Милосердие Парадиза / The Mercy of Paradis

      Корпус корабля прорезает яростные стены воды, сотрясаясь на каждой волне, нос направлен в сторону далёкого горизонта, туда, где находится Марли.       На носу возвышается бак. Его прочная конструкция украшена острыми линиями и внушительными орудийными установками. Передняя палуба простирается, предлагая обобщённый вид на всë, что находится впереди.       Двигаясь на корму, надстройка корабля вырастает в сложную сеть возвышающихся мачт, дымовых труб и паутину такелажа. Ряд бронированных башен вмещает вооружение судна; орудия, массивные, уравновешенные и готовые стрелять в пустоту. Стволы сверкают на солнце, ослепительно белые и жаждущие уничтожения. Ниже находится обшивка, усиленная, чтобы выдерживать карающие силы океана. Массивные винты взбивают воду медленными ударами в постоянном механическом гудении. И когда корабль бороздит волны, он оставляет за собой след из пены и белизны.       Палуба кишит членами экипажа, которые снуют туда-сюда, готовясь вскоре встать на якорь. Рассеянный звук шагов, стучащих по деревянному полу, не соответствует ритмичному скрипу такелажа. Матросы взбираются на мачты, ловко фиксируя пальцами развевающиеся паруса, пока они напрягаются против ветра. Другие управляют такелажем, крича через палубу.       Я тупо смотрю в воду, уже несколько часов, наблюдая за танцем воды под кораблём.       Мои мысли убивают меня. Голова раскалывается, рот весь в мелу, как будто вода в моём теле высыхает через язык.       С тех пор, как мы были достаточно далеко от берега, чтобы больше не видеть Парадиз, он заполз в меня, как отвратительная болезнь. Я знал, что должен был оставить себя на этом песчаном пляже; и ту часть меня, которая родилась в тюрьме, и ту, которая заново учится свободе, зарабатывая жизнь. Это два осколка моей души, которые я не могу вернуть через океан. Потому что, когда ужас пронзил мой позвоночник, сначала я подумал, что лучше лечь. Когда он начал болеть в моих руках и ногах, я снова узнал его. Посмотрел ему в лицо, учуял его привкус зла и понял, что он вернулся ко мне.       В последний раз, когда я как личность вошёл в Марли, мне было девятнадцать лет.       Я оставил Марли бед души внутри.       Тогда эта страна была в тумане войны, четыре года в горячей бойне. Я шагнул в пасть ада в Форте Слава. Воздух был настолько густым от дыма, что я мог бы поклясться, что это была ночь, полная едкого смрада горящего топлива и мяса, который душил каждое дыхание. Когда я увидел, что это куча тел в огне, и что дым, струящийся сквозь него, не был от обычных костров, я подумал, что, возможно, больше никогда не буду есть.       В ушах звенело от выстрелов и взрывов, трассирующих пуль и сигнальных ракет, которые рисовали полосы смертоносного света. Они были единственным видимым светом, и они появлялись вспышками, как молнии. С каждым выстрелом сигнальной ракеты и еë окрашенным жёлтым свечением я чувствовал глубокий страх, что это трансформация — что план каким-то образом провалился, и что я навсегда выпал из времени, даже если у меня ещё оставалось несколько лет.       Земля под моими ботинками была скользкой от дождевой воды и крови. Грязь просачивалась и растекалась под подошвами, затрудняя подъëм ног и шаги. Бëдра болели после пройденных миль, нерешительность прижимала к земле, говоря мне, что движение вперёд — не то направление, в котором нужно двигаться. Но всë, что я видел, было впереди, прокладывая путь через новую историю, как лошадь с надетыми на голову шторами. Зубы были стиснуты так сильно, что я мог поклясться — отколол углы. Тогда я не был человеком.       Улицы были завалены всем, чем можно и нельзя. Баррикады и обломки, низкий дым, крадущийся вокруг павших — тела солдат и гражданских, одинаково скрюченные в последние мгновения, как бы они ни падали, как бы их ни швырнул взрыв. Некоторые сидели жутко. ​​Живые в том, как естественно их запястья упали на сгиб колен, мёртвые в груди, которая не поднималась. Все их глаза смотрели в пустоту, если они всë ещё были целы, если открыты. Некоторые, как мне казалось, смотрели на меня. Мне даже казалось, что они следовали за мной, куда бы я ни пошёл.       