Мой...хозяин?

В соседнем номере, залитом золотым светом люстры, Оверлорд откинулся на спинку графитного мягкого кресла. На экране планшета замерла картинка: Ллойд, рыдающий в объятиях отца. В конвульсиях, совершенно разбившись перед своими друзьями. Уголок губ Тёмного Лорда дрогнул в едва уловимой, холодной улыбке. Он выключил звук. Крики, рыдания — это было неинтересно. Интересно было наблюдать за самим фактом. Его план сработал идеально. «Смотрите, — мысленно обращался он к ним. — Смотрите, во что я превратил ваше солнце. И знайте, что он сам тянется ко мне за защитой от вас». Он отставил планшет и поднял бокал с виски. Театр только начинался. Следующее будет блестящее шоу. От своих же мыслей по коже темного лорда пробежали мурашки и он в наслаждении закрыл глаза. *** В комнате для прислуги воздух был густым от слёз и шока. Ллойд бился в тихой, беззвучной истерике, его тело выгибалось и содрогалось в объятиях отца, но не ища утешения, а пытаясь вырваться из ловушки, реальность которой он сейчас не мог принять. Его разум и сознание было затуманено. — Держи его, — металлическим, но на удивление мягким голосом скомандовал Зейн, прижимая ладонь к виску Ллойда, пытаясь зафиксировать голову. — Его пульс критический. Это не плач, это вегетативный шторм. Тело не справляется. — Что с ним?! — выкрикнул Кай, и его голос сорвался на визг. Он с силой ударил кулаком в стену, и гипсокартон с глухим хрустом поддался. Треснул. Остальные ниндзя подпрыгнули от нервов и стресса. — ЧТО ОН С НИМ СДЕЛАЛ?! — То, на что у нас или у других ушло бы годы, а может и больше... Ледяно ответил Зейн, не отрываясь от своих сенсоров. Он сделал паузу, после чего продолжил. —Систематическое физическое и психологическое насилие. Глубокая травматическая связь с агрессором. Диссоциативные эпизоды. Он не просто верит, что он «вещь». Его психика раздроблена, чтобы выжить, она приняла эти правила. Но, как бывает в таких случаях… Бывают эпизоды ясности. Сейчас не узнать, когда этот период будет. Джей, бледный как полотно, смотрел на блондина, не в силах вымолвить слово. Ния прикрыла рот рукой, по её щекам текли беззвучные слёзы. Гармадон-старший не плакал. Он сжимал сына так крепко, будто мог силой воли склеить осколки его рассудка. В его глазах, обычно полных мудрости, бушевала такая ярость, что на миг зрачки вспыхнули знакомым фиолетовым отблеском. И сразу же потухли, сдерживаемые браслетом из местикамня. Его отец смотрел на лодыжку сына, видя новый расплывшийся синяк от чего-то металлического. Его все же удерживают здесь. В душе что-то скрипнуло. Ллойд внезапно замер, его взгляд, мутный и невидящий, упал на лицо отца. И вместо узнавания в глазах вспыхнул животный ужас. Истерика резко прошла. Наступило осознание. давящее и ужасное. Он стал дергаться в противоречии. — Нет… Отпусти… Прошу… Он придет… Он увидит… — он забился с новой силой, слабыми руками пытаясь отодвинуться от отца и оттолкнуть его. Словно птичка, которая пытается вылезти из клетки. — Это проверка… Это всегда проверка! — Сын… Это я… — голос Гармадона дрогнул, уголках глаз скопились слезы. — И сейчас ты в безопасности. — НЕТ! Это был не крик, а хриплый, разорванный вопль отчаяния. Ллойд отшвырнул руку отца. Старший Гармадон отпустил и с болью смотрел, как его юный сын отполз по полу, прижимаясь спиной к стене, словно загнанный зверь. Его дыхание свистело. На лбу выступил пот. — Вы здесь… по его приказу? Это… новая игра? Я не справился? Я сделаю лучше… Я буду послушным… Коул, молчавший до этого, сделал шаг вперёд, его лицо исказилось от боли. —Ллойд, он тебя мучил! Мы здесь, чтобы помочь! Зелёные глаза, полные слёз, безумно обводили их лица. —Помочь? — он издал звук, похожий на сдавленный смешок. — Вы… вы на его стороне. Все всё видели… по телевизору… Вы… работаете на него. Вы за него… Ему докладывают в отчетах, что вы с блеском выполняете его задания. И он очень рад этому. Тишину нарушил Кай. Гнев из него будто вытек, оставив лишь ледяную пустоту. Он медленно опустился на корточки на расстоянии от Ллойда, не делая резких движений. Боясь спугнуть еще больше. Боясь потерять его блеск в глазах. — Ллойд, — его голос был тихим, хриплым, но удивительно твёрдым. — Помнишь?.. Ту песню… Или про то тухлое яйцо Джея в его спальнике… Он тихо, сфальшивив на каждой ноте, начал напевать тот самый яркий мотив песни из их первого похода. Ниндзя стояли сзади подпевая в ритм, дополняя слова Кая. Ллойд замер. Его безумный, испуганный взгляд сфокусировался на Кае. