Милосердие Парадиза / The Mercy of Paradis

      Ветер ревёт. Иногда я боюсь, что тюрьма не выдержит.       Перо Армина останавливается на середине взмаха. Он поднимает голову, внимательные глаза прищуриваются на оконное стекло, которое только что снова задребезжало, но сильнее, чем раньше. Он вытаскивает карманные часы свободной рукой и открывает их нажатием большого пальца.       — Всё набирает обороты быстрее, чем мы предполагали, — шепчет он, глядя на меня. Но прежде чем он успевает что-то ещё сказать о шторме, дверь моей камеры скрипит и открывается.       Сквозняк проносится по моему лицу, когда поток воздуха врывается в комнату, и охранник заглядывает внутрь. Куски снега липнут к его пальто и волосам, даже к бороде, обветренные щëки блестят. Он прочищает горло, бросая короткий взгляд на заваленный пергаментом стол.       — Командир, Ваша лошадь находится во внутренних конюшнях, — объявляет он. — В связи с силой шторма рекомендуется ограничить все несущественные передвижения.       Армин кивает, откладывая перо. Дозорный не спешит уходить. Он неловко ëрзает под моим взглядом. Очевидно, что метель, а также визит Армина нарушили их обычные протоколы, оставив даже охранников неуверенными в том, что происходит.       После минутного колебания, словно взвешивая реальную опасность ветра, мужчина снова заговорил.       — Тюрьма будет закрыта, пока шторм не утихнет. На первом этаже есть комната для личных встреч начальника тюрьмы. Она просторная и…       Армин поднимает руку, прерывая его.       — Спасибо. Мне ещё есть над чем поработать.       — Командир, учитывая обстоятельства… — охранник хмурит брови.       — Если нас занесёт снегом, я бы предпочёл следовать приказу королевы. Разместите капитана Аккермана так, как сочтёте нужным. Увидимся утром.       Охранник нерешительно кивает в ответ на выбор Армина, несмотря на то, что это противоречит обычным правилам тюрьмы.       — Как Вам угодно, командир. Мы обеспечим доставку дополнительных припасов. Если Вам что-то понадобится, сэр, мы прямо по коридору.       — Спасибо.       Когда охранник уходит, дверь с грохотом захлопывается, Армин снова обращает на меня внимание. В его глазах едва уловимое веселье.       — Что? — спрашиваю я. Это первое, что я говорю за последний час.       — «Как Вам угодно, командир», — передразнивает он охранника, комично понизив голос. — Даже спустя месяцы у меня такое чувство, будто они все насмехаются над тем, что я ношу этот титул, — если я вообще на него реагирую.       Холодная стена причиняет боль моему позвоночнику. Я ëрзаю на кровати.       — Наверное, не каждый день командир остаётся на ночь в тюремной камере. Не могу винить их за формальность.       — Чувствую, всё ещё нужно время, чтобы мой разум полностью принял тот факт, что я теперь занимаю столь высокую должность, — плечи Армина слегка опускаются. — У меня до сих пор такое чувство, будто я просто переоделся ради какой-то игры.       Я наблюдаю борьбу в его позе. Та же неуверенность существовала, когда он был просто мечтателем, и почти утешительно видеть, что он всё ещё обладает ею.       — Сколько ты спишь? — спрашиваю я, внезапно осознавая, что его глаза запали.       — Несколько часов здесь и там, если повезёт, — Армин продолжает строчить на пергаменте. — «Проклятие командира», как это обзывает Леви.       — Должно быть, интересно, что он у тебя в подчинении, — сухо замечаю я.       Армин надувает щëки и вздыхает.       — Ну, он очень помог. Он сидел со мной на многих первых встречах, рассказывал, кто что делает, куда подавать определённые документы и так далее. Трудно представить, каково было Ханджи посреди войны.       Скрип пера Армина возобновляется, и я продолжаю наблюдать за ним. Я так долго не видел его лица, что всë, что я могу делать — смотреть. Мы сидели здесь в тишине, которая была почти слишком уютной, и я просто без слов принял еë. В этом есть что-то странно приземлëнное. Я знал, что мы поговорим в конце концов; просто Армин был так щедр, что дал мне время, оставаясь занятым, чтобы я обрëл достаточно уверенности в своих словах.       — Хистория попросила тебя прийти? — спрашиваю я, возвращаясь к его словам, которые он сказал охраннику.       — Королева приказала мне. Я был удивлён, что она так медлила с этим, — он делает паузу, обдумывая следующие слова. — Не то чтобы мне когда-либо запрещали видеться с тобой, но я искренне считаю, что в сутках недостаточно часов.       — Тебе стоило отнять у меня немного времени, — бормочу я. — У меня его много.       — Ненадолго. Нас здесь ждёт строго зафиксированный испытательный срок. Я работал над предложением для прошлого разбирательства… — Армин просматривает страницу, которую он закончил, и снова смотрит на меня, небольшая морщинка между бровями говорит о том, что он потерял счёт времени. — Это всё ещё может занять месяцы, чтобы разобраться в суде, и мне нужно многое подготовить, но мы не можем держать тебя здесь дольше.       Внезапно я сажусь, словно он ударил меня по лицу.       — Ты… Что ты имеешь в виду под испытательным сроком?       Армин выгибает брови, изображая удивление.       — Освобождение под надзор.       — Нет, я знаю, что это значит, — я откидываюсь назад к стене. — Ты слышал, что произошло в суде?       — Да, я получил стенограмму.       — То есть ты полностью осознаëшь, что они обсуждали мою казнь, — говорю я, чтобы убедиться, что расслышал его слова. — Как здесь вообще может существовать понятие условного освобождения? Я в камере смертников.       Армин медленно проводит кончиком пера по губам.       — Это был скорее политический манёвр, чем подлинное соображение. Хистория и я использовали угрозу твоей казни, чтобы оценить настроения общественности и понять степень влияния Йегеристов изнутри.       Я впитываю эту информацию, но она как-то неправильно оседает в сознании. Когда я понимаю, что беспокоит меня больше всего, у меня пересыхает во рту.       — …Леви знал? — мой голос падает по неизвестной мне причине. — Мне кажется, что он даже не догадывался…       Армин медлит с ответом, и по его лицу пробегает тень.       — Армин?       — Нет, — наконец признаёт он, почти стыдливо, но строго. — Мы ему не говорили. Леви — наш самый убедительный игрок, поэтому, если он поверит, что это реальная угроза, то и другие поверят.       Я сузил глаза, услышав признание Армина. Леви стоял в зале суда, защищая меня, не зная, что моя жизнь никогда не висела на волоске. Чувство беспокойства охватывает меня быстрее, чем я того хочу.       — Когда ты ему скажешь?       — Позже, — просто заявляет он. — Мы всё ещё можем использовать его незнание.       — Играть с его моралью подобным образом — это отвратительно.       Армин встречает мой взгляд с холодной решимостью.       — У тебя нет права рассуждать об этике, Эрен. Твой суд был игрой, и нам нужно было каждое преимущество, которое мы могли получить. Я не жду, что ты поймёшь; ты всегда видел мир в абсолютах.       Как искренне; это пошатнуло мою уверенность, и Армин видит это на моём лице, прежде чем я маскирую перемену вызывающим взглядом.       — Так что, испытательный срок — это просто ещë одна уловка? Ты же не думаешь, что они на самом деле отпустят меня на свободу.       Армин откидывается на спинку стула, не отрывая от меня глаз.       — Ну, отчасти. Мы, очевидно, примем строгие меры наблюдения, и у тебя будет офицер для надзора. Йегеристам ты нужен живым. Твоё присутствие умиротворяет их, заставляет довольствоваться правлением королевы. Чтобы восстановить порядок в армии, они хотят, чтобы ты был символом — охраняемым, но свободным человеком. Это политический компромисс для стабилизации монархии, и большинство из Альянса уже проголосовало за это.       Я поднимаю бровь.       — Кто за это голосовал?       — Все жители Марли, если ты можешь в это поверить.       Поверить трудно. Я отобрал у них всë. Я не могу уложить это в голове.       Нахмурившись, я смотрю прямо перед собой. Они действуют так, будто голосование за мою свободу каким-то образом освободит их от собственных прошлых прегрешений… Прощение, которое они предлагают, может быть основано на отчаянии, а не на подлинном понимании; не многие в Парадизе хотят, чтобы они были здесь. Интересно, марлийцы действительно прощают меня или просто сохраняют мне жизнь в акте раскаяния.       — Кто голосовал против?       — Я, — просто отвечает Армин.       Я медленно наклоняюсь вперёд, изучая его лицо на предмет малейшего намёка на колебание.       Армин опирается на колени, почти насмехаясь над моей напряжённостью.       — Я думаю, справедливо утверждать, что позволить тебе свободно бродить, даже под охраной, является угрозой всему, что осталось. Ты всё ещё обладаешь огромной властью; может быть, не физической, но в сердцах и умах людей. Йегеристы сплотились вокруг тебя. Ты остаёшься фигурой неповиновения. Парадиз не может позволить себе оставить это без внимания. Мы рискуем допустить ещё один переворот, и мы не можем быть уверены, кому ты на самом деле предан.       Моя челюсть напрягается. Я смотрю на Армина с недоверием.       — Армин, я даже не хочу выходить из этой тюрьмы, — шипение раздаётся сквозь зубы. — Если что, я бы лучше умер, чем возглавил движение. Мне здесь нечего выигрывать.       Его взгляд не дрогнул.       — Оставив в стороне твои личные желания, реальность такова, что ты стал сопротивлением, и люди в это верят. То, чего ты хочешь, больше не имеет значения; мы говорим о потенциальных рисках, которые может представлять твоë существование — живого или мёртвого.       Думаю, моё разочарование скоро выплеснется наружу. Как будто мир сговорился держать меня в состоянии вечных мучений, где каждый вариант представляет собой свою собственную форму агонии.       — Ну, я искренне надеюсь, что ты от этого выиграешь, — бормочу я. — Если ты готов управлять ходячим мертвецом, по крайней мере, сделай это хоть сейчас для своего же блага.       — Я хочу мира. Я всегда хотел мира, но я также вижу, где мой обычный подход сейчас дал сбой. Некоторые люди понимают, что значит быть в позиции контроля, и они всегда будут реагировать на диалог и разум. Некоторые люди просто хотят, чтобы их вели, поэтому они паникуют и пускаются в пляс без полномочий. Имея дело с военными всего нашего населения, мне уже приходилось принимать решения, которые я никогда не мог себе представить. Это одно из них.       Горечь сжимает моё сердце. Справедливо, что он так себя чувствует, и именно справедливость причиняет боль. Расстояние между нами, кажется, сокращается ещё больше — несмотря на то, что он больше контролирует свои эмоции, мы оба явно боимся ролей, в которые нас втягивают.       Армин зачëсывает волосы назад и снова опирается на локти.       — Парадиз хрупкий. Здесь есть только одна прочная сила, с которой можно работать — ты. Когда Ханджи обозначила мне свою позицию, одной из последних вещей, которые она сказала, было то, что мне нужно поддерживать настрой на постоянное стремление к пониманию. Я искренне пытаюсь исполнить это желание.       Я смотрю, как он играет с перстнем-печаткой на пальце. На нём выгравирован символ, но освещение слишком слабое, чтобы я мог разглядеть его как следует.       — Как преемник Эрвина и Ханджи, которых мы оба знали, и как человек, который когда-то был твоим другом… у меня достаточно ясности ума, чтобы не ненавидеть тебя, Эрен, — говорит он, — но я ненавижу то, что ты с нами сделал.       Моё бедро трясëтся с самого начала этого разговора. Теперь плотина начинает трескаться. Со стоном, тихим, как шёпот, я прижимаю основания ладоней к глазам так сильно, что становится больно. Слова отца звенят у меня в голове. Если бы я знал, что это цена свободы, я бы её не заплатил.       Затем, быстро, приходит Крюгер. Мы должны двигаться вперёд, пока цена наших действий не будет заплачена. Даже в смерти и после смерти.       Вспышки их переживаний сливаются с моими, создавая калейдоскоп ужаса. Я всегда заперт в лабиринте времени, наблюдая жертвы тех, кто был до меня. Бремя миссии запечатлелось в усталых глазах Крюгера. Если бы я не действовал так, мы бы не смогли унаследовать Атакующего Титана. Мы. Континуум поколений. Ощущения, запахи, лица, голоса, сотни их, но только один я. Всегда сырое, блестящее мясо, синеватые сухожилия, разрываемые трещинами, и капающие мокрые хлюпанья, и ржавчина, смываемая под моим языком. Зубы смыкаются вокруг меня, сотни и сотни раз.       Я скорблю по этим людям и их жизням. Я никогда их не встречал, но я знаю о них всё. Я жил ими — как они жили мной. Я был женщинами и другими мужчинами — я был богаче, чем мог себе представить, и в то же время у меня не было ничего за душой. Меня выдавали замуж и убивали, использовали ради власти, использовали ради моего тела, я путешествовал по необъятным землям и наслаждался их красотой, прежде чем уничтожить. Это заставило меня снова скорбеть по миру.       Это неизбежное наследие. Всё должно было привести к этому. Эмоции переполняют, а граница между моей собственной личностью и коллективными воспоминаниями размывается. Я помню годы борьбы со снами, просто чтобы они не влияли ни на что из того, что я делаю. Теперь мне даже не нужно спать, чтобы опыт предыдущих поколений съел меня. Я враг, такой же, как мир и свобода.       — …Как ты думаешь, что я чувствую? — с надрывом спрашиваю я. Теперь всё моё тело трясëтся. Зрение затуманилось от силы моих ладоней, я поднимаю голову, слепо моргая, глядя на контуры Армина.       — Вот почему я здесь, — шепчет он, — чтобы ты мне об этом рассказал.       Я скрежещу зубами, пытаясь подавить непреодолимую волну, которая грозит вырваться наружу. Сдержать всё это перед Леви — задача гораздо проще, потому что для жалости к себе нет места. Перед Армином что-то внутри меня развалилось в ту секунду, когда он посмотрел на меня.       — Армин, я хотел бы умереть с матерью, — начинаю я. — Я хотел бы умереть вместе с ней; никогда не дожить до того, чтобы узнать об утрате всего этого. Я чувствую кровь в своих жилах, и это дети, раздавленные под обломками в Либерио. Каждый мой вдох пахнет горящей плотью. Каждый шаг, который я делаю в этой камере, — это марш по трупам, которыми был вымощен этот путь, по земле, пропитанной пролитой кровью, и я задыхаюсь от неё. Еда горька от сожаления, каждый её кусочек.       Откровение даётся мне легче, чем я мог себе представить.       — Это кошмар наяву, от которого не могу убежать, просто проснувшись. Я не заслуживаю ещё одного дня под солнцем, но вы все настаиваете, чтобы я жил. Зачем? Леви сказал, чтобы страдать. Чтобы чувствовать угрызения совести. Люди говорят, чтобы вести их за собой. Ты говоришь, чтобы служить пешкой. Кажется, у каждого есть причина оставить меня в живых, и ни одна из причин не является достаточно веской. И хуже всего то, что вы больше не можете убить меня способом, который имел бы значение.       Взгляд Армина по-прежнему прикован ко мне, но в нём нет вызова. Он заменён мрачным пониманием. Его глаза теперь омыты тусклым серым, весь блеск в них исчез.       — Если бы вы действительно видели во мне Дьявола, вы бы оказали мне милость. Если я чего-то и заслуживаю в этой жизни, единственное право, с которым я родился, так это умереть. И всё же никто этого не сделает — на наших руках одна и та же кровь. Мы все убивали, и масштаб этого не имеет значения. Эти весы склонены навсегда, придавлены к земле одной взятой душой, которая никогда больше не поднимется и никогда не упадёт ниже.       Вдруг меня захватывает злость.       — Я сделал то, чего не мог сделать никто другой, — кипя от эмоций, я прищурился, глядя на него, — и за это ты боишься меня убить. Ты скорее даруешь мне свободу, чем убьёшь меня. Думаю, ты цепляешься за моё существование, потому что не можешь признать свою вину. Ты не можешь вынести, увидев себя в моём отражении. Ты смотришь в зеркало и видишь, что мы все тонем в одном море крови.       — Эрен, — выражение лица Армина стало хмурым, но глаза его блестят.       Я откидываюсь назад, как будто меня высекли, резко вдыхая через нос. Мои руки болят от того, насколько сильно я сжал кулаки, и мне приходится взяться за бедро, чтобы оно перестало трястись.       Не знал, что во мне всё ещё есть такая злость. Может, она и не проявлялась, но одиночество определенно не погасило её. Вероятно, я просто забыл.       Наступившую тишину нарушает только воющий шторм и треск стен тюрьмы. Армин обхватывает руками свои руки, скрещенные на груди, словно охраняя своё сердце. Его глаза скользят вниз, куда-то вдоль койки на моей кровати, а его ресницы слиплись в густые влажные пучки.       — Никто из нас не свободен от вины, — говорит он, голос его дрожит от признания. — Я потерял счёт людям, которых убил.       Армин делает паузу, как будто давая этому утверждению устояться. Когда он продолжает, его голос почти надломлен.       — Я знал… когда-то. Мне нравилось, когда я мог количественно оценить стоимость своего выбора, и все они казались достаточно справедливыми. Но теперь цифры размываются. Я действительно хотел бы обвинить тебя. Я хотел бы указать на тебя и сказать, что это причина всех этих страданий. Это горькая пилюля, которую нужно проглотить, осознавая, что я способствовал всему этому, вольно или невольно. Это преследует меня больше всего.       — Армин, — вмешался я, вдруг потеряв весь запал, даже несколько протеворечив своим же словам, — ты же знаешь, что это был не ты. Я заставил тебя столкнуться с невозможным выбором. Я заставил тебя сделать это. Эта ответственность лежит на мне, и только на мне. Я был тем, кто подтолкнул тебя к краю пропасти — любой согласится.       — Ты так говоришь, но… — произносит он напряженно и ëрзает на жëстком тюремном стуле. Металл стонет под его тяжестью. — Этот выбор все равно был моим. Возможно, на меня повлияли ты или обстоятельства, но я добровольно пошёл по этому пути.       — Но выбор никогда не был справедливым. Нельзя выиграть в игре, в которой тебе было предопределено проиграть. Не было возможности изменить или переиначить её ход — мы просто связаны судьбой, которую у нас никогда не было возможности выбрать.       — Я знаю, — Армин смотрит на меня слишком проницательно. — И… я не хочу, чтобы ты умирал. Я не хочу, чтобы этот сбитый счёт увеличился на единицу; я не хочу чтобы это был ты. Большая часть моей обиды связана с тем фактом, что мы все согласились убить тебя, чего бы это ни стоило, и всё равно не смогли. Я слишком много раз видел, как смерть коснулась тебя. Я не мог поверить, что мне придётся увидеть, как она в итоге тебя поглотит окончательно.       — Как ты думаешь… — начинаю я голосом, полным уязвимости, которому я редко позволяю проявиться, — есть ли способ, благодаря которому ты когда-нибудь сможешь простить меня? За что угодно.       Он колеблется, снова играя с перстнем-печаткой.       — Я не хочу, чтобы ты впал в отчаяние. Если есть шанс восстановить некое подобие связи, есть шанс и на прощение.       Тепло разливается по моей груди.       — Однако ты стал всем, против чего мы боролись, — говорит Армин с такой трезвостью, что становится ясно, что он уже не раз думал об этом. — Кто, по-твоему, простит тебя за это?       Тот, кто уже это сделал.       Я оставил ответ при себе.