Я двигался сквозь хаос с единственной целью. Мой разум был лезвием бритвы. Ребёнок во мне кричал от ужаса, который ломал его юный голос, прорезая звуки войны, подходящей к концу. Выстрелы раздавались в быстрой последовательности. Каждый звук, казалось, усиливался: стук сапог по бетону, треск винтовок, плач раненых и тишина мёртвых. Я был всего лишь одной нотой в этой мелодии, тихо двигающейся сквозь неё.       В тот момент я чувствовал себя отстранённым, почти механическим. Было легко потерять из виду то, что мне нужно было сделать, но было так же легко сохранять кристально чистый фокус на миссии. Я обнаружил, что время шло не так медленно, когда я рванул. Каждый шаг, каждый вдох были осознанными, двигались, как перемещаемый предмет. Только моё сердце колотилось в груди, бушуя и бунтуя против того, куда тянул меня мой разум — вперёд. Оно было вперёд, только вперёд.       Следуя за воем агонии человека, я шатался по маленьким улочкам, останавливаясь, чтобы послушать, в правильном ли направлении я двигаюсь. Иногда крики становились слабее, поэтому я сбивался с пути, но когда отчаяние снова поднимало голову, оно освещало мой путь сияющим красным светом.       Я наткнулся на солдата. Именно он, среди бесчисленных других, был ещё жив. Не давая ему увидеть меня, я наблюдал, как он лежал на мешках с песком внутри здания. Я утолил жажду и дал отдохнуть ногам, а на фоне своей передышки, слышал его песнь агонии. Он ничего не говорил конкретно, всë щебетал, бессмысленно; часто просто всхлипывал.       Это могла быть ночь или день, когда внезапно наступила тишина. Я знал, что должен был действовать.       Его тело распростëрлось на земле. Это были первые глаза, которые я здесь увидел, закрытые в том, что я мог бы назвать покоем.       Я втащил его за лодыжки в свой временный дом, извинившись, когда он ударился головой о дверной косяк.       Его форма промокла насквозь. Оставшись только в нижнем белье, я встал на колени рядом с ним, быстро снимая с него одежду. Часть за частью я надел её так же, как и снял. Ткань всë ещё была тёплой от его тела. Форма прилипла к коже, мёртвый пот втирался в мой собственный, штаны пропитались мочой и кровью из осколочного ранения, которое рассекло большую часть его живота.       Запах страха впитался в ткань. Тяжесть его смерти давила на мои плечи. Это было гротескно. Это была вторая кожа. Костюм, взятый напрокат у мёртвого тела. Каким-то образом у меня хватило уважения не грабить мертвеца, но если бы я наблюдал, как кто-то умирает, как в хосписе, когда рукой судьбы уже было решено, что он умрёт, я чувствовал бы, что заслужил это.       Когда последний кусок его униформы опустился на меня, что-то во мне пошло наперекосяк. Моё сердце начало ходить из стороны в сторону, как у пьяного, а дыхание стало поверхностным. Руки неудержимо дрожали. Когда я поднял их к свету, падающему из окна, я увидел, что мои пальцы были окрашены его жизнью. Чудовищность того, что я сделал, а также то, что этот шаг ознаменовал начало, обрушились на меня волной отвращения.       Медленно я рухнул на колени рядом с ним. Слова слетали с моих губ в неистовой, бессвязной молитве, но ничего конкретного или реального не было сказано. Это был просто звук. Я сцепил руки вместе, и моё тело сотрясалось от сильного чувства вины.       На мгновение я был готов повернуть назад.       Я резко встал, отшатнувшись, когда волна гнева и отвращения к себе поднялась во мне. Я вцепился в форму мертвеца, дëргая одежду, как будто я мог сорвать с неë позор. Ткань растянулась, и швы потрескались под моими пальцами, но она упрямо держалась на мне, пуговицы приварились к моей груди.       