Милосердие Парадиза / The Mercy of Paradis

      В последний раз я посмотрел Райнеру в глаза на корабле по пути обратно в Парадиз.       Я знал, что мой остров наконец-то в безопасности. Будущее было обеспечено, но мы далеко от дома.       Дым и пар поднимались отовсюду, куда бы я ни посмотрел, и дышать можно было только через куски ткани. Мы все вытягивали воротники рубашек или рукавов, чтобы прикрыть рты и носы, но паника была ощутимой. Вскоре она переросла в физическое проявление.       Я чувствовал каждую пару глаз из нашей процессии выживших, и они прожигали меня — полные ярости, неверия, пустого оцепенения. Райнер тоже стоял в этой небольшой толпе, но он был нечитаем, блестяще скрывая любые эмоции, бурлящие внутри. Может быть, он всё ещё был в состоянии шока, но, может быть, он полностью осознал, что произошло. Я не мог сказать. Его глаза сверкали из-под выреза рубашки, рука прижимала подол, чтобы отфильтровать как можно больше чистого воздуха.       Я мельком увидел своих друзей, расхаживающих, рыдающих, их голоса смешивались в какофонию отчаяния, поскольку каждая секунда приносила новое осознание — Армин плакал, сидя рядом со мной, Конни и Жан кричали, тряся меня за плечи, но Райнер оставался неподвижным, глаза его были прикованы к моим в безмолвном обмене. Я ненавидел внезапную тишину в своей голове, оглушительную по сравнению с тем, когда прошлое, настоящее и будущее боролись друг с другом за господство, наполняя разум беспощадным спором. Мир вокруг тоже погрузился в тëмное безмолвие под этим взглядом.       Мы бродили по опустошению в оцепенении, лица скрывали самодельные маски, сделанные из любой ткани, которую мы могли достать. Мы бросили большую часть своего снаряжения. Леви пришлось опираться на Жана и Райнера из-за раненой ноги, и это заметно замедлило группу. Ситуация и так была близка к безысходной, а сохранение медленного темпа убивало решимость. Каждый вдох был борьбой с жарой — Колоссы, неподвижные, но всё ещё излучающие тепло, создавали карманы обжигающего воздуха. Выровненная земля под нашими ногами сохраняла температуру кипения довольно долго. Большинство из нас носили как можно меньше одежды, блестя от пота, который лился ручьями. Солнца не было, и смог наступал.       Я чувствовал беспокойство; паника охватила всех, как лихорадка, и дни проходили в сюрреалистическом размытии. Воду мы искали в подземных источниках, сочащихся через трещины в земле, все стояли на коленях, губы были присыпаны песком. Горячая, но чистая. Океан на горизонте дразнил надеждой на передышку. Когда мы наконец достигли берега, облегчение было недолгим: пахло гнилой рыбой, а песок был усеян разлагающейся морской жизнью. Вода была мутной, тёплой, как молоко, и не предлагала никакого облегчения. Все хотели пить и были истощены, лишëнные шанса поймать какую-нибудь живую рыбу; не было ничего. Береговая линия заметно отступила.       Дни превратились в отчаянную борьбу за пропитание. Конни стрелял в альбатросов, которые приземлялись стаями, чтобы полакомиться. Мне предложили приготовленное мясо, но я не стал есть. В тот момент меня заботило только их пропитание, а не моё собственное, и было ясно, кому это нужно больше. Армин отнёс мою долю детям, которые цеплялись друг за друга с момента… с тех пор, как всё закончилось.       Каждый шаг казался вечностью. Однажды ранним утром на далёкой линии, где море встречалось с небом, начал появляться силуэт. Это был корабль. Он прорезал густой дым и пар, как символ спасения. Осознание нахлынуло, вызвав всплеск эмоций, которые варьировались от радости до недоверия. Шëпот пронизывал воздух, пока мы напрягали зрение, надеясь, что видение не окажется миражом. По мере приближения корабля, мы наконец-то смогли его рассмотреть — эмблема Парадиза украшала паруса. Волна облегчения прокатилась по группе, отразившись на измученных и изнурëнных лицах.       