✣

      Ещё две недели холодной монотонности. По мере того, как проходят дни, Армин скрашивает мою изоляцию своими визитами. Они краткие и случаются только тогда, когда он в городе, но значат для меня намного больше, чем кажется.       Он в основном приходит, чтобы заполнить или отдать какие-то документы. Мы не всегда разговариваем. Если диалог случается, то Армин осторожен, он взвешивает свои слова, чтобы сказать точно, сколько нужно; не больше. Я следую его примеру. Кто-то из нас, должно быть, сказал слишком много в ночь нашего воссоединения, потому все слова сейчас кажутся излишними, тяжёлыми.       Ко второй неделе мы начали перебирать всё, что привело к Грохоту. Я говорю, Армин записывает. Он уверил, что это поможет приблизить испытательный срок, к которому я всё ещё не испытываю искреннего желания, но, похоже, этот план уже вступил в действие. Первые несколько попыток терпят неудачу, потому что я обнаруживаю, что не могу говорить ни о чëм из этого. Я разочарован, наблюдая, как Армин собирает свои канцелярские принадлежности и уходит раньше, чем, как я знаю, он хочет — всё потому, что я не могу вслух размышлять о своих собственных действиях. Поэтому я провожу своё свободное время, которого у меня слишком много, разделяя каждый год своей жизни на краткие тезисы, излагая события, которые привели нас к уничтожению, надеясь, что Армин скоро вернется.       И он возвращается. Думаю, он знает, сколько мне нужно выплеснуть. Армин часами с непреклонной точностью улавливает мои слова. Когда я останавливаюсь, чтобы собраться с мыслями, или прошу чашку воды, чтобы успокоить горло, скрип пера Армина по пергаменту остаётся единственным звуком в комнате, прерывающим тяжелую тишину. Его роль писца одновременно успокаивает и немного нервирует, потому что он тих и не задаёт внятных вопросов. Во время письма он периодически отрывает взгляд от своих записей, выискивая в моих глазах нюансы, комментарии, невысказанные размышления, будто он ищет не только факты, но и мои собственные эмоции.       Поэтому я рассказываю ему, каково это было, по крайней мере пытаюсь. Я говорю обо всём настолько глубоко, пока могут выносить собственную речь. Я рассказываю о том, как видел жизнь отца, его собственную ярость, боль, стремление и отвращение, как будто эти эмоции были моими собственными — как будто я сам был частью создания и вождя, и геноцидëра. Я рассказываю о жестокости Крюгера в Марли и о том, каково было проходить через его воспоминания, смотреть, как он делал уколы и сталкивал сотни людей с уступа на берегу Парадиза, только для того, чтобы они стали титанами, с которыми мы, кадеты в то время, впервые столкнулись в Тросте. Я даже могу описать вкус табака Крюгера, вплоть до нот этой древесной смеси. Армин внимательно слушает, когда я рассказываю о своей слепой мотивации как новобранца, вспоминаю годы, когда меня подталкивал вперёд призрак моего будущего, выборы, которые мне пришлось сделать, слова, которые мне пришлось сказать, кровь, которую мне пришлось пролить; вся эта боль, взращенная ради свободы.       По мере того, как я всё глубже погружаюсь в воспоминания, меня охватывает сильное чувство дежавю. Акт раскрытия своей души перед терпеливой рукой Армина внезапно заставляет меня вспомнить время, когда мир был другим: когда меня задержали за неподчинение после того, как я отвоевал стену Мария пять лет назад. В тот день мы позволили Эрвину умереть, а Армин унаследовал Колоссального. Я помню, как сидел, скрестив ноги, на кровати в своей тюремной камере, пока он записывал все мысли и воспоминания, которые я мог тогда раздобыть. Как интересно, что мы снова оказываемся в одном и том же цикле.       Я сообщаю ему всё, что могу набраться смелости сказать, но когда приходит время разобраться с Грохотом, я почти не могу сформулировать слова. Возвышаясь так высоко над землёй, закрывая глаза, чтобы не смотреть назад на невообразимые разрушения или вперёд, на нетронутые земли, зная, что мой путь не остановится перед ними… Я представляю, как сильно Армин скорбит о времени, проведённом в теле Колоссального, и это душит меня. Из всех частей души Имир, он, который так твердо верит в мир и взаимопонимание, унаследовал Бога Разрушения. Какая жестокая и беспощадная игра. Интересно, сделало ли это его лучшим командиром?       