Милосердие Парадиза / The Mercy of Paradis

      Первый вдох после пробуждения — эйфория, и душа поёт.       Лучи золота танцуют на моей коже, рисуя пятна света и тени, которые преследуют друг друга по контурам тела, кровати, стенам комнаты. Солнце такое белое, что оно проедает хлопчатобумажную простыню, натянутую на мою голову. Как новорождённая невинность, оно целует меня через ткань. Оно пробуждает во мне ребёнка, которого я больше не помню.       Медленно, как потягивающаяся кошка, мой взгляд скользит к окну, где плакучая ива качается на ветру. Еë тонкие ветви танцуют и кружатся, дрожа вместе с длинными листьями. Я замечаю, что мохнатая нижняя сторона словно окрашена серым дымом, когда они порхают по стеклу, разбрасывая пыльцу полосами. Каждый лист мерцает собственным внутренним светом, словно пропитанный любовью, свидетелями которой они стали, неся послание обратно к солнцу — выдавая нашу тайну шипением и шорохом, рассказывая её птицам, вьющим гнëзда, зарывая её в почву к корням деревьев.       Прохладные простыни скользят по моей коже с каждым вдохом. Я смотрю вниз на голое тело, где остатки прошлой ночи зацепились за меня. Там, на животе и бёдрах, они сидят сухими полосами. Когда я провожу ногтями, они шелушатся, рассыпая порошок в густые короткие волосы, словно пепел страсти, что превосходит меня.       Я позволяю своей руке упасть обратно на кровать. На мгновение, укоренившись в настоящем, я забываюсь. Всë, что имеет значение, — это запах вспаханной земли и покачивание ивы. Круг света, отражающийся от моего прикроватного зеркала, медовая сладость цветущей сирени и яблони и зубастая ласка весеннего солнца на моих ногах. И когда я смотрю, как дерево танцует на ветру, на меня накатывает чувство покоя. Воздух наполняется им. Это белое и чистое блаженство, как будто весь мир окутан туманом — таким, в котором хочется потеряться, а не прогнать.       Я всë ещё чувствую прикосновение на коже. Я чувствую Леви… везде. Каждая линия, прочерченная на моём теле его руками в самой доброй близости, известной человеку. Я полностью отдался ему, обнажил свою душу так, как никогда не делал ни с кем другим — не так, как я когда-либо предполагал. Потеря этой защиты сбросила слой того, кем я когда-то был. Это похоже на выход из тени на свет. Это прогнало хаос и насилие, которые определяли так много во мне.       Я знаю, что всë вернётся. Кровь тоже оставляет пятна. Это отрезвляющее осознание быть сосудом, чувствовать себя таким чистым и испорченным одновременно. Знать, что, несмотря на мою любовь и доброту, я все ещё способен на насилие и разрушение — и что, несмотря на моё насилие и разрушение, я всë ещё способен на любовь и доброту.       Будь то душа или плоть, но тело кажется тяжëлым и полным. Я медленно двигаюсь в постели, шевелясь. Резкая боль пронзает поясницу, а следом ощущение скользит ниже. Я вздрагиваю от дискомфорта, ведь его невозможно игнорировать. И… не всë неприятно. Я почти наслаждаюсь физическим свидетельством, как будто меня клеймили. Потребуются годы, чтобы смириться с тем, что на этот раз я не мечтал об этом.       Ни одна мечта не была близка к осуществлению.       Чувствуя шевеление, Леви надавливает пальцами на мою руку. Я всем телом наклоняюсь к прикосновению, притягивая капитана к себе.       — …больно, — вот что я уловил из его бормотания, голос был хриплым после сна.       — Хуже, чем ты думал? — спрашиваю я в ответ, позволяя своим губам скользить по тонкому белому пушку, покрывающему его бицепс. Мой голос выдаёт собственный затянувшийся дискомфорт, но это неважно.       Леви не даёт ответа, но этот вопрос и не требовал его. Хорошо, что нам не всегда приходится говорить друг с другом. Почти жаль, что я всегда хочу этого.       Капитан позволяет мне целовать его кожу, вдыхать запах ночи. Я чувствую, словно уже никогда не смогу прекратить. Ни одного сантиметра, которого я могу достичь, ни одной секунды, потраченной впустую без его плоти.       С тихим мычанием Леви поворачивает голову к окну и тут же отстраняется, чтобы сесть.       — Который час?       — Не знаю, — говорю я. На самом деле я хочу сказать, что мне все равно. При виде того, что предстало передо мной, кажется, что я никогда не знал о существовании времени.       В тюрьме у меня было солнце. Здесь оно больше не ведет счёт — мои дни измеряются лишь моментами, которые заставляют меня забыть обо всём.       Утренний свет окружает его сиянием. Лицо, смягчëнное сном. Сонные линии прочерчивают слабые следы на его лбу и на раскрасневшейся щеке, красной в знак еë тепла. Я продолжаю целовать то место кожи Леви, которое ближе всего, смакуя тепло, пропитанное любовью, как рана, залитая кровью. Но с течением секунд в воздухе начинает проступать чувство срочности. Время ускользает от нас. Снова. Так было всегда, в своей жестокой, неумолимой природе.       — Нам нужно больше времени, — шепчу я с внезапным страхом. Слова во рту — это привкус чистого отчаяния. — Боже, как бы я хотел…       — Однажды, — Леви откидывается назад на локте. Его губы скользят по волоскам моего лба, задевая щетину.       — Поклянись мне.       — Клянусь. Однажды у нас оно будет, — его губы на вкус как жидкое золото.       Это жар тысячи солнц. Каждое чувство усилено, сердце корчится и истекает кровью для чего-то большего, чем оно может обуздать. Я чувствую, как поднимается и опускается его грудь, когда мы дышим в унисон, двигаемся в унисон — как будто мы всегда должны были быть так близко. Как воск и убыль, никогда не дальше, чем на расстоянии вытянутой руки.       Сколько раз мы почти упускали этот шанс?       Как долго это продлится?       Мягкий стук разносится по комнате, нарушая тишину между нами. Я отстраняюсь, словно меня ударили плетью. Взгляд Леви метнулся к двери, отражая панику в моих глазах. Прежде чем мы успели обменяться хоть словом, он соскользнул с края кровати, шагнул на другую сторону комнаты и прислонился к стене за входом, прямо у блестящих петель.       