Кольца

      Генри любил кольца. Ему казалось, что с ними руки выглядят более изящно, а сам он с какой-то стороны даже богато, особенно учитывая то, что работа позволяла ему покупать действительно дорогие украшения из настоящих материалов. И это было для Эйбрамсона очень важно, ведь больше колец он любил красоваться.       Изделий у него было много, под каждый возможный образ. Серебряные, золотые, с натуральными камнями или целиком из них, с резными узорами или витиеватыми формами, была даже парочка ручной работы. И каждый раз, когда подворачивалась возможность и находилось что-то интересное, коллекция пополнялась.       Разумеется, у Генри было самое любимое кольцо, которое он носил на безымянном пальце левой руки, и он... сам не понимал, почему так к нему привязался. Украшение было простым: натуральное серебро, обычная форма и незамысловатый резной узорчик. Его никто не подарил, оно не было связано ни с какими важными событиями, и уж тем более оно не было обручальным. Но что-то внутри заставляло каждое утро надевать кольцо на один и тот же палец одной и той же руки, хоть оно и продолжало значить абсолютное ничего для режиссёра.       А потом Генри встретился со Стэнли Питерсом. Предложила его Лесли, приведя в аргумент то, что нет лучшего кандидата на роль персонажа, ломающего планы и шаблоны, чем актёр, известный за любовь к импровизации. От самого слова "импровизация" Эйбрамсон внутренне съёжился. Уж очень его беспокоила мысль о том, что его могут ослушаться...       Кастинг прошёл идеально, Стэнли почти моментально взяли на роль и он быстро наладил со всеми отношения, будучи хоть и не самым разговорчивым, но дружелюбным и милым. С самого начала было приятно с ним работать.       ...Приятно было всем, кроме Генри.       Ещё до утверждения Питерса на роль главного героя, режиссёр долго спорил со своей коллегой. Сценарий, что был у них на руках, по мнению Эйбрамсона, мало где допускал "отсебятину". Даже после тщательного знакомства с фильмографией актёра и замечаний, что импровизирует он вправду очень грамотно и к месту, сомнения всё равно продолжали слегка царапать затылок. И хоть Лесли всё же сумела отстоять место Стэнли в касте, Генри продолжал бросать на него подозрительные взгляды.       И, как оказалось, не зря. Мало того, что Питерс, внимательно ознакомившись со сценарием и определённо выучив его наизусть, всё равно позволял себе импровизацию, так он ещё и очень-очень любил вносить правки. Незначительные, да, но главного режиссёра это выводило из себя. Ему так не нравилось, когда всё шло не так, как он представляет и планирует. А ещё ему не нравилось, что буквально никто не разделял его точку зрения. Да, безусловно, Стэнли актёр и именно он знает персонажа ближе всех остальных, но как он может так грубо разрушать взгляды Генри? Это казалось таким непозволительным!       И пока все нахваливали то, как Питерс хорошо чувствует персонажа и как же умело он может прогибать сюжет под себя, Эйбрамсон хотел заставить его сожрать весь сценарий целиком. То, что он делал, было неправильно, совершенно неправильно. Почему этому импровизатору вдруг почудилось, что он может вертеться, как хочет? Режиссёр чувствовал, что натурально закипает, безмолвно крича о том, какой же это невыносимый актёр. Возможно, отсебятничал он не так уж и много, но каждый раз, когда это происходило, Генри ждал, когда закончится съёмка кадра, вставал со стула и восклицал: «Да это же полный абсурд!». В этот момент все, включая самого Стэнли, закатывали глаза и вздыхали, предвкушая очередной спор, который растянется минут на пятнадцать или больше.       Но как бы от этого не уставала вся площадка, выгонять никого было нельзя. Во-первых, слишком поздно было искать замену. Во-вторых, оба члена команды были настоящими самородками. Генри — талантливейший режиссёр с приличным опытом работы, что был способен даже самый скудный кадр превратить во что-то завораживающе приятное глазу. А Стэнли — потрясающий актёр, что умел жить своими ролями, чувствовать как они и на съёмках играл, отдавая всего себя проекту. По этим причинам всем со временем пришлось привыкнуть. Кто-то даже научился относиться к ситуации с юмором и стал вести счётчик споров по поводу сценария. Считать, в конечном итоге, ужасно надоело.       