Чернильные страницы аккуратно сложены стопкой на столе, образуя хронику моего падения. Когда я начинаю описывать последние семь месяцев, проведённые в тюрьме, я обнаруживаю, что мне трудно заканчивать предложения или я полностью теряю ход мыслей.       Перо останавливается, и Армин смотрит на меня с беспокойством.       — Нам не обязательно делать всё это сегодня.       — Всё в порядке, — я делаю глубокий вдох. — Я просто… я не знаю, что это за чувства.       — Какие чувства?       — Как будто на меня давит тяжесть, от которой невозможно избавиться ни сейчас, ни в будущем. Постоянное, всепоглощающее чувство вины и мысли о смерти, которые преследуют меня, я оставляю при себе. Факт снижения концентрации и липкой усталости я скидываю на нарушения сна.       Армин что-то записывает.       — У тебя депрессия, — говорит он как ни в чëм не бывало, выдвигая диагноз, о котором мы оба знали, но никогда не признавались друг другу. — Хистория предоставила тебе одиночное время с понедельника, когда ты можешь пройтись во дворе. Это может помочь больше, чем ты думаешь.       Я со слабым смешком осознаю, что примерно знаю только число, сколько времени прошло с того или иного события, а не какой сегодня день недели.       — Когда понедельник?       — Через два дня, — затем Армин поясняет. — В следующие месяцы у нас будет гораздо больше снежных бурь, так что прогулки могут быть ограничены, но это всё равно лучше, чем ничего. Я оставлю здесь Леви. Наличие кого-то знакомого рядом может облегчить выздоровление.       Опять? Постоянная бдительность Леви, даже в этой маленькой свободе… Мы действительно не можем убежать друг от друга. Он — моя константа.       — Я предполагаю, что он будет моим надзором во время испытательного срока, — бормочу я.       Армин не отрывает глаз от бумаги.       — Ты бы доверил себя кому-нибудь другому?       Что ж, я был прав.       — Справедливо. Вряд ли с ним кто-то сравнится. И я был под крылом Леви, когда всё постоянно шло к чертям — так что он действительно лучший выбор?       Армин отрывает взгляд от своих записей, задумчиво рассматривая какую-то точку в пространстве.       — Леви уже не тот человек, каким был тогда. Мы все уже не те.       Я ложусь на кровать и смотрю в потолок.       — Он, должно быть, просто чертовски устал от этого.       — На самом деле он сам вызвался.       Меня накрывает волна неожиданной благодарности, но я научился сдерживать эти чувства. Я провожу взглядом по бороздкам потолка, медленно касаясь ладонью груди. Дискомфорт неприятно ударяет в голову при мысли о том, что за мной постоянно следят, даже если это один человек — даже если это он. Изоляция стала обыденностью, поэтому наличие кого-то, кто наблюдает за каждым моим шагом, добавляет совершенно другой уровень ограничения. Оставив эти чувства в стороне, я полностью готов отдать любую предоставленную мне свободу Леви. Он единственный, кто примет по отношению ко мне реальные, справедливые, скорее всего неприятные меры. Я это уважаю.       — Хм, — мой тон сдержан, хотя я чувствую, как сердце тревожно колотится в груди, — как понимаю, больше никто не хотел эту работу.       — У нас никогда не было много людей, на которых можно положиться, а сейчас их число значительно сократилось. Он был бы моим первым выбором, в любом случае.       Не двигаясь, я всë также лежу на спине, наблюдая за Армином с кровати. Сначала я хотел спросить, почему, но командир уже продолжает:       — Между вами обоими всё ещё много доверия. Это бесценно в твоём случае, — Армин листает заполненный пергамент и поднимает пару страниц. Глядя на бумагу, он продолжает. — Я не знаю, осознаёшь ли ты это, но здесь, — он колыхнул рукописью, — много его.       — Я… — слова звучат позорно тихо и неуверенно. — Ты думаешь, он мне доверяет?       — Сейчас больше, чем когда-либо прежде.       В моей полной беспомощности, где у меня нет никаких скрытых мотивов, никаких грандиозных планов и никакого желания чего-либо, кроме принятия своей судьбы, у него мало причин не делать этого. Я — узник, который добровольно подчинился плену без рычагов давления. В таком уязвимом состоянии доверие становится очень простой сделкой. Леви видит это: отсутствие неповиновения, отсутствие сопротивления и полная пустота власти. Он может почувствовать прозрачность, которой не было раньше.       — Смотри, — я просовываю руку в передний карман рубашки. Я вытаскиваю нашивку — но только наполовину — двумя пальцами, держа её, словно листок бумаги.       