Дверь скрипит, открываясь, и в проёме появляется фигура молодой служанки. Её глаза расширяются от удивления при виде меня, лежащего в постели и смотрящего на неё. Я с трудом накрываю себя простынями, торопливо хватаясь за любой угол, до которого могу дотянуться.       — О! Прошу прощения за вторжение… — тихо говорит девушка, щëки её наливаются смущением, она отводит взгляд. Маленькая ручка тянет за край двери, как будто она благословляет меня на уединение. — Уже… уже давно прошёл завтрак. Капитан Леви, кажется, ушёл на дежурство, поэтому меня попросили… проверить, как Вы.       Пока она бормочет своё объяснение, мой взгляд скользит к краю двери. Леви остается позади дерева, скрытым от нашего взгляда. Рад, что я оказался тем, кого поймали в компрометирующем положении; это не так смущающе, как если бы это были мы оба.       — Да, конечно, — бормочу я, сжимая простыни. — Наверное, я проспал.       — Я принесла немного остатков для Вас, — продолжает она дрожащим голосом, указывая на поднос с едой, стоящий в коридоре. — Это не так много, но…       — Спасибо, — кивнув, отвечаю я. — Это очень мило с вашей стороны.       — Я… я полагаю… ну, я просто оставлю это здесь, — бормочет она, ставя поднос на мою тумбочку. Пока она это делает, её глаза метаются по комнате, по итогу даже касаются меня, но так же быстро отводятся. Затем девушка отступает в коридор с неясным прощанием, закрывая за собой дверь — открывая Леви вместе с этим. Он все ещё голый, его руки сцеплены за спиной.       Я выдыхаю напряжение через ноздри и поглощаю взглядом каждый сантиметр открывшегося обнажения. Боже, это действительно то влечение, которое опустошает.       — Бедная девочка. Боролась за каждое слово, — говорит Леви удивлённым шёпотом. — Она что, никогда раньше не видела мужчину, да?       — Пойдём, поешь со мной.       Губы Леви дёргаются от усилий сдержать себя. Он присоединяется ко мне на краю кровати для позднего пиршества. Еда холодная, и хлеб только начал черстветь, но он никогда не был вкуснее; не после вчерашнего вечера.       — Я опаздываю на работу. Думаешь, у меня будут проблемы? — спрашиваю я, глядя на Леви и жуя.       — Нет никаких документов или квот, — он качает головой.       — И как же они отслеживают?       — Каждую неделю я подаю на вас отчёты. Я вот задаюсь вопросом, читает ли вообще их кто-нибудь .       — Могу себе представить. Ремонт железнодорожных путей. Установка фундаментов для новых зданий. Уборка навоза, — размышляю я вслух. — Получается, ты подробно описываешь даже последнее?       — Никогда не могу заполнить достаточно страниц, — Леви продолжает есть.       Его отстранённый ответ вызывает у меня смех. Мы погружаемся в уютную тишину, сопровождаемую только звоном и мягким шелестом ткани, когда мы двигаемся. Одолев свою часть порции, Леви откладывает столовые приборы и поворачивается ко мне.       — Мне нужно… — начинает он, но сразу замолкает, словно не зная, как продолжить. — Прежде чем уйти, я хочу спросить.       — Что? — я проглатываю последний кусочек картофеля, чувствуя, как в желудке образуется небольшой узел.       — Это то, чего ты хотел? — вопрос прозвучал сквозь отведëнный взгляд, словно стыд пришëл как напоминание. Если бы Леви знал, как сильно я хотел его всю жизнь, он бы никогда не задал этот вопрос.       — Это было… — начинаю я медленно, боясь выдать всю интенсивность. Я снова смотрю ему в глаза. — Да, именно это.       И эти простые слова висят в воздухе, тяжёлые от своей правды. Произнесëнные вслух они становятся невозвратимо реальными, укрепляя желание, которое так долго съедало меня. С каждым слогом я снова чувствую его силу, то, как оно полностью овладевает моей душой, причиняя мне боль, которую может исцелить только тот, на кого я смотрю.       Его глаза ищут в моих хоть какой-то признак сожаления, хоть какой-то намёк на сомнение, но их нет. Всë, что я могу чувствовать, это подавляющая уверенность, что это именно то, чему я принадлежу.       — Я хотел этого, — продолжаю я, и голос набирает силу с каждым новым словом. Я чувствую, как меня охватывает чувство освобождения, словно я избавляюсь от многих лет подавления и отрицания. — Ты не знаешь, как долго я этого хотел. Даже я не знаю. Я нуждался в тебе до того, как узнал об этом. Как будто это было единственное высеченное в моей судьбе неизменное.       Леви никогда не смотрел на меня так пристально, как сейчас. Он не перестаёт быть отличным слушателем, но сейчас он слышит меня так, как раньше слышал только Армин.       — Ты говорил с другими, — шепчет он. — В путях.       Меня словно пронзают лезвия.       — …Я тебе этого никогда не рассказывал.       — Ну, я прочитал то, что записывал Армин.       Инстинктивно я отвожу взгляд. С тех пор прошло так много времени, что я забыл, как много я рассказал тогда — и как о многом я теперь хотел бы промолчать. Хотя всë это сплетается в мою историю, некоторые её части я бы опустил для некоторых.       — Почему не я? — спрашивает Леви. Сухо и просто, и пробуждает всë то, что я никогда не хотел вспоминать.       Поэтому мой ответ звучит тихо.       — Я расскажу тебе однажды.       Не сегодня. И никогда, я надеюсь. Потому что снова думать об этом отчаянии и снова впускать его в своё сердце невыносимо, яд этого унылого воспоминания отбросит меня на годы назад. Эти мысли — место, куда я не хочу возвращаться.       Но теперь Леви со мной. Долгое время я думал, что такого никогда не случится. Я надеялся, что он присоединится ко мне по ту сторону жизни, и тогда мы сможем наконец-то поговорить об этом.       «Путь в рай начинается в аду», — тихий голос Хистории звучит у меня в голове.       — Поклянись мне, — Леви повторяет мои же слова.       — Клянусь. Однажды я это сделаю.