Мой разум закружился. Мысли мчались и сталкивались в хаосе. Я мог слышать эти часы его воя. Я мог чувствовать запах крови, пота... смерти и её странной, сладкой спелости, липкой и сочащейся, как гнилой фрукт.       Я споткнулся, споткнулся о собственные ноги и снова упал на землю, свернувшись в тело ребенка. Я прижал руки к ушам и закричал. Мои крики были настолько громкими, что заглушали его крики.       Но я не мог позволить себе остановиться или колебаться. Миссия требовала больше, чем я имел, и мне пришлось собрать то, чего мне не хватало. Решение было принято. Другого пути не было. Даже тогда я хотел, чтобы был другой путь. Я обнаружил, что всегда ищу альтернативы, ни разу по-настоящему не одобряя проложенный вектор.       Сначала я хотел найти укромный уголок в одном из менее пострадавших подвалов, но я был уже слишком инертен, готов завершить своë увечье. Поэтому там, среди жёстких, медленно раздувающихся тел, я разложил свои — ​​его — наши инструменты: штык, ребристый с одной стороны, полоску ткани и кожаный ремень. Было легче думать об этом, как будто это происходит с ним, а не со мной. Как будто, если бы я был одет в форму другого человека, я бы больше не был собой, и больше не было бы боли.       На мгновение я просто посмотрел на нож, но я знал, что мне не нужно было напрягаться. Это должно было быть быстро. Это должно было быть сделано, просто сделано, а не чисто или точно. У меня слишком мало времени, чтобы колебаться.       Дрожащими руками я обернул ткань вокруг верхней части бедра, чуть выше колена, и крепко завязал ее, чтобы остановить кровотечение. Импровизированный жгут впился в мою плоть, посылая острые импульсы боли по ноге, пока кровообращение боролось за свои круги. Я положил штык выше колена. Холодный металл поцеловал кончики моих пальцев, и бледный лунный свет отразился от лезвия, бросая сияние в мои глаза. Я закрыл их. Я был недостоин этого света.       Собрав всë оставшееся у меня мужество, я вонзил нож себе в ногу.       Такая боль не была нова для моего тела, но агония взорвалась во мне. Я укусил кожаный ремень, чтобы заглушить крик, но я не мог сдержать рыдания. Боже, это было ослепительно. Это обжигало. Это было так остро, что онемела внутренняя часть моей головы, это вызвало пульсацию в моих глазах. И я заставил лезвие глубже проникнуть сквозь мышцы и сухожилия, каждое движение проносилось сквозь меня на новом уровне боли.       Кровь хлынула из погружающейся раны. Такая горячая, что казалась кипящей, она запачкала мою — его — нашу одежду и скопилась на земле. Нож ударил по кости, посылая вибрации вверх по моей руке. Я стиснул зубы, рыча, крича, напрягая мышцы от усилий, и двинулся, чтобы распилить её. Каждый выступ штыка врезался, прогрызая себе путь. Звук был тошнотворным. Это был мокрый, скрежещущий лязг, который эхом отдавался в каждой другой кости тела.       Наконец, нож прорвался, хотя это не принесло облегчения. Моя нога упала, как будто она никогда не была частью меня. Я рухнул назад, задыхаясь и рыдая, и боролся, чтобы оставаться в сознании. Моё тело неудержимо тряслось. Жгут держался, но кровь все еще сочилась из раны, оставляя меня сидеть в алом круге.       Я знал, что мне нужно продолжать.       Я отбросил нож в сторону. Металл звякнул о каменный пол. Лёгкие вдыхали и выдыхали воздух, словно на них наступали, вперёд и назад, вдыхая и выдыхая. Рвано я потянулся за пистолетом. Мои руки затряслись, но мне удалось вытащить пулю из моего — его — нашего кармана. Латунная гильза тускло поблескивала.       Дрожащими пальцами я поднёс еë к левому глазу. Тупой, закругленный кончик прижался к веку, и я на сколько могу приготовился к дальнейшему. Моё зрение затуманилось от ужаса того, что я собирался сделать. Оно также затуманилось от пота, который мои брови больше не могли удержать.       Больше болеть не будет. Снова будет болеть, но не больше. Моя нога будет болеть меньше, когда я это сделаю.       