Армин успевает мельком увидеть предмет, прежде чем я прячу его обратно.       — Где ты это взял?       — Не говори никому. Пришёл медик, чтобы обработать мою рану. Он отослал охранника и отдал нашивку мне, — я хмурюсь, — вместе с жёстким национализмом.       Армин откидывается на спинку стула, балансируя на двух задних ножках, и смотрит в потолок. Его волосы скользят с лица, покачиваясь мягким занавесом на затылке.       — Это была идея Леви, чтобы вызвать для тебя медика, — говорит он затем, снова приняв более устойчивую позу. — Он думал, что это будет самым безопасным способом обеспечить тебе надлежащую медицинскую помощь. Любой Йегерист был бы заинтересован в том, чтобы ты остался жив. Я действительно не думал об этом в то время.       Стук в дверь прерывает то, что я собирался сказать дальше. В остальном прибытие Леви столь же бесцеремонно, как и всегда. Я почти в восторге от его появления. Рядом с ним стоит охранник, который приносил мне тёплую воду для умывания.       — Командир, — тихо приветствует Леви, не входя в камеру.       — Доклад, — вежливо требует Армин через плечо. Я не могу привыкнуть к их новым ролям и странной динамики между ними.       — Мы получаем сообщения о беспорядках в городе. Пока ничего за пределами Митраса, но Вы, возможно, захотите закончить здесь.       Новость потрясает меня, и я резко сажусь.       — Что случилось?       Леви не удостоил меня даже взглядом. Армин поворачивается на стуле и откладывает перо, уделяя Леви всё своё внимание.       — Насколько плохо?       — Они вышли на улицы. Приличная толпа, некоторые вооружены. Мы мобилизуем военную полицию, но ситуация может обостриться. Наши люди в столице находятся в режиме ожидания.       — Хорошо, — Армин проводит рукой по волосам. — Координируйте действия с военными, размещёнными на востоке, и убедитесь, что отряд «Митрас» держит ситуацию под контролем. Я не хочу никаких потерь.       Глаза Леви сужаются от сосредоточенности.       — Но они могут быть. Если это перекинется на восточные районы — случится кошмар, который нужно будет сдерживать.       — Отправьте дополнительные подразделения для усиления военной полиции. У нас есть преимущество в количестве, — говорит Армин, складывая заполненные страницы в кожаную папку. — По возможности не убивать, но дайте понять, что любое яростное сопротивление будет встречено необходимыми мерами.       Намеренное пренебрежение Леви не ускользнуло от моего внимания. Всё ещё в постели, я подтягиваю колени и кладу на них предплечья, постукивая ногтями. Тишина тянется, и в какой-то момент я больше не могу её выносить.       — Я могу поговорить с ними, — предлагаю я.       Леви наконец-то признаёт моё присутствие искоса. Сегодня его глаза острые и яркие.       — Твоё участие никому не поможет, — говорит он.       Я чувствую, будто коснулся провода под напряжением, поэтому я опускаю взгляд на свои руки, замечая кровь на большом пальце — я слишком сильно разодрал кожу. Я надавливаю на небольшой порез, и из него вытекает красная капля.       — Они делают это из-за меня и для меня, — говорю я тихо, поднимая руку и быстро слизывая кровь. — Образно говоря, я могу заставить их остановиться. Я знаю, как они думают.       — Твои достижения в прекращении насилия плохи. Использование тебя в качестве центрального элемента любого плана обычно заканчивается множеством трупов на земле.       Большой палец всё ещё лежит на нижней губе, мой взгляд устремляется к Леви. Он сам не сразу понимает, что аналогично верно и для него самого.       Армин поднимает руку, прекращая наш диалог. Леви бросает на него презрительный взгляд, но молчит, уважая авторитет. — Как? — Они знают, что такое власть, и прекрасно её чувствуют. Просто используйте её против них. Соберите в одном месте нескольких ключевых лиц, тех, кто имеет наибольшее влияние, чтобы я мог обратиться к ним, к их лояльности ко мне. Между тем, вам нужно дать им почувствовать, что их слышат. Леви только усмехнулся и повернулся лицом к коридору, явно показывая, что не собирается слушать, но Армин, как стратег, кажется заинтригованным. — А что, если они нападут на нас, пока ты там? — Имейте отряд, готовый вмешаться, если дела пойдут плохо. Пока вы позволяете им верить, что они действительно контролируют ситуацию, они не будут предпринимать решений, которые невозможно предсказать, — говорю я. — Это звучит как рискованная игра, но раньше она срабатывала. Нам просто нужно быть умнее, но это не должно быть сложно без Флока. Армин вздрагивает при упоминании Флока, но это почти невозможно заметить, если не присматриваться. Но я ловлю глазами каждое изменение его лица. Леви резко разворачивается. — Как