✣

      Армин утверждает дату первой экспедиции.       Подготовка идёт по всему острову. Команды новых инженеров и мастеров неустанно трудятся, чтобы укрепить корабли, которые перенесут экспедиционные силы через океан. Собираются припасы, провизия, новые люди обучаются морской жизни.       Я оказываюсь в команде, которой поручено выполнять тяжёлый труд: работа в порту. Каждый день начинается до восхода солнца, со звука молотков, ударяющих по металлу, и криков рабочих, разносящихся эхом по верфям. Мы трудимся под присмотром более опытных товарищей, изучая все тонкости судостроения, которые только существуют, различные компоненты от киля до мачты и важность укрепления каждой детали, чтобы выдерживать суровые условия моря. Погода непредсказуема, и вода никогда не была нашей сильной стороной.       Я также обнаружил, что я не так уж умён, как предполагал. Я никогда не был особенно точным, к тому же раньше не работал руками с такой утончённостью, которую требует строительство. Несмотря на все мои усилия, бывают моменты, когда мне трудно добиться аккуратности, необходимой для обработки дерева и металла: слишком сильно бью молотком, оставляя вмятины на дереве или неправильно оцениваю угол реза, в результате чего получаются неровные края, которые изначально нужно было сгладить. Такое ощущение, словно я совершаю больше ошибок, чем прогресса.       Это, мягко говоря, расстраивает. Я не деликатный человек, никогда не считал себя таковым. Но мой прогресс проскальзывает сквозь другие аспекты жизни — прагматичный вопрос «Ещё хлеба?» укореняет уверенность, как и прикосновение к плечу, которое могло бы быть сквозняком, проходящим через столовую, прижимающим рубашку к моему телу. Я учусь столярному делу, вырезая линии на коже Леви, когда ночью выдавливаю старую боль из его мышц. Точность приходит в штопанье одежды. Наши горничные предлагают сделать это за меня, но я прошу их только показать стежки. Дыры, которые нужно залатать, — только мои, так было всегда.       Мягкость Леви для меня в новинку. Каждый день я жду его у ворот, как вышедший из построения охотничий пёс, маячащий за решёткой. Я нешлифованное дерево под его ладонью, прислоняющееся к нему при каждой возможности, стремясь вонзить занозы в кожу — чтобы мысль обо мне могла беспокоить его, пока я на работе. Ночи проходят в томлении в постели, без сна, желая, надеясь услышать два стука в мою дверь, которые вернут мне покой. Те несколько ночей, что у нас есть, те, которыми он позволяет мне владеть, сон теряет всякий смысл. Как лист папоротника, я распускаюсь, зелёный и молодой, и с жизнью, которой у меня никогда не было. Иметь и принимать… Принадлежать, защищать, с бессмертной преданностью солдата своему офицеру, слишком готовому поставить своё тело на кон — любую линию, сколько бы их ни было. Как кот и его жизни, я люблю Леви каждой из них.       И он позволяет мне наслаждаться этим, его глаза и тело более честны и красноречивы, чем слова.       Капитан. Мой капитан.       По мере того, как проходят дни, корабли начинают приобретать новую форму, каркасы укрепляются слоями армированного дерева и металла. Но даже несмотря на то, что прогресс идёт быстрее ожидаемого, в воздухе витает четкое ощущение срочности: дата экспедиции приближается, и многое ещё предстоит сделать, прежде чем мы сможем отплыть. Тем не менее, пока продолжаются приготовления, я ловлю себя на том, что ускользаю от шумного порта, чтобы заняться Фенриром — так я назвал жеребца.       Я провожу с ним столько часов каждый день, сколько могу, заслуживая больше его доверия, чем, как мне казалось, возможно между животным и человеком. Я познакомил Фенрира с седлом, позволив ему привыкнуть к весу и ощущениям. Очевидно, что его уверенность выросла; теперь он стоит неподвижно, когда я закрепляю ремни на месте, его мышцы напряжены от предвкушения, а не от желания избежать оседлания, как раньше. Он не вздрагивает, когда я рядом. Он чувствует, как я забочусь о нём, чувствует любовь другого мужчины ко мне — и это говорит ему о безопасности.       Сегодня не исключение. Я пересёк поля от приюта до конюшен, чтобы снова увидеть Фенрира. Леви позволяет мне недолгое одиночество в такие дни, хотя я не должен об этом говорить. Чаще всего он приходит со мной и сидит на тюках сена, заполняя свои отчёты. Сегодня, как он сказал, у него разболелась нога, так что я снова пошёл один.       С надёжно закреплённым седлом я сажусь на лошадь, поглощённым волнением от того, что я еду на таком мощном существе. Быть единым с природой — это самое великое, на что способен человек.       С лёгким толчком пяток мы отправляемся на небольшие круги по тренировочной площадке. Копыта Фенрира бьют по земле. Сначала, как и в большинстве случаев, он не уверен в незнакомом весе на своей спине. Но затем, опять же как и в большинстве случаев, его шаги начинают удлиняться.       Смех вырывается у меня из груди, когда он переходит на рысь.       — Хороший мальчик, — я похлопываю его по шее. Какой он великолепный конь. — Полегче.       Я веду его вокруг учебных шестов восьмëрками, подталкивая к более широким и резким поворотам, просто чтобы посмотреть, насколько интуитивно он движется. Определённо отзывчивый и очень чувствительный конь — он горит желанием служить, потому что я не навязывал ему это. Когда лошадей тренировали ордами для армии, эти мудрые, разумные существа умирали под обломки или из-за титанов, спины ещё не остыли от наездников и пота от галопа, времени на формирование настоящих связей никогда не было. Поэтому у меня не было такой лошади, как Фенрир. Я считаю, что обладание им само по себе благословение.       — Эй, это моя лошадь! — раздаётся пронзительный голос.       У меня замирает сердце.       В те дни, когда Леви нет рядом, кто-то обязательно появляется.       Я инстинктивно дёргаю поводья, вздрогнув от внезапной перемены. Фенрир, уже чувствительный к самым мягким моим движениям, напрягается подо мной, мышцы в миг превращаются в сталь. Его уши направляются назад, и он отступает, клокоча от протеста, вместо того, чтобы стоять на месте.       — Тише. Тише, — я глажу его гриву, пытаясь успокоить. Несмотря на собственное колотящееся сердце, я заставляю себя сохранять спокойствие, чтобы создать видимость уверенности. Твёрдыми руками я веду Фенрира по узкому кругу, позволяя ему выплеснуть свою нервную энергию в контролируемых движениях. — Вот и всë, — заверяю я ровным шёпотом. — С тобой всë в порядке, мальчик. Теперь полегче.       