Корабль сбросил якоря, и мы затаили дыхание, наблюдая, как от него отходят лодки поменьше, прокладывая себе путь, чтобы добраться до нас. Все собрались вдоль кромки воды, размахивая руками, а я сидел позади. Послышались вздохи облегчения, когда лодки, ритмично прорезая воду, наконец-то оказались около берега. Напряжение медленно спало; это путешествие наконец подходило к концу.       Армин подошёл и протянул мне руку, чтобы я поднялся.       — Мы не оставим тебя здесь, — тихо сказал он. В то время я знал, что они этого хотели.       Все устало помогали друг другу подняться на суда. Почему-то в памяти была чётко вырезана картина, как Леви отнесли на руках, опасаясь, что инфекция попадёт в ногу.       Нам оказали помощь. Медики сновали туда-сюда, словно муравьи. Жажда была утолена, рты накормлены, а тела вымыты, в какой-то степени. Я сидел один на корме. Ритмичный гул винта корабля разносился по палубе, словно ровное сердцебиение, солёный морской бриз играл моими волосами, крики птиц смешивались с плеском волн о корпус и далёкими, усталыми разговорами.       Когда мой взгляд скользнул по палубе, я увидел Райнера, сидящего на противоположной стороне, его одиночество отражало моё собственное. Мы сидели, признавая присутствие друг друга.       Ты такой же, как я. Но сделал бы он то, что сделал я? Мы были похожи, но не настолько, хотя и оба хотели, чтобы нас остановили, но остановка означает, что ты уже ступил на путь.       И всё же, стоя в данный момент у двери, видя, как он наблюдает за мной, словно рысь в лесу, я чувствую, будто мы снова на том корабле.       Вот только тогда я ничего не чувствовал.       Сейчас я чувствую страх.       Райнер протягивает руку, как будто в жесте примирения. Между нами повисает осторожная пауза. Я наблюдаю за его мозолистой ладонью — в последний раз, когда наши руки соприкоснулись в Либерио, я практически убил его. Такое чувство, что каждый раз, когда мы расстаëмся, то делаем это с обещанием убить друг друга при следующей встрече.       Я осторожно делаю несколько шагов вперёд, желая принять идею или перемирия или быстрой смерти, и кладу свою руку в его. Прежде чем я успеваю понять истинное намерение, Райнер резко тянет меня к себе почти отработанным движением, а его другая рука обхватывает моë горло. Давление покалывает голову, кровь быстро приливает к щекам. Паникуя, я похлопываю свободной рукой по его предплечью, пальцы возятся с его кулаком.       — Райнер… — заикаясь, выдавливаю я; его пальцы побелели от гнева.       Голос задушен, подача воздуха прекращена, мой рот открывается, чтобы проглотить как можно больше кислорода. В отчаянной борьбе за дыхание, паника нарастает, комната вращается. Я понимаю, что мне нужно что-то сделать, прежде чем моё сознание покинет тело. Собрав последние запасы сил, мои инстинкты берут верх, и я практически бросаю в воздух манжету своего запястья. Резко лязгнув, грубый металл встречается с краем его челюсти — зубастое шипение вырывается изо рта Райнера, и хватка на моём горле ослабевает. Внезапное освобождение позволяет мне сделать глоток воздуха, отчаянно пытаясь пополнить истощенные лёгкие.       Ярость Райнера не ослабевает. Его реакция мгновенна, подпитываемая инстинктивной яростью, и воздух взрывается новой агрессией, когда он бросается на меня, и мы врезаемся в мебель. Удивительно, что мне удаётся бороться с ним, пока каждый из нас соперничает за кратковременное господство. Моя спина встречается с большой полкой, сотрясая её тяжёлый каркас, и книги летят на пол, высвобождая землистый, затхлый запах пергамента. Что-то большое и стеклянное падает и разбивается о ковёр с глухим стуком. Неудивительно, что Райнер быстро берёт ситуацию под контроль. Мои движения сильно ограничены, в теле нет сил. Тем не менее, я борюсь. Видимо, я не могу прекратить движение, даже когда заслуживаю смерти. Даже когда жажду её.       