Мори точно умеет выбирать места. — Очень неожиданно было увидеть от вас такое сообщение. К чему такая срочность?       — Я хочу, чтобы вы прекратили занятия, да и вообще любой контакт с Чуей, — Мори не строил фальшивых улыбок, как делал это обычно, сразу выложив то, что ему нужно. Рембо почти рассмеялся, только сухо усмехаясь.       — Что ж, если это всë, то я пойду, — Артюр прищурился, зная, что явно не всë.       — Я готов заплатить.       — Вы меня подкупить решили? — Рембо вскинул брови, закрывая улыбку ладонью. Мори в его глазах опустился уже давно, и казалось, что ниже никуда. Ну, оказывается было.       — Кажется, вы работаете учителем… — Огай пожимает плечами, будто не заинтересован в исходе разговора. Может быть, он уже понял исход.       — Не переживайте, Мори-сан, у меня нормальная зарплата. Ну или, на крайний случай, у меня есть муж. Я надеюсь, он не будет против обеспечивать нас обоих, если у меня не останется денег… — тянет Артюр, вздыхая. — Вместо беспокойства о моëм кошельке, вы бы лучше о сыне побеспокоились. И не сейчас начали это делать, а лет так… десять назад. Или ещë немного раньше, конечно, но об этом я знаю меньше. Почему только сейчас, когда Чуя стал жить, а не существовать, вы забеспокоились о нëм? Теперь это делать уже поздно, стоило начинать, когда он нуждался в вас, а воспитывать шестнадцатилетнего ребëнка бессмысленно. Вы ведь не идиот, я думаю, должны понимать. Если вы не дали своему сыну то, что ему было нужно, то не мешайте делать это другим. Накахара заслужил лучшего отца, чем вы. Где вы были, когда ваш сын ловил панички и истерики? Когда постоянно убегал из дома и находился где угодно, только бы не там? Когда сидел на холоде с плохим самочувствием, потому что про него забыли и не забрали? Кажется, именно вы были причиной всего этого, Мори-сан. А теперь вы не налаживаете с ним отношения, вы делаете хуже. Я удивлëн, как вы этого не видите. Дайте ребëнку пожить спокойно, отпустите его. Он избегает вас не просто так. Ничего не бывает просто так.       — У него были… — Огай удивлëн тем, как много он, оказывается упустил. А ещë тем, что это говорит ему даже не друг семьи или дальний родственник, а совершенно чужой человек, который знает его (Мори уже не уверен, что правда его) сына лучше, чем сам Мори.       — Да, Мори-сан. Вижу, как врач вы тоже не состоялись. Надеюсь, ваши пациенты чувствуют себя хорошо. Хотя бы лучше, чем ваш сын, — Рембо поднимается из-за стола, слабо улыбнувшись. — Всего доброго, — даже на душе спокойнее стало, если честно.       Накахара сидит, совсем немного удивлëнный тем, что он услышал. Мори не мог стать хуже, чем уже был, да и Чуя не сомневался, что он мог бы пойти на такое, особенно в то время. Но чтобы Рембо – и отчитал Мори, как провинившееся дитя? Накахара хочет увидеть это вживую, но увы, уже никак.       — Кажется, именно ваши слова заставили его задуматься тогда, — Чуя перебирает пальцами по столу. — Спасибо, Рембо-сан.       — О? — теперь очередь Артюра удивляться. — Как ты меня назвал?       — Да ладно, это ведь ваша фамилия, а я ни разу не сказал еë правильно, — Накахара хихикает. Это немного поднимает ему настроение. Беседы с Артюром всегда поднимали настроение. Чуя думает, что жить дальше всë-таки возможно даже после такого.       — Не думал, что услышу из твоих уст что-нибудь, кроме Рандо. Пожалуйста, вернись к прошлому варианту, — просит Артюр, потянувшись, чтобы потрепать Накахару по голове. Тот даже не возмущается, подставляясь.       — Рандо-сан, — Рембо выдохнул, слыша это, — а если бы я, допустим, захотел сменить фамилию на вашу? Оказалось, что мать у меня не лучше отца.       — Если по законам Японии это возможно, то хоть сейчас, — Артюр улыбается. Вряд ли Чуя такое сделает, тем более сейчас, пока всë ещë не улеглось в его голове, но да ладно. Поговорить об этом Рембо не против.       — Я запомню.