Я осторожно тяну поводья Фенрира, останавливая его. Когда он успокоился, я наконец поворачиваюсь в сторону крика. Мои глаза расширяются при виде злой, хотя и маленькой фигуры вдалеке; ребёнка.       — Что? — кричу я в ответ.       — Я сказала, это мой конь! — кричит девушка. — Я его кормлю!       Фенрир снова шевелится подо мной, чувствуя напряжение в воздухе. Я протираю успокаивающий круг на его шее, пытаясь успокоить собственное колотящееся сердце.       — Всë в порядке, — шепчу я ему на ухо. — Пошли. Пойдём посмотрим.       Когда я подъезжаю ближе к девушке, её черты становятся чётче. Кажется, Фенрир тоже её узнаёт, потому что он не сразу реагирует на мою остановку. Но в то время как его сердце, кажется, наполняется теплом, так не решаясь остановиться по моей команде, моё тонет.       На мгновение я застыл в пространстве и времени, не зная, что делать; убежать — не вариант, когда лошадь ещё не объездили, а моя трусость не может проявиться. Только судьба распорядилась так, что лошадь, которая меня выбрала, также привязалась к ней. Глубоко вздохнув, я подгоняю Фенрира вперёд, подъезжая к девушке ближе, несмотря на беспокойство в животе.       — Габи? — мой голос слишком слаб.       Сначала, поняв, кто я, она отступает. Её лицо теряет все краски, которые у неё когда-либо были, глаза так широко распахнулись, что вокруг радужки появились белые линии. Кажется, будто её кожу нагрели до воска, насколько она изменилась от шока. Но затем, словно приросшая к месту, словно её кости превратились в столбы, врытые в землю, Габи замирает на месте — так же, как и я.       — Я… я его кормлю, — наконец говорит она. В её голосе больше нет бравады.       Что мне ей сказать? Возвышаясь над ней на высоту лошади, отбрасывая тень от солнца на её гибкое тело, я стою там снова, как мучение. И оттуда, где я стою, она просто ребёнок, как всегда, оснащённая всеми навыками, которые есть, чтобы казнить мужчину. Ребёнок без матери, или земли, или дома. И это моих рук дело.       Убить Дьяволов Парадиза — вот чего хотела Габи. Но когда она встретила меня, единственного человека, который был достаточно безжалостен и опасен, чтобы соответствовать пропагандистскому профилю, она вздрогнула от ужаса. Подсознательно она, должно быть, ожидала, что другие элдийцы будут некомпетентными, преувеличенными злодеями, которые сидят и принимают, а не доказывают её страхи, как это сделал я. Я знаю, как сильно еë напугал Леви… Но я знаю, какой страх вселяет в неё то, что она снова меня видит.       — Габи, — снова говорю я, теперь уже с убеждением, поскольку это имя звучит для меня незнакомо.       Она вздрагивает от этого звука, но не отступает дальше. Я нажимаю пяткой на стремя, готовый слезть со спины Фенрира.       — Не подходи ближе, — говорит Габи быстрее, чем успевает шевелиться её рот, и поднимает руку. — Я закричу.       — Здесь никого нет, — я оглядываюсь. Ветер треплет мои волосы.       — Я не одна.       — И с кем ты?       Она смотрит на меня из-под бровей. Всë в её позе выдаёт страх. Я принимаю ответ именно таким, каким я его и предполагал.       На мгновение наступает тишина. Возможно, нам обоим трудно говорить.       — Я надеялась, что в следующий раз увижу тебя на виселице, — наконец говорит Габи.       Я медленно киваю. Она очень искренна в этом.       — Я тоже на это надеялся, почти постоянно.       Она, словно здание, стоит на месте.       — Теперь всë по-другому, — продолжаю я.       — Разве?       — Ты знаешь, что изменения есть.       — Тебе не следует так говорить, — взгляд Габи колеблется, разрываясь между обидой и сомнением. Кажется, что она может повернуться и убежать в любую секунду. Сделав вдох, она продолжает. — Люди всë ещë говорят, что я такая же, как ты. Как будто это хорошо.       — Разве это не так?       — Я горжусь тем, насколько я выросла, и как низко ты пал. Тебе нечем гордиться, — бормочет Габи. — Ничем, кроме твоего греха и того, как ты всë ещё его несёшь.       Она права, конечно. И всегда была права.       Когда я сказал, что хочу убить их всех, я имел в виду титанов, не подразумевая угрозу геноцида. Когда Габи сказала, что хочет убить их всех, она имела в виду этническую группу, в первую очередь на острове, которая страдала от постоянной осады и отсутствия современных технологий. Но никого из нас не поглотил бушующий водоворот ненависти. Я не был одержим убийствами, пока на мой дом не напали и не съели мать. Габи не была одержима убийствами, пока мы не совершили набег на Либерио.       Разница в том, что я должен был прийти. Эоны лет я приходил, чтобы отметить землю. Каждая следующая битва была предопределена каждой ошибкой наших предков. Пока Габи опровергает мою веру в то, что мир никогда не поймёт, я думаю о том, чего стоило убедить её. Кому пришлось умереть за свою веру. Сколько тел нужно было перешагнуть, прежде чем ненависть иссякнет и остынет.       Фалько был невинным, которому внушили идею. Если бы не предопределённая любовь, которую он для неё собрал, она бы никогда не увидела света искупления для себя. Пропитанная купоросом, никогда не исцелившаяся.       — Могу ли я слезть с лошади? — спрашиваю я, высвобождая левую ногу из стремени.       Габи смотрит на меня настороженно. Еë рука лежит на бедре, словно она готова защищаться всем, что может быть скрыто. Я вижу неуверенность.       — Выверни карманы, — требует она.       Я подчиняюсь без колебаний, медленно лезу в сумку на поясе и вытаскиваю содержимое одно за другим. Интересно, предполагала ли она, что все мои вещи не имеют значения: засушенный голубой цветок, сплющенный между клочками бумаги, на которых написаны мои поручения, небольшой зелёный камень, который, как я думаю, просто стекло, отполированное океаном, винты, ворс и нож Леви, единственное оружие, которое мне разрешено носить. Я бросаю всë это на землю. Фенрир дёргает ушами, услышав тихие удары.       — Вот и всë, — говорю я, поднимая руки к талии в знак капитуляции.       Габи изучает меня ещё мгновение, прежде чем опустить руку. Она делает жест в сторону земли, отступая назад, чтобы дать мне пространство.       