Кожа лопнула с хлопком. Тёплая кровь потекла по моей щеке. Боль была немедленной и сильной — раскалённое добела копье пронзило мой череп. Я снова закричал, или я всë ещë кричал, и это было плохо заглушено кожаным ремнем, до сих пор зажатым в зубах.       Медленно я крутил пулю, как винт, загоняя еë глубже в глазницу. Давление было невыносимым. Сокрушительная сила, которая расколола мою голову. Я чувствовал, как хрупкие структуры моего глаза поддаются, мягкие ткани рвутся, трещат, разрушаются под вторжением. Кровь и стекловидная жидкость хлынули из раны.       Моё зрение потемнело с этой стороны, и мир превратился в размытое пятно. Боль была всепоглощающей, как настоящее, живое существо рядом со мной или повсюду. Скуля в своём новом страдании, я заставил пулю войти глубже, чувствуя, как её кончик скрежещет о кость. Глаз вырвался на свободу, свисая вниз массой разрушенной плоти из глазницы. Цепляясь за сознание на волоске, я потянулся вверх и дёрнул за останки.       Я рухнул на землю, моё тело билось в конвульсиях. Мир вокруг меня закружился в тенях и боли. Но под агонией укоренилось мрачное, далекое удовлетворение: я сделал то, что нужно было сделать. Я мог сделать меньше, и я мог сделать больше, поэтому я сделал как раз то, что нужно; я сделал то, что нужно было сделать.       Вокруг меня бушевала битва. Она была достаточно близко, чтобы сотрясти землю, хотя я до сих пор не могу сказать, что тогда сотрясалось сильнее — мир или моё тело. Дым клубился из остатков зданий, и пламя лизало обломки. Раздался рёв артиллерийского огня и пулеметные очереди. Неистовые призывы к подкреплению, медикам, матерям, Богу. Именно в таком порядке.       Это проникновение было горнилом. Это было испытание огнём, которое выжгло все остатки колебаний и сомнений. Это была цена, которую я должен был быть готов платить снова и снова.       Кажется, это было целую жизнь назад. Тот день. Все дни до этого. С этими пустыми глазами, которые молили о пощаде, даже в смерти, когда мне нечего было дать. Мне не нужно было их прощение или их понимание. Мне нужна была одежда, личность, чтобы стать призраком. Они бы сделали то же самое. Я говорю себе это снова и снова, надеясь, что так и будет... Но нет, этого не происходит. Это никогда не происходит.       Даже сейчас это ощущение не проходит. На корабле солнце палит меня. Я чувствую холод и пустоту внутри, и тепло, которое окутывает тело, исходит не от солнца, а от этой пропитанной потом рубашки. Душевное тепло тела.       Слева я чувствую, как кто-то приближается ко мне. Шаги въедаются в мою ауру, оставляя след.       — Заходи внутрь, — слышу я голос Леви. Затем, через мгновение, он добавляет: — У тебя обгорел нос.       Я бросаю взгляд. Он удерживает зрительный контакт достаточно долго, чтобы прочесть его глубину. Волны бьются о корпус корабля, и мы смотрим друг на друга в холодной тишине.       — Эрен, — произносит он моё имя.       — Это наказание, не так ли?, — мой голос едва слышен за рёвом ветра и скрипами корабля. Я оглядываюсь на океан и бросаю ещё один взгляд через плечо на Леви. — Тащат меня с собой. Как собаку носом в еë собственное дерьмо.       — Армин думает, что с нами тебе безопаснее.       — Это когда-нибудь было правдой?       — Заходи внутрь, — повторяет Леви снова. У него нет ответа.       — Это всего лишь солнце.       — Не спорь, — парирует он.              — Зачем тебе нужно было ехать? — я внутренне возмущаюсь, что со мной обращаются как с ребёнком.       Тишина.       — Мы могли бы остаться на острове. Я здесь из-за тебя. А для кого здесь ты?       Глаза Леви темнеют. На мгновение он отводит взгляд.       — Что-то происходит на Парадизе, пока нас нет, — говорит он. — Я не знаю, что именно, но знаю, что Армин мне этого не доверяет.       — Почему?       — Он полагается на меня. Доверие не обязательно будет прилагаться.       