Милосердие Парадиза / The Mercy of Paradis

      Следы моих ежедневных прогулок в этот раз не засыпало. На этой неделе снега не было. Тем не менее, когда я выхожу на улицу, меня встречает насыщенный зимний воздух.       Я застываю на мгновение, полностью очарованный красотой над головой. Преобладающий синий цвет сезона постепенно уступает место мягкому сиянию оранжевого на восточной стороне горизонта, два противоположных оттенка ведут бессловесный разговор перед надвигающимся закатом, словно огонь, борющийся со льдом.       В этой картине есть странное утешение. Мои пальцы сжимают проволочную ограду, покрытую инеем, который тает от тепла ладоней, и я наблюдаю, как моё дыхание поднимается в низких солнечных лучах, окутанное ими, впитывая редкие объятия их золотой пыли.       — Первый свет за последние недели, — Армин подходит ближе к двери — ко мне. Наши плечи слегка соприкасаются. — Чувствуется тепло даже при взгляде на него.       — Это прекрасно, — даже мой голос слабеет от восхищения. — Я знаю, что нам нужно идти, но…       — Не будем спешить. Ещё несколько минут она подождёт.       Я хмурюсь, поворачиваясь к нему.       — Ты не можешь опоздать на встречу с королевой.       Армин едва улыбается; только благодаря солнцу небольшая тень выделяет ямочку на его щеке. Иначе её было бы не видно.       — Я жду у экипажа.       Его шаги удаляются, и я остаюсь стоять на месте, утопая в угасающем свете.       Когда мне сказали, что я увижу Хисторию на этой неделе, я постарался не думать об этом слишком много. Часы замаскированного беспокойства быстро перетекли в дни, и теперь я могу признать, что провёл всё время, размышляя, как пройдёт наша встреча. Хотя расстояние между нами увеличилось, связь осталась.       Наше воссоединение несёт в себе обещание для всех — мы найдём выход. Эта возможность съедает меня, вгрызаясь в роль, которую я должен играть, и я дрожу под её тяжестью. Любая встреча, с любыми людьми, которых я знал, на самом деле, как возобновление питания, когда я был тяжело болен в детстве. Однажды осенью я так заболел, что не мог поглотить ни кусочка, и жил на простом яблочном пюре. Отец медленно, постепенно вводил твёрдую пищу в мой рацион, чтобы желудок дал ей освоиться, прежде чем перейти к следующей, пока я снова не смогу съесть полноценную еду. Такое чувство, что то же самое происходит со мной сейчас. Встречаться со всеми, переваривать это; смотреть, сдерживают ли они желчь.       Когда я смотрю на Хисторию, я вижу её вспышками: как ребёнка глазами Фриды, как новую Королеву Парадиза, как кадета Ленц, как чистую злость, как кристальные слëзы и как мою сестру. Из всех оборотней, чьи воспоминания жили во мне, Фрида всегда выделялась. Она была настоящим сосудом любви. Как последняя из Основателей, еë сущность сильно отразилась в сознании — настолько, что каждый раз, когда я вижу Хисторию в мимолётных кадрах прошлого, линза Фриды окрашивает моё восприятие. Я ощущаю невинность детства, боль старшего брата, и эти вспышки наполняют её образ теплом, которое резонирует во времени. Любовь Фриды становится фильтром, через который я смотрю на Хисторию, странный вид сестринства из тела мужчины, превосходящий границы пола и физичности.       Мы не сможем поговорить наедине, но достаточно просто увидеть её. Знание того, что она пережила конец, утоляет моё беспокойство.       На этой неделе мне в голову приходили и другие мысли.       Мой взгляд блуждает по горизонту. Мне не нужно оборачиваться, чтобы знать, что Леви всё ещё прислоняется к стене тюрьмы и ждёт.       Я научился притворяться, что его не существует.       Первый день был самым трудным. Хотя присутствие Леви в тюрьме стало чем-то вроде утешительной привычности, оказалось, что за одну ночь мы возвели новую стену. Он и сейчас присоединялся ко мне во время обхода периметра, но ступали по снегу мы осторожно, каждый шаг был слишком громким, слишком очевидным, что что-то не так. Леви избегал встречаться со мной глазами, а я, в свою очередь, ловил себя на том, что поглядывал на него, когда он не смотрел.       