Когда я спешиваюсь с Фенрира, я делаю сознательное усилие, чтобы мои движения были медленными — для них обоих — не желая показаться угрожающим. Я хочу встретиться с ней на уровне глаз. Но вскоре я обнаруживаю, что даже без лошади я возвышаюсь почти на половину её роста — как будто это знак того, какой вес я несу, как будто это должно было растянуть меня ближе к солнцу, разрывая кожу, жир и сухожилия, противоположные стороны непреодолимой пропасти.       Глаза Габи мелькают между мной и Фенриром. Они смягчаются, когда смотрят на него.       — Он всë ещё мой конь.       Я смотрю на жеребца, который стоит рядом со мной, стоически покусывая губами мою рубашку сзади.       — Он ничей, — отвечаю я, протягивая руку, чтобы погладить его грубую гриву. — Не обязательно принадлежать кому-то.       Она снова протягивает руку — на этот раз не для защиты, а для приглашения.       — Иди сюда, — говорит Габи Фенриру. — Иди сюда, мальчик.       Фенрир колеблется мгновение. Он обдумывает приглашение Габи. Сделав осторожный шаг вперёд, он приближается к ней, его большая, мощная шея возвышается над её маленькой фигурой. Он узнаё      т её запах и голос.       Я молча наблюдаю, как лошадь опускает голову, позволяя Габи провести рукой по морде. Её пальцы обводят контуры носа, царапают его бока, как это делал я.       — Ему это нравится. Царапины. Да? — бормочет она в пространство между ними, позволяя ногтям прибираться через шерсть. — Хорошо.       — Ты, должно быть, часто сюда приходишь, — замечаю я. — Он явно к тебе привык.       — Каждый день, — Габи смотрит на меня.       — Почему я тебя никогда не вижу? Я здесь часами напролёт.       — Ночью, — поясняет она. — Обычно я прихожу сюда ночью.       — Они не выпускают никого из Марли ночью, — я удивленно поднимаю бровь. — Не могу представить, чтобы дети были исключением.       — Ты можешь рассказать об этом кому хочешь, — в её глазах вспыхивает паника всего на несколько мгновений, следом сменяясь решимостью, — но я буду продолжать делать это, пока кто-нибудь не поймает меня за этим занятием.       — Я никому не скажу, — я изучаю её некоторое время. — Как ты приходишь мимо охраны? Разве не Королевские Стражи охраняет то здание в Стохесе?       — Это было всего один раз. Когда ты снова хотел играть в героя. Но… нет, обычно только военная полиция, — Габи продолжает гладить Фенрира.— Безопасность слабая… более чем, я бы сказала. Они хотят, чтобы ваши, э-э… те, те националисты пробрались и убили нас.       — Значит, ты пользуешься их халатностью?       — Ну и что? — парирует она. — Ты бы сделал то же самое, если бы тебе не для чего было жить. После тебя… после всего, у меня остался только он.       — Спасибо, — тихо говорю я, горло пересохло. Снова укол вины, — за то, что заботишься о нём.       — Он был всего лишь жеребëнком. Отнятым. Без матери. Эти дети из приюта… — она делает быстрый вдох. — Они сказали, что его мать была боевой лошадью. Так что если его отняли от груди рано, как раз тогда… Ну, я уверена, он не знает, что ты её убил.       — Ты тоже этого не знаешь.       — Вся война была ради тебя, — резко ворчит Габи. Это звучит комично в её обычно лёгком голосе. — Все, кто погиб, даже животные, погибли ради тебя. Убитые мирные жители, возможно, не все невинны, потому что каждый несёт свой грех, но подумай о настоящей невинности, которую ты отнял.       Я встречаю её взгляд. Слова оседают как камни в моём животе.       — Я в любом случае сделал это. Мне больше ничего не остаётся, кроме как загладить свою вину.       — Ты поэтому всё еще здесь? Чтобы загладить свою вину?       — Нет. Потому что никто не позволяет мне уйти.       — Они все говорят тебе, что ты не заслуживаешь смерти? — шепчет она. — Что быть живым для тебя означает страдать хуже смерти?       Я молча киваю.       Глаза Габи теряют блеск. Их сменяет кипящая злость.       — Я думаю, ты заслуживаешь смерти, — говорит она тихим голосом, полным напряжённости. — Ты должен еë нам.       Её слова поразили меня, как физический удар. Такая молчаливая язвительность от кого-то столь юного — теперь я понимаю, как люди могли сказать ей, что она похожа на меня.       Я с трудом сглатываю, не в силах отвернуться от её обвиняющего взгляда. Осуждение Габи уплотняет воздух.       — Поверь мне, я знаю, — наконец признаюсь я. — Я знаю, что заслуживаю этого. Но ничто не изменит того, что я уже сделал с тобой. Неважно, как и когда меня убьют, это… Есть… есть только движение вперёд, есть только настоящее.       На секунду, так похоже на Райнера, её гнев на мгновение сменяется жалостью.       — Да, — тихо соглашается она. — Но это уже что-то, не так ли? Знать, что ты никогда не сможешь сделать всë правильно.       Как трус, я могу только кивнуть в ответ снова. Никакое количество раскаяния или сожаления не сможет отменить это. И пока я дышу, я буду нести эту вину с собой.       Я уже знал это.       Но она ребёнок.       — Это несправедливо, — Габи отходит в сторону от Фенрира, который теперь стоит прямо передо мной. — Несправедливо, что ты можешь есть, пить, двигаться. Наша война тоже никогда не была справедливой. Дело не в том, что ты не заслуживаешь смерти; дело в том, что никто не заслуживает напоминания о том, что тебе это сошло с рук. Это несправедливо, и никогда таким не будет.       — А что на войне справедливо, Габи? — спрашиваю я в ответ.       Она на мгновение замолкает.       — О чëм ты?       — Что справедливо в мире, где дети становятся солдатами, раздираемыми ненавистью и страхом? На войне справедливость становится лишь идеалом, который быстро затмевается реальностью конфликта. Законы, конвенции, направленные на регулирование ведения войны и минимизацию ненужных страданий, — всë это не имеет значения, когда падает первый снаряд. Природа войны бросает вызов любым представлениям о справедливости, потому что нарушается любой принцип.       Габи стоит на месте. Мы следим друг за другом, как на охоте. Она молчит.       — Если бы победила Марли, ты бы всë ещё ставила под сомнение справедливость войны? — Мой голос прорезает напряжение, сталкиваясь с сутью вопроса, понижаясь на несколько тонов, и это почти отталкивает её. — Как насчёт другой стороны?       Я вижу, как крутятся шестерёнки. Я знаю, что её приучили видеть одну перспективу, но она уже сломана смертью Саши и всем, что из этого вышло.       — Справедливость на войне заключается в проявлении милосердия, даже когда это неудобно. Признании человечности в каждом, даже в наших врагах. Справедливость на войне начинается с понимания того, что победителей нет. Только выжившие.       — Когда ты проявил к нам милосердие? — медленно шепчет Габи.       — А когда это сделала ты? — шепчу я в ответ.       На мгновение между нами нет ничего, кроме глухого воздуха. Время загоняет нас в этот момент расплаты.       Без предупреждения я чувствую, как что-то внутри меня меняется. Как будто прорвало плотину, выпустив поток боли, которую я сдерживал слишком долго. Руки дрожат, я опускаюсь на колени перед ней, тяжесть моей вины наваливается на меня, как сокрушительный мусор.       Там, в тишине этого позднего весеннего дня, я предлагаю ей единственное, что мне осталось дать — моё смирение, мою уязвимость, мою готовность признать её боль. Это бесполезный жест, как и любой жест, который я могу предложить, но он кажется единственным, что имеет для неё значение, даже если только для того, чтобы унизить меня.       Всë, что мы можем сделать сейчас, это проявить милосердие друг к другу. Признать человечность друг в друге.       Я медленно поднимаю взгляд от усеянной копытами земли, чтобы посмотреть в её глаза. Габи взирает на меня сверху вниз, настолько ошеломлённая моими мыслями, что это заставляет мою душу болеть. Но так же быстро, как и появилась, её уязвимость сменяется решимостью. Я наблюдаю, как её рука тянется к талии.       Моё сердце замирает от внезапного приступа страха.       — Ты планируешь меня убить? — выпалил я. Слова сорвались с моих губ прежде, чем я успел их остановить.       Нет ответа. Каждая проходящая секунда кажется вечностью, пока рука Габи лезет в карман. Мой разум кружится от мысли об опасности, но я остаюсь на месте, стоя на коленях, как будто я этого хотел. То, о чëм я её спрашивал, начинает звучать в моей памяти по-другому — как будто я этого хотел.       И тут я слышу звук курка.       Фенрир отступает назад, копыта скользят по земле. Глаза Габи расширяются в тревоге. Мы оба поворачиваемся одновременно, взгляды устремляются на тёмную фигуру в фермерском доме.       Его выдаёт походка. Но боль выдает его ещё больше. Но он шагает вперёд с намерением, держа пистолет твёрдо, нацелив его прямо на Габи. Его лицо — каменная маска, не выдающая ни одной из мыслей, которые бушуют внутри.       — Подождите! Я не… — начинает Габи, но решимость Леви остаётся непоколебимой.       Он нажимает на курок, и оглушительный выстрел разносится по воздуху. Пуля ударяется о землю всего в нескольких сантиметрах от нас, поднимая брызги грязи.       Фенрир, напуганный внезапным взрывом звука, в ужасе встаёт на дыбы. Глаза у него вылезли из орбит от паники, он издаёт пронзительное ржание, прежде чем рвануть прочь. Даже я вскакиваю на ноги и отхожу от ямы, которую вырыла пуля.       — На колени! — кричит Леви, не выпуская оружие из рук и продолжая идти к нам.       — Я ничего не сделала! — кричит на него Габи, пытаясь вытереть глаза от грязи о плечо. Ее руки подняты в воздух в знак полного поражения. И в одной из них, той самой, что тянулась к её карману, она держит засушенный бледно-голубой цветок — очень похожий на тот, что я держал в своём уже несколько недель.       Я быстро прихожу в себя.       — Опусти пистолет, Леви! — кричу я. — Она не желает зла!       — Ей не положено здесь находиться, — рычит он, возвышаясь всего в нескольких метрах от нас. — На колени, Габи.       Её руки дрожат, она всë ещё колеблется, зажатая между вызовом и покорностью. Взгляд её мелькает между Леви и мной, она ищет хоть какое-то подобие понимания.       — Скажи ему, что я не…!       Отработанным движением Леви делает шаг вперед, ударяя Габи сзади по колену, заставляя её рухнуть на землю. Она издает крик боли, падая вперёд, обе ладони упираются в траву перед ней. Цветок в её руке раздавливается от силы, и тот хрупкий мир, которого мы надеялись достичь, был разрушен.       — Держи, — Леви протягивает мне оружие. Я воспринимаю это как приказ, хотя и не хочу подчиняться. Другая рука капитана уже отстëгивает наручники.       — Не делай этого. Не лишай её свободы, — быстро говорю я ему. — Она никогда не увидит дневной свет, если ты приведешь её обратно в таком виде.       — Лучше, если это буду я, чем кто-то другой найдет её здесь, — отвечает он, опускаясь на колени, чтобы стянуть запястья Габи. Она морщится от боли, когда её плечи дёргают назад, и пытается стряхнуть его.       Не задумываясь, я взвожу курок пистолета, который мне дал Леви.       — Отпусти еë, — командую я, наставляя дуло на мужчину. — Отпусти её сам, или я тебя заставлю.       Леви замирает. Он не смотрит на меня, но я знаю, что ствол маячит как нарушение в его периферийном зрении. Его челюсть сжимается, он также сжимает наручники. Но он не двигается. Он знает, что я никогда не направил бы на него пистолет.       — Убери оружие. Кто-нибудь мог услышать выстрел, — говорит Леви, словно предупреждая.       — Так и сделаю, когда она уйдет, — я крепче сжимаю металл.       Напряжение растягивается на секунды, пока мы стоим, запертые в молчаливом противостоянии. Затем, смиренно выдохнув, Леви отпускает запястья Габи и отступает назад, зацепляя наручники там же, где они находились до этого.       Резкое движение падения распустило волосы Габи. Сквозь тёмные пряди, которые отливают красным на солнце, Габи смотрит на меня широко раскрытыми и униженными глазами, когда я опускаю пистолет. Кивком я даю ей знак уходить.       Габи вскакивает на ноги. Сжав кулак, она сует мне в ладонь мятый цветок. Пока она отряхивает одежду, Габи бросает презрительный взгляд на Леви. Затем она разворачивается на каблуках и уходит, забирая волосы обратно в низкий хвост.       Мы с Леви молча смотрим, как она уходит. Я отдаю ему пистолет, не говоря ни слова, и он берет его, не отвечая.       Молчание длиться долго, но недостаточно.       — Ты меня не послушал, — тихо говорит он.       — Сначала ты не послушал меня.       Не говоря больше ни слова, Леви протягивает руку. В ней он держит небольшой нож, который обычно используют для разделки мяса, его лезвие сверкает на солнце.       — У неё было это, — тихо говорит он, протягивая мне. — В том же кармане.       Я беру нож, поворачиваю его в руке.       — Она сделала выбор, — продолжает Леви. — Но мы никогда не узнаем, сделала ли она этот выбор до или после того, как услышала выстрел.