Тепло стекает по моему горлу.       — Так он тебе уже сказал?       Леви хмурится, явное замешательство. На мгновение я борюсь с мыслью, что сейчас не право что-либо говорить. Но в то же время, параллельно с этим, приходит мысль, что честность — очень хорошая добродетель.       Я прошёл через многое. Так что я тоже могу быть честным.       — Мой первый суд. Ты знал, что меня никогда не казнят?       Тогда его глаза сужаются. Я воспринимаю это так, как вижу.       — Ты стоял там ради меня. Единственный, кто это сделал. Полностью веря, что я умру, если ты этого не сделаешь, — я поворачиваюсь к нему всем телом. — Ты бы всë равно сделал это, если бы знал?       — Если бы я знал, что это фарс? — спрашивает он, но не уточняет, а скорее повторяет это для себя. На мгновение Леви молчит. Наши глаза встречаются, и интенсивность его взгляда почти невыносима.       Но я наблюдаю за ним и вижу, что он не борется с ответом. У него был ответ ещё до того, как я спросил, потому что он уже думал об этом раньше.       — Да. Я бы сделал это, — наконец говорит он. — Я бы всë равно сделал это. Не из-за твоего состояния, или даже... Да. Я бы сделал это.       Его слова приносят болезненную ясность. Несмотря ни на что, она всë ещë была там. Хрупкая, потрепанная и напряженная до предела, но она была там.       Я подхожу к нему ближе. Шум океана уходит на второй план. Мне требуется вся моя сила, чтобы не протянуть руку.       — Заходи внутрь, — лицо Леви смягчается лишь на долю секунды.              Теперь я киваю, позволяя ему вести меня обратно к укрытию корабля. Когда мы входим, почти невыносимо терять резкие ветра в тусклом, скрипучем тепле интерьера. Коридор узкий, с деревянными балками и фонарями, которые качаются в такт плавному покачиванию судна.       Мы бесшумно движемся по проходу. Экипаж корабля становится приглушëнным, далëким и подавленным. Воздух внутри прохладнее, с лёгким ароматом старого дуба. Когда мы достигаем прочной двери, Леви останавливается, бросает на меня взгляд, прежде чем толкнуть её.       Его апартаменты небольшие, но функциональные. Единственный фонарь здесь не горит, и только синее сияние, проникающее через окно, мягко освещает скромную обстановку. Узкая кровать придвинута к стене, но пространство скудное, лишённое личных штрихов, в практичности Леви.       Его рука уже сжимает моё предплечье, прежде чем мы входим внутрь. Защелка звенит позади, когда он закрывает за нами дверь. Быстрым, решительным движением он тянет меня к себе. Другая рука Леви поднимается, чтобы обхватить мой затылок, пальцы проникают в волосы, и он целует меня.       Я качаюсь вместе с кораблём.       Внезапно я чувствую, что избавился от всего этого.       Сила его страсти поглощает моё тело. Это происходит быстрее, чем биение сердца. Я чувствую шероховатость двери у себя на спине, когда он толкает меня к ней. Руки находят путь к его плечам, хватаются за ткань рубашки, когда я отвечаю с такой же потребностью. Мы чувствуем вкус отчаяния и тоски в каждом движении.       Прошло много времени. Нам нечасто выпадают возможности, и у нас нет такого времени. Проклятые усталостью, наши тела слишком изматываются к наступлению ночи, поэтому огонь редко удаётся удовлетворить. Когда это происходит, то покой и освобождение, которые овладевают нами, нельзя сравнить ни с чем другим.       Леви прерывает поцелуй, только чтобы провести губами по моей челюсти, вниз к шее, дыша жарко в кожу. Он тянет меня за воротник, сжимая ткань в кулаке.       — Ты не наказание, — бормочет он мне в кадык. — Меня пугает то, что я делаю для тебя.       — Я знаю, каково это, — шепчу я ему в висок.       На пике моей ключицы он продолжает:       — Логика не была моей причиной. Не было никакой жалости, никакой справедливости в этом решении, или в любом из моих решений, когда дело касалось тебя, — медленно Леви прижимается ко мне, лепя своё тело, как глину, по моему. — Я просто был эгоистом.              — Тогда будь эгоистом снова, — я отвечаю, наполненный нуждой и более опустошенный, чем когда-либо.       — Сейчас?       — Да.       Его глаза темнеют. Он медленно поднимает мою рубашку, скользя костяшками пальцев по мышцам. Он идёт вверх, пересекая мою грудь, как дорогу. Посередине, положив ладонь мне на грудину, он останавливается, чтобы почувствовать моё бешеное сердце.       — Что ты хочешь, чтобы я сделал? — спрашивает Леви. «Я хочу, чтобы ты не задавал вопросы, — выдыхаю я слова, теперь уже более твердо. — Просто возьми. Не спрашивай.       — Что ты хочешь почувствовать?       — Боль.       Я ожидал, что он будет, по крайней мере, удивлён, но выражение его лица больше похоже на поражение, чем на что-либо ещё. Я уже спрашивал об этом один раз, в первый. К настоящему времени он уже скорее привык, чем нет.       Он молча подчиняется.       Он тянет мой ремень, расстëгивая его ловкими пальцами, прежде чем спустить мои штаны вниз по бëдрам. Его рука движется, чтобы схватить меня за плечо, сильно прижимая к двери. Внезапный удар посылает мне волну боли, но жар внутри меня выплëскивается наружу. Прежде чем я успеваю это осознать, Леви разворачивает меня, прижимая мою грудь к двери. И снова удар боли, охватывающий меня спереди назад. Он раздвигает мои ноги, располагая меня именно так, как он хочет, и я позволяю ему, потому что это именно то, чего хочу я.       Наступает короткий момент тишины, пока он собирается с силами. Мягкая рука Леви скользит вниз по моей спине, прослеживая увеличивающийся изгиб позвоночника, змеясь вперёд, пока не достигает горла. Он притягивает меня обратно к себе. Я чувствую, как его дыхание омывает мои волосы, когда он шепчет:       — Это то, чего ты хочешь?       — Я хочу, чтобы ты не спрашивал, — стыд заглушает мой голос.       Как подтверждение, тёплая, водянистая слюна капает по моему копчику. Пальцы Леви скользят по мне, собирая жидкость. Я слышу пряжку его ремня, и этот звук полон обещаний.       Осторожно, когда он выстраивается позади меня. Медленно, когда он толкается. Вторжение почти нерешительное, как будто Леви боялся причинить боль.       Меня это только расстраивает.       Мне нужно больше. Я уже просил об этом. Мне нужно сбежать. Это не будет больнее. Это будет больнее снова, но не больше. Моя душа будет болеть меньше, когда я сделаю это.       — Леви, — отвратительно, мой голос, когда я это говорю, как у нищего. — Ты помнишь? На цеппелине.       Его движения на секунду замедляются.       — Подумай, что ты почувствовал, когда снова меня увидел тогда.       Хватка Леви на моём горле крепнет, а рука на бедре сжимается — но он не останавливается, не полностью. Как качающийся корабль, он остаётся настойчивым, медленно двигаясь, то внутрь, то наружу.       — А ты? — продолжаю я. — Как ты стоял там, глядя на меня сверху вниз. Что ты чувствовал?       — Эрен… — шепчет он. Его губы двигаются по моей спине со словами, которые он не произносит вслух. Он тоже прижимает к ней щеку, как будто протестуя, как будто борясь с ней.       — Используй это, — настаиваю я, голос срывался. — Этот гнев. Чтобы причинить мне боль. Не... — особый угол просачивается в каплю удовольствия, и я вздрагиваю. — Не забывай об этом.       Я не контролирую. И любой контроль, который у меня когда-либо был, изначально принадлежал ему. Мне нужно напомнить, как ощущается боль. Реальная, физическая, затяжная боль. Причинëнная боль. Причинëнная из гнева и принятая заслуженно. Чтобы попробовать ясность, которую она приносит в мою голову.       Его ответ — низкий вой. Любые остатки колебаний исчезают, когда он вонзается в меня с жестокой силой. Внезапная, острая боль срывает слабый крик с моих губ, и каждый последующий толчок такой же жесткий и неумолимый.       — Ты думаешь, я когда-нибудь забывал? — рычит Леви.       