Элегантный резной деревянный стол в центре комнаты становится нашим новым полем битвы. Райнер, подпитываемый годами чистой обиды, с лёгкостью одолевает меня, прижимая к поверхностью за горло тяжестью своего предплечья. Цепи, соединяющие мои руки, становятся импровизированной защитой, хоть немного сдерживая силу его атаки, когда я толкаю их вверх к его собственному горлу. Металлические звенья прочно держатся под напором веса Райнера, давящего вниз. Его пальцы глубоко впиваются в канавки моих локтей, и мои руки сгибаются от боли, но это лишь на мгновение ослабляет давление на его шею — я осознаю, что это мой единственный шанс выжить.       Лицо Райнера краснеет. Не смутившись, он с силой хватает мои волосы у корней, дергает их вверх для ускорения и толкает вниз быстрее, чем я это осознаю. Моя голова сталкивается с твёрдой поверхностью стола. Удар громкий и отдаётся эхом; боль пронзает меня и распространяется по затылку.       Мы оба замираем, поворачивая головы к двери почти инстинктивно, чтобы убедиться, что никакие нежелательные свидетели не прервут наше противостояние. Тишина висит в воздухе, слышно только тиканье часов. Я стискиваю зубы, ощущая вкус крови, стекающей по моим губам от носа, отказываясь поддаваться крику боли, застрявшему в горле, глотая его.       Мы снова встречаемся взглядами. Райнер выдыхает. Его пшеничного цвета усы и лоб покрыты потом.       — Просто сделай это, — глухо, с шипением говорю я. — Это твой шанс. Покончи с этим.       Райнер морщится. Если бы он хотел меня убить, он бы уже это сделал. Он бы сломал мне шею, как только захлопнулась дверь.       — Сейчас слишком легко.       Горечь в его тоне заставляет мой желудок сжаться. Райнер смещает вес, отпускает моё горло и волосы, и я позволяю своим рукам упасть на грудь, цепи бьют по грудине.       Изнеможение окутывает нас, как удушающий зной пустыни. По мере того, как с каждым вдохом и выдохом рассеивается напряжение, он протягивает руку — не в агрессии, а просто в искреннем жесте. Я осторожно вкладываю свою ладонь в его снова, гремя цепями, поднимаясь на ноги. Массивная люстра — единственный незатронутый предмет — свидетельствует о нашем перемирии, но комната украшена обломками борьбы: стекло сияет, как рассыпанный кристалл, на кроваво-красном ковре, который украшен золотыми лозами по краям; пожелтевшие страницы упавших книг согнулись; на столе кровь.       Я вытираю нос тыльной стороной ладони, которая становится алой. Я смотрю на дверь, а затем снова на Райнера, приглаживающего волосы.       — Никто не слышал, — заверяет Райнер, — можешь поверить на слово.       Сглатывая кровь, я отодвигаю стул и сажусь за тот же стол, за которым меня душили несколько секунд назад. Райнер опускается на колени, чтобы поднять книги и поставить их обратно на полку. Я смотрю, как он аккуратно выравнивает их в прямую линию. Стекло под его ботинками потрескивает, словно тонкий лёд.       Райнер потерял много веса, но он всё ещё излучает ауру запугивания, которая струится вокруг его твёрдой осанки. Волосы стали длиннее на пару сантиметров, бледно-жёлтые, как обесцвеченное сено, всё ещё в привычной укладке.       — У тебя есть все основания ненавидеть меня, — говорю я себе под нос.       Он медлит с ответом, вертя в руке книгу.       — Да.       — Ненавидишь?       — Ненавидеть тебя? Ты — пустое место, человеческая оболочка, — Райнер поворачивается ко мне лицом. — Я не думаю, что тебя вообще интересует ответ.       Я молча опускаю взгляд. В плюшевом ковре зарыто множество осколков стекла. Больше, меньше — тусклые и острые. Я оглядываюсь на Райнера, который заметил мой интерес.       — Бери, что хочешь. Тебя все равно обыщут, — отвечает он, угадывая мысли в моей голове.       Райнер останавливает уборку и присоединяется ко мне за столом, сузив глаза, изучая меня. Тяжесть его взгляда причиняет боль, как будто он может пронзить слои моего существа и обнажить уязвимость, которую я пытаюсь скрыть.       Я не был готов к встрече с Райнером. Я мог бы сесть и встретиться с кем угодно, живым или мёртвым, но не с ним. Не то чтобы у меня не хватало слов, которые следует сказать ему, или вещей, за которые нужно извиниться — всё это лежит в основе нас и того, как мы похожи, даже сейчас, сидя на расстоянии стула друг от друга, которое бесконечно и неприятно близко, мои руки связаны цепями, его запястья связаны другой рукой, отмеченной грехом. Честно говоря, я думал, что никогда не придётся столкнуться с ним снова, не после того, как пыль Грохота осела, никогда.       Измена Райнера — зеркальное отражение моей собственной. Столкнуться с ним лицом к лицу — всё равно что столкнуться с отражением. Мы вальсировали под одну и ту же скрипучую мелодию, две стороны одной медали — воины, сформированные обстоятельствами, вылепленные бременем долга, обременённые последствиями. Грешные до мозга костей, горе и вина подвешивают наши жизни на краю обрыва.       — Ты зашёл так далеко, Эрен. Оглянись вокруг, — Райнер указывает на комнату, на мир за окном. — Это мир, который ты создал.       — Это не тот мир, который я хотел создать, — бормочу я.       — Знаешь, Армин разрешил мне прочитать твой пересказ, — говорит он, снова вставая, как будто ему было не по себе сидеть так близко ко мне. — Я прочитал его весь, от начала и до конца.       Райнер подходит к одному из шкафов и достаёт графин. На самом дне его кружится тёмно-коричневый цвет. Сосуд блестит под люстрой, отражая преломлëнный свет. Он вытаскивает пробку и отпивает глоток. Я молча смотрю, как он полощет спирт во рту, как он морщится от его крепости.       — Твоя смерть ничего не изменит сейчас, — продолжает Райнер, его тон омрачён горем, которое слишком лично для меня, чтобы я хотел его уловить. — Я знаю, как сильно ты этого жаждешь, и каким заманчивым кажется избавление от этих страданий. Но даже у ног людей, которых ты ненавидишь, ты оставляешь пустоту, наследие, память. Здесь ты или нет, твоё влияние сохраняется, будь то любовь или ненависть.       Его слова резонируют. Да, даже в погоне за смертью я задерживаюсь.       — Я всегда хотел убить тебя из жалости. Никогда не из ненависти, — говорит он. — Но теперь мне кажется, что даже жалости не хватает.       Я смотрю на Райнера с того места, где сижу, и мои кости весят тяжелее, чем когда-либо.       — У тебя было много шансов, пока жалость ещё была.       — Как и ты — я был готов позволить этому случиться, — хрипло и натянуто выдавливает он. — Я враг тебе, а ты — мне. Мы убивали друзей, семьи, товарищей друг друга. Мы разрушали дома друг друга. Разве мы не безнадëжны?       — Нет.       — Что?       — Ты был готов умереть в Либерио, — я прислоняюсь к столу, опираясь грудью о его сглаженный край. — Как ты думаешь, почему Фалько был там?       Райнер замирает при упоминании Фалько. Он отрывает взгляд, опускает его на пол и отпивает ещё из горлышка графина. Его большой палец играет с пробкой, пока, наконец, не закупоривает напиток. — Ты хотел, чтобы он это услышал, — слова звучат с едва заметной неуверенностью, вопросом.       — Что услышал?       — Кем я был для Парадиза, — Райнер делает паузу. — Кем ты стал для мира.       — Нет, — говорю я. — Я видел тебя таким, какой ты есть. Я знал о твоей боли. В ответ ты увидел меня — я хотел, чтобы меня остановили. Ты был тем, кто услышал то, о чëм я безмолвно просил. Причиной того, что ты не умер, когда я трансформировался, был Фалько. Ты сдался, но выжил. Ты сделал это только ради него — и, защитив его, ты спас себя.       Он смотрит на меня с сомнением.       — Эрен, это не имело значения. Мы все потерпели неудачу.       — Я знаю.       — И ты в том числе, если всё, что ты сказал Армину, правда.       — Правда. Всё.       — Ты действительно намеревался сохранить то, что осталось от Марли?       Я беззвучно киваю. Райнер явно колеблется принять эту правду — я вижу по его глазам, что она съедает его.       — Ты же знаешь, у меня нет причин лгать, — добавляю я. — Угрызений совести, которые я чувствовал, было и так предостаточно. Ты не можешь себе представить, что они делают со мной сейчас.       Он ставит графин обратно на полку и возвращается в своё кресло. Сидя неподвижно, он смотрит на свои руки и хрустит костяшками пальцев.       — Знаешь, когда ты выйдешь на свободу?       — Нет. Армин сказал, что все вы проголосовали за мой испытательный срок. Я нашёл это более многозначным, чем просто акт прощения.       — Ну, твоя жизнь становится разменной монетой для нашей, — признаëтся Райнер в том, о чëм я уже догадался. — Рано или поздно состоится публичное выступление, на котором ты будешь защищать марлийцев.       — Потому что никто не хочет вас здесь видеть?       — Поверьте мне, я не думаю, что мы были бы здесь, будь у нас выбор. Мы беженцы в стране, где половина вооружённых сил требует освобождения массового убийцы в обмен на подчинение.       Я вздыхаю через нос.       — Неудивительно, что Армин не спит.       — Это не единственная причина, по которой он не спит, — сухо добавляет Райнер. Мы смотрим друг на друга секунду, пока до меня не доходит, что он пошутил, и я качаю головой.       — Итак, ты знаешь, — заключает он.       — Как она?       — Пока никак не изменилась. Но очень скоро всё будет заметно визуально, а там и до рождения ребёнка недалеко, и нам нужно подготовить твою речь до того, как это произойдёт. Армин хочет, чтобы ты обратился к людям ради нашей защиты, — он колеблется. — В основном защиты Энни, но я беспокоюсь и о детях.       — Фалько и…       — Габи.       — Хорошо, — говорю я слегка севшим голосом. Конечно, я знаю её имя. Саша умерла не так давно, к тому же её смерть заставила меня осознать, что видения будущего были абсолютными. Я был так зол в тот момент, что мог бы умолять Габи убить и меня. — Армин предлагает ультиматум на их счёт?       — Собственно, что и сказал до этого — твоё выступление, поскольку ты каким-то образом обладаешь отвратительным количеством власти. Он считает, что это поможет смягчить политическую напряжённость и отвлечь внимание от борьбы за власть. Однако конечная цель — вернуть всё военное руководство в руки полиции — вероятно, что-то вроде мира. Ты жив, тебе предоставляется свобода, пока наши условия выполняются.       Я впитываю информацию в течение минуты. Армин хочет использовать остатки моего влияния, чтобы вернуть руководству его реальную форму. Я не уверен, достижимо ли его видение мира здесь. При сосуществовании двух военных сил я могу видеть слияние, но это предел того, насколько далеко может простираться нынешний элдийский национализм. В период гражданских беспорядков кажется разумным иметь объединённую силу. В то же время они, похоже, обеспокоены друг другом больше, чем любой другой потенциальной угрозой, будь то даже война, поскольку какая-то из этих сил должна подчиниться. Это продолжает донимать меня; осознание того, что мир и свобода являются естественными врагами. Посреди всего этого выступать против дискриминации и предрассудков по отношению к горстке марлийцев, половина из которых ответственна за настоящие военные преступления против Парадиза, кажется роскошью. Я отдаю должное Армину; он определённо перенял склонность Эрвина к тяжёлой игре.       — Людям просто нужно услышать, что Парадиз готов шагнуть в новую эру, — добавляет он, и я выныриваю из раздумий. — Твоё публичное появление может стать катализатором этой трансформации. Хистория может сохранить свой королевский статус, но Армин предполагает, что через некоторое время Парадиз вообще отойдёт от монархии. Он надеется, что это будет просто конституционная реформа, но… всегда есть место для насильственного восстания. Ничего хорошего для страны нет при полном военном контроле, — Райнер слабо улыбается. — Я это знаю. Марли утонул в своей стратократии.       — Военная диктатура была фасадом, — отмечаю я. — За первоначальными атаками Воинов стоял Вилли Тайбер. Именно Тайбер задумал объединить весь мир против Парадиза после полного бездействия в конфликте. Если кто-то и мог бы выступить за мир во всём мире, так это он. Реальная угроза Грохота не казалась возможной, пока не стало слишком поздно, и негодование Марли уже возросло.       Райнер хмурится.       — Ты много знаешь о семье Тайберов?       Я морщусь, когда понимаю, откуда в моей голове эта информация.       — Я съел Лару Тайбер.       — Конечно, — он откидывается на спинку стула и скрещивает руки, глядя на сводчатый потолок. — Интересно, как… Вилли Тайбер рисковал пожертвовать миром ради этого плана, полностью осознавая силу, которой обладал Парадиз. Вместо того чтобы настаивать на переговорах, он пытался разрушить остров, хотя и знал, что у тебя будет ещё больше власти и времени после того, как ты уничтожишь зону интернирования.       — И он позволил Марли стать военным государством.       — Тогда он ничем не лучше тебя, — говорит Райнер, — а ты уже кусок дерьма.       Мы разговаривали, пока часы не пробили восемь раз. Когда эхо последнего удара затихает в комнате, между Райнером и мной наступает тяжёлая тишина. Его лицо говорит мне, что время истекло.       — Ну… я увижу тебя раньше, чем хочу, — бормочет он, вставая. В его глазах — смирение. Я знаю, что он осознаёт неизбежность пересечения наших путей, как бы нам ни хотелось этому противиться.       — Знаю, — отвечаю я, слово повисает в воздухе, как обещание или предзнаменование. С этим признанием я начинаю подниматься со своего места, цепи на моих запястьях вторят движениям.       Райнер наблюдает за мной с настороженным выражением лица. Нет нужды в дальнейших словах. Дверь открывается, и снаружи появляются двое мужчин в форме военной полиции, но это не мои тюремные охранники. Они жестом приказывают мне выйти из комнаты, и я подчиняюсь без сопротивления. Когда я выхожу в коридор, дверь за мной закрывается с приглушённым стуком.       Леви стоит на страже в коридоре. Увидев меня, он отрывается от стены, и его взгляд мгновенно останавливается на моём растрепанном виде — взъерошенные волосы, корка крови у ноздри, синяки на шее. Я почти слышу, как в его голове мечутся невысказанные вопросы. Леви пытается найти в моих глазах, вероятно, попытки оправдаться. В его взгляде, несмотря на всю известную сдержанность, вспыхивают эмоции.       — Я же просил позвать меня, — наконец процедил он сквозь зубы.       Я подношу руку к носу, стирая любые остаточные следы.       — Всё в порядке. Я это заслужил.       — Не от него.       