Генри был готов поклясться, что никакой другой актёр никогда не раздражал его так же сильно, как это делал Стэнли. Впервые за свою карьеру Эйбрамсон почувствовал, как у него ладони сжимаются в кулаки, как только этот актёришка снова что-то менял. Ведь он был так убеждён в том, что знает главного героя лучше всех, что он понимает, что делает и что «сценарий — лишь экзоскелет». Так твёрдо он стоял на своём, что в какой-то момент режиссёра это стало забавлять. Сначала ему показалось, что его нервные клетки просто уже были не в состоянии вывозить Питерса, потому и пришлось защищаться саркастичными смешками и шутками. А потом Эйбрамсон поймал себя на мысли, что все слова, вылетавшие из его рта, имели вовсе не злой оттенок, а скорее азартный. Конечно, ему всегда нравилось вести дискуссии, нравилось спорить и отстаивать свою точку зрения, так как болтовня в целом являлась его любимым занятием. Но это... ощущалось иначе.       За реакцией актёра было интересно наблюдать, местами она могла быть непредсказуемой. Сам по себе он большую часть времени был молчалив, предпочитал общаться, так сказать, физически — мимикой и жестами. Вывести на диалог, оттого и расколоть, Питерса было не так уж и просто. И Генри это определённо нравилось — постепенно изучать его, запоминать, что значит каждый его жест, взгляд или ухмылка. И, конечно, было любопытно, когда он что-нибудь скажет и как это будет звучать. Их споры стали походить на игру «угадай, что выкинет Стэнли Питерс». Это не могло не развлекать. Особенно когда Эйбрамсон понял, что актёр тоже понял и принял эту забаву.       Потом режиссёр стал замечать за собой, что придирается к Стэнли он уже не по серьёзному поводу, ещё и необязательно сценарному. «Почему Вы считаете, что Ваша выходка была уместна здесь?» и «У Вас очень вычурная складка на рукаве рубашки, глаза режет» стояли рядом и могли идти друг за другом. Хотелось просто создать лёгкий конфликт, лишь бы побольше поговорить с Питерсом, лишь бы снова понаблюдать, как он вскинет бровь и усмехнётся или помашет ладонью возле виска, без слов обращаясь к Генри как к "воображале". И последнего это, на удивление, вовсе не задевало. Лишь раззадоривало и подстрекало обвинить ещё в какой-нибудь мелочи, лишь бы актёр посмотрел на него снова...       Потому что как-то раз, когда тёмно-карие глаза вопросительно пробежались по фигуре Эйбрамсона, ему вдруг почудилось, что он начинает таять.       И это ему уже совсем-совсем не нравилось. Это было просто до безумия глупо, а ещё отвлекало от работы. Отвлекало так, что в реальный мир приходилось возвращаться насильно — незаметно для других цепляясь ногтями за собственную руку. Ведь стоило режиссёру посмотреть на Стэнли дольше нужного, — что сделать очень легко, так как работа его заключалась в том, чтобы пристально следить за кадром — и Генри попросту выпадал из съёмочного процесса. Он мог думать лишь о густых и жёстких кудрях, своим "поведением" напоминавшими пружины; о смуглой коже, к которой так хотелось прикоснуться и проверить, какой она была — сухой и холодной или мягкой и тёплой... А ещё о руках. Немного строгих, но изящных руках со слегка квадратными кончиками пальцев и такой же формы ухоженными ногтями, с определённо приятно шершавыми костяшками и подушечками. Да, смотреть на кисти Питерса определённо превратилось в ещё одно любимое занятие Генри, помимо разговоров. Он внимательно наблюдал за тем, как актёр брал этими руками что-то, как разминал пальцы, сгибая и разгибая их, как хрустел ими, как накручивал на них свои волосы, пока кого-то слушал... В такие моменты в груди что-то бурлило, словно лава, собиравшаяся вырваться из вулкана. И, видит Бог, Эйбрамсон ненавидел это ощущение.       