Каждый толчок сильнее прижимает меня к двери. Её грубые деревянные панели царапают мою грудь и ладони при каждом движении. Моя щека, уже обожжëнная солнцем, горит, этот тонкий, сухой слой кожи лопается от силы.       — Ты хотел этого, — продолжает он, сжимая моë горло всë сильнее, когда он притягивает меня к себе. Я не знаю, говорит ли он о боли, пронзающей меня сейчас, или о том, что я сделал, чтобы мы оказались здесь.       И в любом случае это не имеет значения, потому что он даёт мне то, чего я хотел.       Воздушный поток задушен, я глотаю столько кислорода, сколько могу, кружится голова от прилива адреналина. Это усиливает все ощущения. Каждый из его пяти пальцев стягивает кожу с моего бедра так сильно, что кажется, будто она отделяется от мышц, удерживая меня на месте, пока он делает то, что ему сказали.       Я выгибаюсь к нему, принимая боль, прежде чем она меня оглушит. Моя голова сама собой откидывается назад, глаза распахиваются, чтобы посмотреть в потолок. Комната вокруг нас размывается, когда я сосредотачиваюсь только на агонии. Это стимул со всех сторон. Он палит меня, как солнце. Он повсюду.       Леви замечает — и замедляется. Темп, который подводил меня к краю, переходит в вялый ритм. Каждое движение мучительно, потому что боль притупляется. Он отстраняется ровно настолько, чтобы я мог схватиться за большее.       — Нет. Пожалуйста», — задыхаюсь я у двери. — Пожалуйста, просто… Мне нужно, чтобы ты…       Он этого не делает. Он медлит.       — ...извини», — бормочет Леви. От моего бедра его рука прокладывает путь вверх, обхватывая меня. — Мне стало жаль. Когда я снова тебя увидел.       Да, я спросил, но это не значит, что он должен был ответить. Он становится мягким, чтобы напомнить мне о своём контроле. Каждый раз, когда он погружается в меня, это прекрасное напоминание об этом. Механический намёк на агонию и экстаз, которые он может принести.       Моё тело дрожит от желания. Оно извивается под ним, каждое нервное окончание кричит и горит красным. Я не могу сейчас сказать, что приятно, а что всë ещё остаётся от разрывающей боли, и смятение от этого заставляет меня плакать. Рука Леви движется легко, короткие поглаживания, затухающие, когда тянут вверх, крепкие, когда опускают. Я дрожу от этого.       — Боль — не единственное, что работает, — шепчет Леви мне в спину. — Это тоже работает. Если ты мне позволишь.       Его слова — бальзам.       — Я не могу причинить тебе боль, — продолжает он. Его толчки замедлились почти до нуля. — Всë, что я когда-либо делал, это пытался оградить тебя от боли мира. Зачем мне давать её тебе сейчас?       В сочетании с его нежным прикосновением, это заставляет мою голову кружиться. Мои ноги дрожат, балансируя на грани освобождения, руки сжаты в кулаки у двери.       — Отпусти, — бормочет Леви. Его рука касается моего бедра в ритме метронома.       Я утыкаюсь лбом в дерево. Внутри спираль закручивается все туже и туже.       — Я могу… ха… Я…       — Отпусти. Давай… — он медленно снова начинает двигаться, вбиваясь в меня с новой силой, смягчённой нежностью. — Я… если ты сделаешь это...       Моё тело отвечает. Напряжение внутри меня нарастает до почти невыносимого уровня.       — Я здесь, — уткнувшись носом мне в бок, он мычит. Его движения становятся более настойчивыми. — У меня есть ты.       Он всегда так делал.       Он падает на меня, как проклятие. Содрогаясь, голос поднимается в высоту, я отталкиваюсь от него, горячо просачиваясь по его руке. Он никогда не прекращает свои нежные служения, направляя меня насквозь. Тихо, он присоединяется ко мне в моём освобождении, зарытый так глубоко во мне, что я не могу просить большего.       Мы остаёмся такими, принявшими формы друг друга и затаившими дыхание, грудь опускается и наполняется в неритмичном движении. Своей чистой рукой Леви притягивает меня обратно к себе. Эта рука обхватывает меня, как ремень, — и она трясëтся.       — Пожалуйста, никогда больше не проси меня об этом, — слишком спокойно говорит он. — Я бы предпочëл... — а остальное приглушено в моей рубашке, но, по-моему, он говорил о смерти.       На мгновение мы остаёмся так. В конце концов мы расстаëмся. Секс был настолько напряжённым, что после него в комнате висит тихая, почти священная тишина, словно какое-то зло ушло через круглое окно. Леви приносит тряпку и немного воды, очищая нас обоих. Его прикосновения нежны, а глаза мягки, когда он заботится обо мне.       Закончив, приведя одежду в порядок, мы садимся на пол каюты Леви, прислонившись к кровати. Он держит меня за руку, чего он никогда раньше не делал. Мы оба смотрим на противоположную стену. Фонарь качается, когда корабль движется вперёд.       Леви пошевелился, ложась и кладя голову мне на колени.       Чтобы скрыть своё удивление, я спрашиваю:       — Сколько времени до нашего прибытия?       — Немного, — он закрывает глаза. — Слишком рано.       Я позволяю своим пальцам обводить линии и шрамы на его лице. Мои прикосновения легки. Благоговейны. И его лицо благословлено редкой мягкостью. Это приносит мне чувство доверия, которое словами не передать в полной мере. Мои пальцы движутся от одного шрама к другому, увековечивая текстуру его кожи.       Он открывает глаза и смотрит на меня.       — Ты пялишься, — бормочет он, но мягко.       — Я запоминаю, — отвечаю я таким же тихим голосом.       — Запоминаешь?       — Когда я умру и снова рожусь. Чтобы я помнил, кого искать.       — Ты же знаешь, я тебя найду, — Леви улыбается.       В этот момент я понимаю, что это абсолютная правда.       Я позволил своей руке обхватить его щеку. Пальцы скользнули по брови, наблюдая, как волоски возвращаются на место. Его большой палец гладит тыльную сторону той же руки, потирая её, словно она болела.       — У нас ведь мало времени, да? — тихо говорю я.       — Мы так и не сделали этого. Чудо, что мы всë ещё здесь, — шепчет он. — Что у нас вообще был этот шанс. Это всë, о чем я думаю.       — Ты думаешь об этом?       — Что ещё у меня есть, кроме тебя? — глаза Леви удерживают мои в своих.       Я не ожидал, что он это скажет.       Сердце, которое бьется для меня. Его существование, всë его стремление свелись к этой единственной связи. Как страшно — жить для кого-то. Я делаю то же самое?       Теперь, когда я об этом думаю, у меня были все возможности покончить с собой. Всë ещё в тюрьме, и теперь, когда я на свободе, эта свобода была там. Мне дали инструменты и шансы, больше, чем я мог сосчитать за эти прошедшие месяцы, и ни разу я не действовал по ним, или не позволил этой мысли прийти мне в голову достаточно глубоко, чтобы я мог рассмотреть реальный план. Я всегда играл с причиной, как будто это была злость, которая держала меня здесь, или мой небольшой вклад в восстановление общества, или мой символизм, или друзья, или как будто мне не дали умереть — но я знал, что это неправда.       Оружейная и использованная, жизнь Леви определялась исключительно потерями и жертвами. Он отдал всë ради каждой причины, правильной или неправильной, напрасно продвигаясь вперёд. Когда он открыл мне, что я не заслуживаю смерти, потому что ещё многое нужно искупить, я помню, как подумал про себя, как странно это звучит. Я знал, что я здесь для него. Самый близкий проблеск этой истины, к которому я когда-либо пришёл, был, когда Хистория держала меня, пока я плакал; когда я сказал ей, что останусь так долго, как он захочет.       Воля, неразрывно связанная с моей. Что это? Мы как зеркало, нет предмета без отражения. Разве нет?       Я протягиваю руку, чтобы убрать прядь волос с его лба.       — Ты бы всë ещë был здесь, если бы меня не было?       Невозможно не заметить тень в его сжатых челюстях. Но он не отвечает. Вместо этого он тянет мою руку вверх, прижимая её тыльную сторону к своему рту.       — А ты? — тихо спрашивает он. — Наш ответ одинаковый.       Наступает гробовая тишина.