Во время этих повторяющихся прогулок он почти намеренно сохранял дистанцию, словно избегая той близости, которая на мгновение возникла в Стохесе. Это было похоже на танец сдержанности. Каждый шаг — осторожная мера, чтобы предотвратить любое повторение. Были моменты, когда наши взгляды почти пересекались; но, как магниты одного полюса, мы отталкивались, физически неспособны притянуться.       Каждый день невысказанное становилось всё тяжелее. Мои прогулки стали напоминать откорректированную рутину. Мы двигались по какому-то невидимому минному полю, и Леви держал компас: лёгкая корректировка траектории здесь, едва заметное смещение там — небольшие попытки избежать любого шанса, любой возможности задать вопрос, прояснить ситуацию. Тишина была громче любого разговора, который мы когда-либо могли бы вести.       Но когда неделя подходила к концу, стало очевидно: то, что начиналось как попытка избегать друг друга, теперь казалось утверждением — молчаливым признанием того, что действительно было от чего бежать. Акт побега сам по себе был подтверждением. От того, чего я не знал. Я знал только ответ, но не вопрос.       — Как думаешь, Хистория хочет меня видеть? — решаю я озвучить свои мысли, направляя их куда-то через плечо. Это первый раз, когда я говорю с Леви о ней, каким-либо образом.       — Я не знаю, — спокойно признаёт он, дав вопросу покипеть. — В конце концов, именно из-за тебя её монархия оказалась под угрозой.       — Не как инструмент дипломатии. Хочет ли она видеть меня.       — Ты увидишь это в её глазах.       А смогу ли я также увидеть ответы в глазах Леви?       Я поворачиваюсь, медленно, намеренно, чтобы встретить взгляд Леви с интенсивностью, которая превосходит простое внимание. Легчайший привкус того вечера висит между нами каждый день: знание того, что он всё ещё заботится. Теперь я просто ищу знак, как всегда. Отражение и признание.       И как всегда, их нет. Так и остаётся этот след тоски. Леви слишком хорошо умеет скрывать не только чувства, но и факт их наличия.       Наше путешествие в Митру проходит тихо. Я сижу напротив Леви, устремив взгляд на проносящийся снаружи пейзаж, и стараюсь больше на него не смотреть. Всякий раз, когда я рискую, его внимание остаётся в другом месте, почти безразличным. Армин использует поездку, чтобы полностью погрузиться в пачку документов. Шуршание бумаги только подчёркивает нашу тишину.       По мере того, как ландшафт преображается, на горизонте появляется Митра, возвещая о нашем скором прибытии. Город в вневременном кураторстве королевской власти, что отмечено возвышающимися сооружениями, украшенными замысловатой резьбой и величественными колоннами. Улицы вымощены булыжником, стëрты временем и шагами тех, кто был здесь раньше.       Когда мы приближаемся к массивным воротам Королевского дворца, я поднимаюсь с места, наклоняясь вперёд, чтобы посмотреть в маленькое окно экипажа. Я замечаю стражников, одетых в атласные чёрные доспехи, которые, кажется, поглощают весь свет. Выстроившись вдоль двери, их лица полностью скрыты масками, оставляя только щель для зрения. В отличие от зимней балаклавы Леви, они покрыты тонким металлом.       — Я никогда не видел таких доспехов, — бормочу я Армину. — Они как рыцари из прошлого.       — Ты прав, это новинка. Мы всё ещё тестируем различные конструкции, но цель — поглощать больше ударов, не слишком сильно жертвуя мобильностью, — объясняет он, проследив за моим взглядом снаружи. — Это королевский часовой.       — Сливки военного поколения, — добавляет Леви. Не могу понять, говорит ли он это с насмешкой.       Армин смотрит на меня.       — Капитану Леви предложили должность охранника королевы.       — И? — я бросаю взгляд на названного.       — Я отказался, — говорит он, удерживая мой взгляд. — Раньше я был солдатом того, что мы считали всем человечеством. Теперь я просто солдат Парадиза. В какой-то момент это звание теряет привлекательность.       