Он тряс головой, пытаясь отогнать дурацкие мысли и чувства прочь, делал глубокий вдох и моментально отворачивался, ощущая невыносимый стыд за самого себя. Конечно, ему было кристально ясно, что именно он испытывает, но вслух бы сказать не получилось даже под дулом пистолета. «Как всё по-дурацки разворачивается, просто неприемлемо по-дурацки!» — думал режиссёр и по возможности немедленно отходил куда-нибудь подальше от всех, особенно от Стэнли.       Самая тупая из всех мыслей, что посещали голову Генри, была о том, как сильно те тёмные и ужасно притягательные руки украсили бы кольца. Каждый раз приходя домой, Эйбрамсон снимал все свои украшения с пальцев и подолгу вертел их в руках, внимательно разглядывая каждую мелкую деталь и размышляя, что больше всего подошло бы Питерсу. Дольше всех он рассматривал изделие, которое носил на безымянном пальце левой руки.       Оно действительно не было обручальным, режиссёр всегда об этом говорил, если его спрашивали. Но впервые за несколько лет он вдруг почувствовал, что если бы кто-то вновь поинтересовался, есть ли какое-то значение у этого кольца, ему бы очень хотелось ответить: «Да».       И эта мысль не покидала светлую голову следующие несколько дней. Жужжала над ухом, словно противная приставучая муха. «Бессмыслица, полная бессмыслица и дурость» — махал Генри рукой, пытаясь её отогнать. Но она не улетала, а гудела лишь громче и громче, и совсем оглушала когда взгляд Эйбрамсона снова падал на руки актёра. И оставалось только молиться, что горящие щёки горели лишь изнутри.       Но молиться было недостаточно. Хотелось взять мухобойку в руки и прибить идиотскую идею раз и навсегда, чтобы она больше никогда не докучала. И режиссёр был готов поклясться, что если он этого не сделает, то ещё пару дней и он не выдержит — свихнётся и свернёт себе шею к чёртовой матери.

***

      — Это те... — Генри кашлянул в кулак, поправляясь, — Вам.       Он стоял перед Стэнли, смотря ему прямо в глаза, одну руку поставив на бедро, другой протягивая небольшой бархатный футлярчик тёмно-красного цвета. Питерс смотрел на коробочку для, как он предполагал, кольца, широко распахнув глаза и нахмурив брови, показывая искреннее изумление. Медленно поднял вопросительный взгляд на человека напротив, не проронив ни слова.       — За сотрудничество. Вы... — Эйбрамсон отвернулся, не в состоянии говорить это прямо в лицо, — действительно золотой актёр. Лесли в Вас не ошиблась.       В тот момент расхваленный выпал из мира. Ни разу за всё время съёмок актёр не слышал в свою сторону от этого "воплощения высокомерия" — так о нём отзывался в собственных мыслях — ничего больше снисходительного "неплохо" или "славно". Помимо этого, Стэнли казалось, что у него просили руки и сердца, режиссёру не хватало только на одно колено встать. Это был самый неловкий момент в жизни обоих, и они вместе благодарили Господа за то, что никто их не видел.       Неловкое молчание уж слишком затянулось, но Питерс просто не мог найти в себе силы поднять руку и забрать подарок, будучи скован стыдом и непониманием. Весь этот ад прервал Генри:       — Да почему же Вы не берёте! Вам что, нравится эта тишина? или Вы... — он взорвался возмущением, но моментально прикрыл рот ладонью, успокаивая самого себя, — Боже, прощу прощения, я просто-       — Спасибо, — тихо сказал Стэнли, забирая футляр. Внезапное восклицание Эйбрамсона очень резко и грубо дёрнуло обратно на Землю, и актёр осторожно открыл коробку. И оказался прав: в ней лежало аккуратное серебряное кольцо с простеньким резным узором. Теперь ситуация походила на предложение ещё больше, чем до этого. Как же это до одури странно. Питерс достал кольцо, покрутил его, разглядывая, и положил обратно, — Очень красивое. Я правда безумно благодарен и польщён, Генри.       — Рад, что Вы довольны.       В следующий раз, когда Эйбрамсон задержал взгляд на руках Стэнли, то заметил подаренное кольцо на безымянном пальце левой руки. И он не знал, что чувствует — долгожданное облегчение или только сильнее нарастающее волнение.