✣

      В четверг Армин собирает ключевых членов комитета по планированию, чтобы обсудить логистику предстоящей экспедиции. Я там, потому что там Леви, а поскольку Леви идёт, то и я тоже.       Армин стоит перед большой картой, разложенной на столе, в окружении своих советников и излагает собственное видение создания базы на берегу Марли, подчёркивая важность наличия надёжного плацдарма на новой территории.       — Нам нужно создать безопасностную область, как только мы достигнем Марли, — объясняет Армин. — Это значит, что нам необходимо будет отправить не только наши экспедиционные силы, но также материалы и принадлежности для строительства. Подобный стратегический объект позволит нам запускать более дальние экспедиции и хранить жизненно важные ресурсы остального мира, если таковые имеются.       Жан наклоняется вперёд, нахмурив брови в задумчивости.       — Теоретически сработает.       — И на практике, — говорит Армин, как будто заканчивая предложение мужчины.       — Оно так, если только мы не столкнемся с сопротивлением.       — Сопротивлением?       Жан, кажется, сожалеет, что говорил быстрее, чем думал.       — От любых выживших марлейских сил, если таковые имеются. И позже, когда мы составим карту континентов. Учитывая текущее положение дел… — он на мгновение задерживает дыхание. — Как и все остальные, я надеюсь найти выживших. Но в равной степени я надеюсь, что и не найду.       — У кого-нибудь из стран была бомба? — Конни поворачивается к Райнеру. — В Марли уже экспериментировали с передовыми технологиями. Есть ли шанс контратаки, если есть выжившие? А если нет, можно ли что-то взорваться по пути?       — Трудно сказать наверняка, — отвечает Райнер. — Но, учитывая ресурсы, которые были в нашем распоряжении, это не совсем неправдоподобно. Никто не хотел войны с нами, и на то были веские причины.       — Над чем в последнее время работали в Марли? — спрашивает Армин.       — Ядерный распад.       — Ну… — явно недовольный подобным ответом, Армин медленно качает головой. — Ради нас, будем надеяться, что вы не продвинулись далеко. Шансы на наличие спрятанной бомбы… Статистически они очень малы.       — Малы. Не невозможны, — добавляет Райнер. Выражение его лица серьёзное.       — Мы можем многое узнать о марлийской земле. Не то чтобы остальной мир никогда не был к этому готов; мы были в гонке вооружений. Мы все знали, какое оружие хранит Парадиз.       — Если есть что-то, о чем ты нам еще не рассказал, сейчас самое время, — Конни пристально смотрит на Райнера.       Я инстинктивно бросаю взгляд влево. Пик сидит у стены, крутя ручку между пальцев. Я не чувствовал, чтобы она отводила от меня взгляд с самого начала встречи.       — У вас есть город под городом, — говорит она, кивая на Леви. — Как он сохранился по время Грохота?       — Приличный ущерб, но в основном из-за обломков. В целом остался цел, — отвечает он. — Вы думаете, марлийцы затаились под землёй?       — Нет, — взгляд Пик падает на пол. — По крайней мере… насколько нам известно, нет. Но другие могли бы. И любая бомба также хранилась бы под землёй. Побег по воздуху был невозможен, даже с использованием передовых технологий. Пар сделал воздушную эвакуацию совершенно невозможной, — она замолкает на несколько мгновений, давая своим словам впитаться, прежде чем продолжить. — Единственным жизнеспособным вариантом для выживания были бы подземные бункеры или убежища. Некоторые страны могли иметь такие сооружения, учитывая нашу историю конфликтов и постоянную угрозу маньяка у власти.       Я проигнорирую это неуважение.       — Так что если есть хоть кто-то выживший… — Жан задумчиво кивает.       — Если кому-то и удалось пережить первоначальную атаку, они бы искали убежища в подземных сооружениях, надеясь переждать. Дело в том, что никто не верил, что Грохот когда-нибудь случится, — говорит Райнер. — Прошёл почти год. Мы все видели, как это выглядит. Армин прав: шансы невелики.       — Малы. Не невозможны, — бормочет Пик, повторяя слова самого Райнера.       Армин внимательно слушает, прежде чем ответить.       — Я думал об этом давно. Хотя подземные бункеры изначально могли обеспечить защиту, они не гарантировали бы выживание в долгосрочной перспективе. Эти убежища могли бы пострадать от сейсмической активности, вызванной титанами, а также от любых сработавших бомб. Входы могли быть заблокированы или скомпрометированы. И… даже если бы выжившие смогли получить доступ к этим убежищам, с достаточным запасом еды и воды, ограниченное снабжение кислородом со временем стало бы критической проблемой, особенно если бы были повреждены системы вентиляции. Без доступа к свежему воздуху люди бы задохнулись. Заживо.       — Но если, — быстро вздохнув, Жан ёрзает на месте.       — Жан, прошёл год. Никакого восстановления, никакой адаптации за пределами Парадиза, — говорит Армин. Взгляд в его глазах унылый. — Все мертвы. Если они не были мертвы сначала, то должны быть мертвы сейчас.       — Вот и надежда, — с горечью замечает Пик. — Для ваших налогоплательщиков будет лучше, если мы заявим, что ищем выживших, а не собираем ресурсы с земель, которые Эрен опустошил.              — Да. Нам нужны ресурсы, — Армин встревает её хмурый взгляд с усердием. — Хотя возможность найти выживших не полностью исключена, это не является главной целью этой миссии.       Роль командира изменила его.              — Похоже, мы просто перебираем кости тех, кого он оставил после себя, — Пик усмехается, вертя ручку всë сильнее.       