Мы выходим из экипажа вскоре после остановки. Мои запястья наконец-то не связаны цепями, и мне разрешили постирать одежду вчера вечером. Я бы предположил, что выгляжу почти презентабельно, но я не видел себя в зеркале с тех пор… Так что могу только надеяться на это. Но прошло слишком много времени. Я начал забывать свою же внешность. Я надеюсь, что скоро это изменится, но при этом моё сердце не остановится от того, что увидит.       Королевский дворец, привлекая внимание своими размерами и величием, окружён просторным парадным садом. Высокие ворота, украшенные замысловатыми коваными узорами, отмечают вход, который продолжается мощëной дорожкой из плит, вьющийся через заснеженный сад — несомненно, зрелище, которым можно насладиться весной. По середине, как дремлющий центральный элемент, стоит большой фонтан, теперь затихший из-за зимнего холода.       Когда мы приближаемся к фасаду, меня тянет к каменной резьбе, изображающей сцены из прошлого страны, возвышающимся колоннам, поддерживающим вход, краске, которая кажется достаточно свежей. Окна, хотя и большие, кажутся маленькими на фоне необъятности здания, придавая строению внушительное и королевское присутствие. Даже в бесформенном холоде дворец излучает ощущение постоянства и власти.       Двое часовых тянут двустворчатую дверь, выкрашенную золотом, и отступают назад, когда она открывается. Я наблюдаю за охранником, стоящим ближе всего ко мне. Его рука лежит на набедренной кобуре, ладонь покоится на прикладе пистолета. Я поднимаю взгляд — устремляю его в глаза напротив. Узнавание мелькает за маской, и я обнаруживаю, что смотрю в глаза кому-то, кого, я думал, оставил позади. Охранник сохраняет стоическую внешность, но связь между нами несомненна. Я не прерываю зрительный контакт, когда прохожу мимо них, и даже смотрю через плечо.       Армин, идущий рядом со мной, замечает этот тонкий безмолвный обмен репликами.       — Что это было? — спрашивает он тихим голосом.       Я качаю головой, пытаясь отбросить охватившее меня беспокойство. Ничего, хочу я сказать, но понимаю, что я упускаю что-то важное. Вместо этого я поворачиваюсь к Леви и удивляюсь, когда наши взгляды встречаются.       — Микаса, — произносит он одними губами.       Я оглядываюсь через плечо, но двери уже закрылись.       Конечно — лучшая в нашем классе. Она бы попала в королевскую гвардию. Я не чужой ей человек, но сейчас я сильно отличаюсь от того, кого она знала. Мой выбор противоречит всем моральным принципам, которые так дороги Микасе. Девушка, которая верила в защиту других, которая ценила жизнь и дорожила ею, будет бороться за то, чтобы примириться со мной, когда я предал всё, за что она сражалась. Поступая так, я мог бы потерять все шансы на её прощение. В любом случае, я не посмею просить о нём в ближайшее время.       Четыре бронированных часовых ведут нас через Королевский дворец — двое впереди и двое позади. Каждый их шаг сопровождается лязгом металла, который эхом отражается от лакированного тёмного деревянного пола, заглушаемого рядами плюшевых, тёмно-синих ковров. Атмосфера — контролируемая власть. Мерцающий свет от богато украшенных фонарей танцует на мраморных стенах и привлекает мой взгляд.       Мы доходим до ещё одного ряда позолоченных дверей, верхушки которых закруглены в идеальной симметрии. Затем открывается просторная комната для совещаний. Она украшена королевской мебелью — стульями, такими пухлыми в бархате, что они вызывают у меня аппетит. Большой овальный стол доминирует в центре комнаты.       Я вглядываюсь в уже присутствующие фигуры. Мой живот скручивает, когда я вижу Жана: он выглядит… живым; вовлечённый в беседу с сидячим Райнером. Их голоса возвышаются над приглушённым бормотанием других. У высоких окон другие фигуры вырисовываются на фоне проливного дневного света, черты лица на мгновение затемнены.       Когда мы входим в комнату, Королевский Страж впереди объявляет о нашем прибытии, отдавая честь.       — Командир Арлерт. Капитан Аккерман. Эрен Йегер.       В миг все разговоры прекратились, взгляды обратились к нам. Я поймал взгляд Жана на мгновение и увидел, как его выражение лица трансформировалось в полный шок. Я знаю, что он, должно быть, полностью осознавал, что мы встретимся, но, вероятно, это ударило его только сейчас.       Райнер тянется, чтобы похлопать Жана по руке. Это заставляет его быстро опомниться.       — Пожалуйста, садитесь, — говорит Армин, небрежно указывая на стол. Он подходит ко мне, тихо шепнув. — Возьми тот, что на шесть часов.       Я машинально следую его приказу и отодвигаю свой стул. Армин и Леви садятся на противоположном конце стола, но их места расположены довольно странно — вероятно, их назначают. Жан садится рядом с Армином, Райнер остаётся там, где был, и к нему присоединяются Конни, Пик, Энни и Хитч.       Воздух ощутимо напряжён. Все одеты в полную военную форму, на груди мерцают награды под светом люстры. Я наблюдаю, как каждый человек за столом держит по отношению ко мне свою собственную смесь эмоций. Их взгляды почти жалостливы, но я решаюсь посмотреть им в глаза. Как может быть, что я снова взял на себя роль и оружия, и средства для нового начала? Разрушителя. Освободителя. Почему я и то, и другое?       Мои единственные фамильяры, Армин и Леви, находящиеся слишком далеко для меня, обмениваются едва заметными взглядами. Я почти слышу их безмолвные слова: нужно быть начеку. И я полностью осознаю: в комнате, полной людей, у которых я отнял всё, моё убийство — вопрос нескольких секунд. Как минимум с Райнером это могло произойти довольно быстро.       Инстинктивно я смотрю на Энни. Её волосы падают мягкой волной за уши, завиваясь внутрь, где они встречаются с плечами. Контуры её лица, когда-то твёрдые, теперь кажутся смягчëнными тихой трансформацией, растущей внутри неё.       Присутствие Энни одновременно поразительно и сдержанно. Она кажется задумчивой, взгляд её твёрд, когда он встречается с моим. Я знаю, что потеря отца оставила её обременённой горем, и всё же, ярость, которую я ожидал увидеть… отсутствует. Вместо этого есть бдительность, которая превосходит гнев. Если в ней существует хоть капля злости, то самая тихая из тех, что я чувствовал, — и поэтому самая ужасающая.       Я слышу, как открывается дверь позади меня, но не решаюсь обернуться. Такое ощущение, будто копья направлены мне в горло.       — Её Величество, королева Рейсс, — объявляет голос, побуждая присутствующих в комнате коллективно встать. Я быстро следую их примеру, спотыкаясь, встаю на ноги.       Одетая в королевскую форму, которая плавно соединяет в себе силу и грацию, Хистория размеренным шагом входит в зал совета. Ей помогают два часовых. Золотой обруч покоится на ее голове, утопая в косах бледно-светлых волос, которые теперь намного длиннее, чем я помню.       Когда она садится во главе стола, её взгляд обводит комнату, пока не встречается с моим.       Время останавливается, как и моё сердце. Её сдержанное поведение словно пошатнулось всего на один вздох, губы приоткрыты, брови нахмурены, и я снова думаю о словах Леви: «Ты увидишь это в её глазах».       Хистория восстанавливает контроль прежде, чем кто-либо замечает его потерю. Она переключает внимание на обслуживающий персонал, мягким жестом приглашая их сесть.       Армин аккуратно складывает пачку бумаг на стол, привлекая внимание звуком.       — Как обсуждалось на предыдущих встречах, сегодня мы пересматриваем предложение для фракции Йегеристов. Наша главная цель — отстаивать безопасность марлийцев на Парадизе, а также продвигать идею объединëнных военных. Взамен мы предлагаем предоставить Эрену Йегеру свободу в виде испытательного срока.       Я быстро смотрю на Леви. Он же смотрит на Армина. И это взгляд хищника, который видит добычу.       — Мы все понимаем, что публичное появление Эрена имеет огромное значение для нашей ситуации, — продолжает новый командир, — но оно также несёт в себе ряд угроз, которые нельзя игнорировать, например, со стороны противостоящей силы.       — Каково наше текущее положение? — спрашивает Хистория, поворачиваясь к Жану.       — С переводами из гарнизона нам не хватает всего пять тысяч человек в военной полиции, — отвечает он. — Пара сотен кадетов заканчивают обучение ранней весной, но требуется время, чтобы их действительно восприняли, как число.       Армин смотрит на Хитч.       — Рядовая Дрейс, есть ли у нас какие-либо сведения о численности Йегеристов, прошедших военную подготовку?       Она кивает, прежде чем ответить на вопрос.       — Мы следим за ними уже несколько недель. Меньше, чем нас, но реальное число определить сложно; они децентрализованы и в основном находятся под землёй, что затрудняет точный подсчёт.       Леви, откинувшись на спинку стула, добавляет к вопросу:       — Разве мы до сих пор не знаем, кто ими руководит?       Хитч на мгновение задумалась.       — Публично Луиза — одна из самых заметных фигур, наряду с Вимом, Хольгером, Сурмой, но неясно, является ли она единственным лидером или частью более крупной, более скрытой структуры руководства.       — Она не лидер, — тихо говорю я, скрещивая пальцы.       Когда тишина затягивается, я поднимаю глаза и вижу, что все лица, сидящие за столом, повернулись ко мне. Внезапно мне почти хочется откинуться назад на стуле, пока спинка не сломается.       — Ты восемь месяцев в тюрьме, — медленно начинает Пик. — Йегеристы никогда не были сплочённой группой, и ты это знаешь. Названная Луиза вполне может быть главной.       Один из часовых позади Хистории меняет позицию. Я секунду смотрю на охранника и поворачиваюсь к Пик, а следом, взвешивая слова, произношу.       — Йегеристы, возможно, и не были традиционной организацией, но их связывало истинное дело. Для того, чтобы их возглавить, нужны не только обстоятельства; нужны убеждения. Луиза сейчас может иметь некоторое влияние, но не для того, чтобы руководить движением такого масштаба.       — Думаю, нам просто придётся это выяснить, — Пик откидывается на спинку стула с ленивой улыбкой. — Проникнуть в твои ряды было не так уж и сложно, Йегер. Я могу сделать это снова.       Прежде чем она успевает что-то сказать, Жан тихо, но твёрдо вмешивается, кладя руку ей на плечо.       — Пик, не сейчас.       Я окидываю взглядом стол, чувствуя тяжесть их взглядов. Армин, Хистория и даже Леви, кажется, оценивают мою реакцию.       — Хорошо, — говорю я. — Так скажи мне, что ты хочешь, чтобы я сделал.       Армин передаёт мне страницу.       — Эти слова, сказанные тобой, — всё, что нам нужно сейчас. Это всего лишь черновик, и он необязательно должен быть воспроизведён слово в слово, главное, чтобы сообщение было ясным и кратким. Это развеет их беспокойство, заверит, что их услышат, не выдав при этом слишком много. Мы не хотим непреднамеренно раскрыть уязвимые места.       Я протягиваю руку, чтобы поднять бумагу. Она лежит на столе, достаточно далеко, поэтому я загибаю край, невольно поцарапав подушечку пальца. С тихим шипением я подношу руку ко рту, капля крови собирается на моём языке, и медленно прочитываю первую строку.       Шарканье ног, взвод курков, несколько стульев громко скрипят по полу.       Я поднимаю взгляд, сразу замечая явное напряжение в воздухе, широко раскрытые глаза и крепкие хватки на кобурах с оружием. Леви, Хистория, Армин и Райнер — единственные, кто остался сидеть. Оба Королевских Стражника направляют на меня свои пистолеты.       Мой палец покидает рот. Я смотрю на Армина.       — Старые привычки умирают с трудом, — говорит он, оглядывая всех, задерживаясь на Энни, которая единственная отступила назад, вместо того, чтобы быть готовой напасть в любой момент. — Он не может трансформироваться. Клянусь. Никто из нас больше не может.       — Эрен, чëрт возьми, — Конни тихо ругается, снова защëлкивая кобуру.              — Что бы сделали ваши пушки? — Леви хмурится, скрещивая ноги. — Мы бы все были мертвы в мгновение ока.       — Хотя бы один из нас прострелил ему голову, — бормочет Жан.       Все они нерешительно садятся обратно, и я с любопытством наблюдаю за переменой в их лицах. В основном это смущение и растерянность. Мы выросли в окружении титанов и жили с оборотнями среди нас. Реакция была непроизвольной и совершенно обоснованной, потому что, сколько бы времени ни прошло, никто из них не видел меня с момента Грохота. Постоянство объекта. Очевидно, я даже не думал об этом; может быть, я слишком осознал свою возросшую смертность.       Даже Пик и Энни встали, а ведь они раньше были оборотнями. У Энни на этот раз могут быть другие доводы, но Пик достаточно умна, чтобы всё ещё сомневаться во мне, и она это ясно показывает.       Я снова обращаю внимание на страницу, которую держу в руках. Она короткая, с мелкими надписями по бокам и какими-то заметками внизу.       — Кто это написал?       — Это были коллективные усилия, — Армин окидывает взглядом присутствующих.       — Мне нужно прочитать это сейчас?       — Да. Вслух, пожалуйста, — говорит Хистория раньше, чем Армин. — Я бы хотела услышать, похоже ли это на твою речь.       Это не снимает напряжение. Я не Вилли Тайбер, но видел глазами Лары, как он репетировал множество речей. Это должно мне немного помочь. Он всегда понижал голос, когда говорил с толпой, как будто это давало ему какое-то преимущество.       Прочистив горло, я откидываюсь в мягком кресле.       — Сегодня я стою перед вами…       — Ты сидишь, — перебивает Конни. — Может, тебе стоит подняться.       Жан толкает его локтëм.       Когда я начал снова, теперь уже на ногах, холодный пот пробежал по моей спине.       — Сегодня я стою перед вами не как символ разрушения, а как человек, который стал свидетелем его последствий. Наш мир был омрачён конфликтом. Сегодня родилось Солнце, чтобы проложить новый путь.       Я быстро поднимаю глаза, и мой взгляд устремляется к Хистории. Она мягко кивает, подбадривая меня продолжать.       — Наша сила не в разделении, а в солидарности, — продолжаю я читать. — Мы должны объединиться ради нашего народа и процветания Парадиза. Элдийцы понесли потери, стали свидетелями боли наших возлюбленных, детей, братьев и сестёр, наших старейшин, нашей земли. Но давайте не будем ослеплены гневом. Вместо этого нужно направить эту ярость на то, чтобы у каждого было завтра.       Я замолкаю только на миг, чтобы наполнить лёгкие большим глотком воздуха.       — Наше прошлое — часть того, кем мы являемся, но не того, кем мы можем быть. Чтобы подняться выше, мы должны смотреть дальше. Чужие среди нас больше не наши враги; они ждут тот же восход Солнца каждый день. Отбросить оковы предрассудков и протянуть руку понимания — значит стереть поколения ненависти до нас. Послужила ли это ненависть когда-нибудь во благо?       Моя рука дрожит от одного только взгляда на бумагу.       — Стоя перед вами, я обещаю посвятить оставшиеся дни Парадизу. Пусть на наших улицах будет спокойствие, а в наших рядах — единство, ибо мир будет, пока я жив.       Всего-то две строчки впереди.       — Пусть среди нас царит добро, — читаю я, чувствуя, как у меня перехватывает горло, — и пусть милосердие восторжествует над нашим гневом.       Наступает тяжёлая тишина. Когда я опускаю бумагу, в воздухе ощущается почти осязаемая связь — словно нить, протянутая сквозь сердца всех присутствующих, безмолвно кричащая о том, что наше общее стремление к миру существует, несмотря на столь неопределённое будущее.       Не издавая ни звука, я сажусь обратно, впиваясь взглядом в маленькое круглое пятнышко крови на штанах — должно быть, коснулся порезанным пальцем.       — Я думаю, это было хорошо, — первой говорит Хитч. — Почти искренне.       — Звучит так, будто у него к голове приставлен пистолет, — тихо замечает Энни рядом с ней. — Я не думаю, что ему вообще стоит это делать.       — Может быть, он просто не умеет хорошо читать.       — Наше общество борется с последствиями его действий, — перебивает Хитч Армин. — Некоторые должностные лица требуют публичного выступления, которое раскрыло бы глубину его вины и, возможно, успокоило бы растущую напряжённость. Другие по-прежнему выступают за тихое разрешение, опасаясь, что появление его на свету только раздует пламя. Я вижу и хорошее, и плохое в каждом из вариантов; нам просто нужно убедиться, что выбранный путь более эффективный.       — Слишком поздно, — говорит Леви. Мы все поворачиваем головы в его сторону. — Больше не может быть тихого решения. Люди знают, что он жив, и что мы намеренно держим его в тюрьме. Спросите любого: они хотят Эрену либо смерти, либо освобождения.       — Итак, достаточно ли рычага свободы, чтобы добиться какого-либо единства? — Райнер наклоняется вперёд.       — Важно, что будет сделано с его свободой, — Леви бросает на него сердитый взгляд.       — Так чем же его свобода может нам помочь, чего не может сделать его смерть? — присоединяется Пик.       — Пару недель назад его казнь могла бы спровоцировать гражданскую войну. Вы все были против этого, — отмечает Леви. — А сейчас это снова на повестке дня? Помните: что бы ни случилось с Эреном, это случится и с вами. Вы все беженцы из Марли. Когда кто-то берëт верх, у него просто нет причин проявлять милосердие, особенно если это идёт ему во вред. Проявлять милосердие — значит уклоняться от заслуженного наказания, а вы заслужили его.       Пик опирается на предплечья, сцепив руки перед собой.       — Его жизнь — наша свобода. Мир — пока он жив, — небрежно жестикулирует она. — Разве это не то, что ты говоришь?       Леви выдерживает её взгляд в ответ.       — Тогда почему мы рассматриваем идею условного срока? — спрашивает Пик. — Это уже отлично работает там, где он находится. Он может быть жив — в тюрьме — до конца своей жизни.       — Ты тоже можешь, — холодно замечает Леви. — Но как-то эта идея никогда не возникает.       Армин уже сделал глубокий вдох, чтобы вмешаться, но его остановила поднятая рука Хистории.       — Мы обещали быть честными друг с другом, — говорит она, спокойно глядя на командира. — Это необязательно должно нравится.       Леви благодарит её, наклонив голову, и выпрямляется на своём месте.       — Эта речь не заставит людей почувствовать себя услышанными. Йегеристы или нет, общественность хочет иметь возможность, чтобы мнение каждого имело вес, а мы не можем этого предоставить. Конечно, мы выделили ресурсы для семей, напрямую пострадавших от Грохота, и мы занялись решением нескольких проблем, которые процветали при предыдущем руководстве, но выходки Йегеристов включают в себя желание справедливого суда, когда дело касается Воинов, чьи рты кормят наши фермеры, хотя они предпочли бы кормить свои собственные.       — Это ящик Пандоры, — Конни со вздохом ёрзает, — в который мы не можем заглянуть. Фермеры и рабочие боятся следующего сезона сбора урожая, поскольку в этом году больше половины посевов погибло, а у нас и так уже бесплодная земля.       — Прокормить пятерых — не значит морить страну голодом, — тихо замечает Пик. Жан снова щёлкает пальцами по её руке.       — Это вопрос принципа, — шепчет ей Энни, — пусть нас пятеро, но мы их враги.       — Потому что все знают, что загнанная в угол собака кусается, — комментирует Леви, глядя прямо на Энни. Она старательно выдерживает его взгляд.       — Вы больше не враги, — спокойно говорит Хистория, глядя через стол. — Это был мой призыв поселить вас в Стохесе, и я не колебалась, принимая это решение. Город полупустой. Мы предложили одинаковый уровень жилья и комфорта каждой семье, примыкающей к стене, но они отказались. Люди не хотят покидать свои дома. А если их дома повреждены, они не хотят покидать свои деревни. Они перестали бежать, к лучшему или к худшему. Больше не от чего бежать… будь то хорошо или плохо.       Хистория сохраняет ровный голос, продолжая.       — Наша настоящая задача — пережить эту зиму. Всеми возможными способами. Мы можем только предположить, что не будет активных боевых действий между гражданскими лицами и военными в холодную погоду, поскольку любая война прекращается зимой. Если нам удастся урегулировать политический климат к тому времени, как этот снег растает и лёд отступит, командующий Арлерт проведёт разведку за пределами острова, чтобы найти оставшихся выживших и неиспользованные ресурсы. Нам понадобятся опытные люди для таких задач, и у вас, наших марлийцев, будет возможность внести свой вклад.       Хистория переключается на меня.       — Что касается Эрена, ему будет предоставлен испытательный срок. Однако его действия не подразумевают разрыва связи. Эрен полностью принадлежит военным и, как следствие, этой стране. Он будет служить нашему народу всеми возможными, необходимыми средствами и продемонстрирует свою приверженность пути мира, по которому мы стремимся идти. Степень его роли будет определена соответствующим образом.       Наши взгляды встречаются. Она не маленькая и не иррациональная как лидер — она осторожна, решительна, всегда готова выслушать, но анализирует, не предвзята ли она.       Хистория наклоняется вперёд, её выражение лица твёрдое, размеренное, глаза такие же голубые, как и всегда.       — И это должно быть видно. В самом деле. Плачьте, если можете, и истекайте кровью, если должны. Общественность должна воспринимать вашу приверженность существующим военным как подлинный выбор. Ваше горе должно быть убедительным. Мы запланируем ваше освобождение как публичное мероприятие, о котором вы просили, дав понять, что вы добровольно присоединяетесь к нашим рядам.       Жан, который до сих пор молчал, вдруг начал первым.       — Мы должны быть готовы к возможным беспорядкам. Каждое его слово будет подвергнуто тщательному анализу в ту же секунду, как оно будет произнесено. Общественные настроения хрупки, поэтому нам придётся иметь дело с некоторым сопротивлением — возможно, большим, чем ожидалось, — но безопасность должна быть непреклонной, пока мы не уничтожим потенциальные места скопления людей и не сможем вовремя разоружить всех, кто представляет угрозу.       На мгновение в зале воцаряется тишина, пока все осознают всю серьёзность ситуации.       — Многие думают, что ты зашёл слишком далеко, Эрен, — прерывает тишину Армин, глядя на свои руки, лежащие на столе. — Как будто был другой, более мирный путь — и, возможно, он был. Но после всего, что ты мне рассказал, шанс на реальную альтернативу с каждым днём ​​становится всё меньше. Признать это было трудно. Ты не можешь изменить то, что сделал. Но ты бы переписал историю, будь это в твоих силах.       — Обязательно, — глухо шепчу я.       — Никто в этой комнате не простил тебя. Было бы чудом, если бы мы это сделали. Тем не менее, мы решили проявить милосердие, потому что это та планка, которую мы хотим установить для Парадиза и для нового мира в целом.       Почти инстинктивно я смотрю на Леви и вижу, что он уже смотрит в ответ. Простил ли он меня?       — А что, если это не сработает? — спрашивает Леви, обращаясь не ко мне, а к остальным, но при это не разрывая наш зрительный контакт. — А что, если ты используешь его, но ничего не получится?       — Он всё ещё жив. Эрен уже был спасён, — отвечает на его вопрос Хистория. — Он заплатил за это ценой идеалов, войны, насилия, ценой угнетения и предрассудков, свободы и своим правом на жизнь просто потому, что родился.       Меня поражает еë осознание того, насколько много я отдал.       Странно, но я хочу жить. Не просто выживать или существовать. Я хочу вносить свой вклад. Я должен это делать за все свои действия, за каждую жертву, которая оказалась пустой, за жизнь, которую мне дали, хотя я её и не заслужил, потому что её сохранили люди, которым я причинил больше всего боли.       Но Леви настаивает.       — И что должно случиться, чтобы ты убила его?       Моё сердце падает от этого вопроса. Почти призывая её говорить, я ищу взгляд Хистории.       — Его смерть должна стать условием нашего выживания, — отвечает вместо неё Армин.