только они почуют предательство, они набросятся на нас быстрее, чем ты успеешь моргнуть. Ты недооцениваешь их паранойю, когда дело касается военной полиции. Я наклоняюсь вперёд, мой взгляд прикован к Леви. — Думаешь, они нападут на нас? Я уверен, что они нападают друг на друга уже несколько месяцев, разрывая швы какого-либо перемирия, как бешеные собаки. Я был их лидером. Я должен знать, как ими манипулировать. — Давайте проясним одну вещь, — взгляд Леви становится жёстче. — Возглавляя стаю безумцев, ты не становишься экспертом по человеческой природе. Эти слова, высказанные с холодной точностью, задевают за живое. Я откидываюсь назад, понимая, что его враждебность ощущается более выраженной перед Армином. Но, несмотря на столкновение мировоззрений, есть странное очарование в наблюдении за тем, как Леви всё ещё не желает полностью сдаться под началом третьего командира подряд. Под началом кого угодно, если уж на то пошло. Армин поворачивается к нему. — Давайте сосредоточимся на сдерживании ситуации, не вовлекая Эрена напрямую. Нам нужно отложить возможность такой игры максимально. Леви не протестует, но холодное несогласие остаётся в его взгляде. Он всегда являлся тем, кто убирает беспорядок. — Я буду контролировать ситуацию и докладывать. Ты будешь здесь? — Нет. Сначала мы поедем в Стохесс, — тихо говорит Армин, уже вставая и расправляя пальто. Он засовывает кожаную папку в сгиб локтя. — Увидимся в конюшнях. Кивнув, Леви отходит от двери, чтобы пропустить Армина. Мы оба внимательно слушаем его удаляющиеся шаги по коридору, а затем смотрим друг на друга; почти одновременно. — Что? — спрашиваю я. — Что? — отвечает он мне. — Ты разве не пойдёшь с ним? Сначала я даже не уверен, что он что-то скажет. Он просто смотрит в окно моей камеры, сжав губы, возится с пуговицей на пальто. Затем Леви бросает взгляд в коридор и толкает дверь каблуком ботинка. — Он тебе уже сказал? — со странной, не читаемой интонацией спрашивает Леви. Это похоже на вопрос с подвохом — я не знаю, на что он намекает. Возможность нахождения во дворе тюрьмы? Испытательный срок? Не уверенный в том, что Леви знает, а что нет, я предпочитаю просто покачать головой. — Большинство марлейцев из Альянса сейчас живут в Стохесе, имея статус беженцев. Энни там, — в его глазах странная тревога. — Она… Он выглядит искренне неуютно. Он колеблется, почти не желая делиться какой-либо дополнительной информацией. — Что она? — наконец спрашиваю я. — Она ждёт… — взгляд Леви метнулся в пол. — У них будет ребёнок. Пока ещё рано, но… Постарайся не поддаваться всему, что он говорит. Сейчас его мотивация может быть в чём-то другом. Новость лишает меня дара речи. Я чешу кожу на предплечье, которая покрылась острыми мурашками, и тупо смотрю на него. Сквозь тёмную завесу влажных волос он с неумолимым терпением удерживает мой взгляд. Я знаю, что Леви пытается сказать. Если бы дело дошло до выбора, мне нужно было бы знать, на чьей стороне будет Армин. Леви резко вздыхает. — Мне пора идти. Когда он делает движение к двери, меня охватывает паника, зажимая в тиски. — Подожди-подожди, — я неловко вылезаю из кровати и выпрямляюсь перед ним. Внезапная необходимость удержать его рядом ещё какое-то время застаёт меня врасплох. Леви действительно останавливается и оборачивается — это вдруг поражает меня с силой, которую я не могу игнорировать. Я знаю это глубокое чувство — во всех случаях, когда он останавливался как вкопанный и поворачивался ко мне, только для того, чтобы я ничего не сказал. Желание протянуть руку и втянуть его обратно в пространство, которое я занимаю, совершенно новое. Как будто я жажду этого, но стою совершенно замороженным. Его глаза ищут мои. Кажется, он видит то, что я пытаюсь скрыть, но ничто на его лице не говорит об этом. — Если вам придётся идти с военной полицией — у Йегеристов есть снайпер, — я проглатываю всё, что хотел бы сказать, движимый только волной беспокойства. — У неё были чёрные и очень короткие волосы, когда я видел их в последний раз, но если вы увидите дробовик у кого-то вроде неё, держитесь подальше. Вы не увернётесь от ее прицела. Ты не увернёшься — и это меня пугает. Наступает кратковременная пауза. Затем хмурое выражение лица Леви смягчается. — Понял. Когда дверь за ним закрывается, я снова сажусь на кровать. Мои плечи сотрясаются при каждом вдохе. Я думаю, что мой рассудок, наконец, начал рушиться. Что-то пустило корни. Я не знаю ни что это, ни как это вытащить. Неровные шаги в коридоре передают хромоту Леви, поскольку он предпочитает наступать на левую ногу. Я слышал его ходьбу только три раза с момента моего заключения — но этот звук теперь вырезан в памяти.