Наступает тишина. Я чувствую, как взгляды обращаются на меня, поэтому я опускаю глаза на свои руки.       — Вы вините командующего Арлерта за то, что он ставит выживание нашего народа на первое место? — голос Леви прорезает тишину, словно раскалённый нож масло.       — А как же наши люди?       Интересно, как этот вопрос всë ещё не изжил себя несколько раз. Мы с Леви не говорили о моём разговоре с Габи. Он не спрашивал, поэтому я не отвечал — и остаток дня тогда он провёл, осматривая территорию на своей лошади, чтобы загнать Фенрира обратно в конюшню.       — Чёрт возьми, нет никакого разделения, — ко всеобщему удивлению, даже моему, Леви стукнул кулаком по столу. — Больше нет различий, нет сторон, нет фракций. Мы — всё, что осталось. Мы, люди. Единственная причина, по которой вы всë ещё живы, заключается в том, что милосердие теперь имеет значение для выживания. Ваше потомство — вот что имеет значение. Ваша плодовитость, продолжительность жизни, вклад в общество — всё, чем вы являетесь.       — У нас есть ответственность перед нашим народом, Пик, — вмешивается Жан. — Мы не можем позволить себе игнорировать возможности за пределами наших берегов, независимо от обстоятельств, которые привели нас сюда.       В комнате снова повисает тяжелая тишина, а у меня внутри всë горит.       — Я… — мой голос кажется тихим среди напряжения в комнате, но я пробиваюсь вперёд, заставляя себя встретиться с ними глазами, один за другим. — Пик права.       — Нет, это не так, — отмечает Леви.       Я смотрю на него с удивлением. Когда наши взгляды встречаются, что-то проходит между нами. Оправдание — молчаливое признание того, что в конце концов мой выбор был единственным, который я мог сделать. Думаю, теперь он полностью принял эту истину. Это был простой вопрос выбора моего народа среди тех, кто предпочел бы, чтобы наша раса была уничтожена.       Любой путь будет неправильным.       — Ты говоришь о наших людях так, будто они враги. Ты элдиец. Марли и весь остальной мир поступили бы так же — или даже хуже, если бы им предоставили шанс, — говорит Леви, снова отвечая Пик.       Её выражение лица напрягается в покорности его словам. Пик открывает рот, чтобы ответить, но прежде чем она успевает, Леви обрывает её своим острым продолжением.       — Твои люди не были исключением, Пик, — продолжает он, и в голосе слышится нотка презрения. — Выживание — не всегда роскошь. Это также решение. Эрен понимал это лучше, чем кто-либо другой.       Краем глаза я вижу, как Жан положил руку на плечо Пика.       — Брось это, — одними губами говорит он ей.       Когда я полностью поворачиваю голову к ним, я наблюдаю, как кончики пальцев мужчины скользят по рубашке, гладят ключицу через одежды, и как девушка наклоняется к этому прикосновению в почти незаметном нетренированному глазу движении. В этом жесте есть интимность, которая застаёт меня врасплох; он приземляет её всего лишь легчайшим нажатием.       Именно в этот момент я понимаю, что они могут быть ближе, чем я думал. И тут же меня озаряет вопрос: замечают ли другие, как наши взгляды встречаются, передавая бессловесные разговоры, которые можем расшифровать только мы? Слышат ли они смягчение наших голосов, когда мы произносим титулы друг друга? Или они видят двух солдат, связанных долгом и обстоятельствами, без малейшего намёка на связь, которая скрывается за этим? Мы не касаемся друг друга в присутствии других людей, — но я знаю, что глаза и тело честнее и красноречивее слов.       Возможно, единственный человек, который когда-либо мог уловить нюансы, — это Армин. Восприятие и проницательные наблюдения всегда отличали его от других. Нужно обладать определенным безумием, чтобы читать людей так глубоко и интимно, как он.       Я отвожу взгляд от Пика и Жан, переключая внимание на Армина, и с удивлением обнаруживаю, что он уже смотрит на меня.       Спокойный и всегда всезнающий, он пристально наблюдает за мной, положив руки на край стола, пока его советники продолжают говорить об экспедиции.       Знает ли он? Нет. Как он мог бы? Нет никакого возможного способа узнать.       Но почему же тогда взгляд его глаз заставляет чувствовать себя оскорблённым?       Позже той ночью сердце убивает меня. На самом деле, оно болит каждый день; я просто знаю, как жить с этим чувством. Обычно оно не болит за меня, но сегодня ночью это так, и это выливается ударами и слезами, которые пропитывают мою подушку. Леви не пришёл сегодня вечером, да и уже слишком поздно — поэтому я позволил себе увязнуть, как я обычно не делаю.       Быть сильным и непохожим на других — это бремя. Слишком много видеть, знать, понимать — вот что заставляет мышцы скручиваться. Что делать, когда сердце болит, если оно должно остаться в груди? Без эгоистичного притворства и жертвенности, когда нет другого выбора и нужно выживать?       Судьба была очень суровой по отношению к моей жизни. Она сформировала меня в человека, который сохраняет спокойствие среди страданий. Слишком равнодушный к чужому горю, даже когда я сам являюсь его причиной, но в то же время чрезмерно восприимчивый к нему. Что делают другие, когда они глубоко в нём? Боже, достигало ли чье-либо горе таких глубин, как моё? Кто-нибудь в этой жизни когда-либо делал то, что сделал я?       Свесив руку с края кровати, я молча смотрю в небо, в лицо боли.       Всегда есть загробная жизнь. Одна или миллионы — но хотя бы в какой-то я искуплëн.