Я пытаюсь отмахнуться от этих слов, покачав головой, но Леви подходит ближе. Его рука хватает мою, поворачивает её, открывая уже сухие полосы красного от пережитого. Его хватка не сильна, но в прикосновении есть несомненная срочность. Он быстро тянет меня за колонну, подальше от любопытных глаз, вне пределов слышимости, и поднимает моë запястье, как будто спрашивая.       — Он не собирался меня убивать, — бормочу я, но оправдание звучит слабо даже для собственных ушей; я думаю, что он собирался, хотя бы на мгновение. Намерение определённо присутствовало. Райнер умеет хорошо притворяться, но не на этот раз.       Леви сжимает мою руку, прежде чем отпустить. Разочарование проступает между его бровей; или, может быть, оно никогда и не уходило. Его ладонь взлетает к лицу, и он трëт веки, затем опирается предплечьем о стену, роняя на неё голову. Вздох касается линованных обоев спереди.       Я встречаю его взгляд, направленный вверх, и вот тогда я замечаю, что он дрожит. Точнее, его пальцы, которые стучат по стене. Невидимо для посторонних глаз, но, почему-то, я в их число не вхожу.       — Леви, — тихо зову я. Услышав своё имя, он, кажется, на мгновение приземлился. — Всё хорошо.       — Ты понятия не имеешь, — он делает глубокий вдох, дрожание в пальцах едва утихает. Голос Леви тихий и напряжённый. Его слова грубы, за маской раздражения навсегда скрываются более глубокие чувства, невысказанные и неисследованные. — Вот что происходит, когда я выпускаю тебя из виду.       Тепло разливается в моей груди от этих слов. Я узнаю это чувство. Оно горькое, как вина. Кислое, как сожаление. Оно ощущается как яд, и оно разрушает меня, как болезнь. Это та же тупая боль, которую я чувствую каждый раз, когда он уходит, но она снова всплывает сейчас, когда он передо мной, как будто вытягивая из меня что-то, чему я никогда не смогу дать название.       Я опираюсь на ту же стену, прислоняясь виском. Его рука так близко к моему лбу, что он мог бы легко коснуться его, но эта возможность висит на грани. Мы смотрим друг на друга сквозь спокойное дыхание.       — На этот раз ты узнаешь, — шепчу я. — Я поговорю с тобой.       Пальцы Леви дёргаются на стене. Я медленно наклоняю голову вперёд, пока его костяшки не касаются моей кожи, едва задерживаясь на шраме, образовавшемся от швов.       Дрожь пробегает по мне — это маленькое прикосновение несёт тяжесть, которая привязывает меня к настоящему, к его доброте. Я чувствую прилив тепла, необъяснимое чувство комфорта и невозможный страх. Это противоречие — прикосновение, которое одновременно успокаивает и тревожит. Как будто что-то внутри меня шевелится, дремлющее чувство пробуждается ото сна. Я охвачен тоской и сдержанностью. Пульсация в моей груди усиливается, и я наклоняю голову ещё ниже, ища ответного действия.       Костяшки пальцев Леви скользят по моему лбу в томной ласке. Каждое касание кажется обдуманным, неторопливым, само время сгибается, секунды растягиваются до вечности. Подушечки его пальцев, покрытые холодным потом, прочерчивают маленькие дорожки.       У меня нет слов, чтобы это определить. У меня нет понимания. Но я это чувствую.       Глаза Леви ищут мои. И я нахожу его. Словно мы пытаемся понять собственные чувства во взглядах друг друга. На мгновение, которое едва существует, кажется, что воздух, разделяющий нас, может исчезнуть. Но так же быстро это ощущение отступает, создавая неоспоримое расстояние между нами.       — Они отвезут тебя обратно, — говорит Леви, почти теряя самообладание. — Я провожу вниз.       Из замёрзшего окна экипажа я наблюдаю, как он уходит в конюшню. Он движется с обычной грацией, но что-то заставляет меня наблюдать за ним ещё мгновение. Когда он достигает тени, его рука поднимается к губам — жест настолько тонкий, что ночью он почти незаметен.       Та самая рука.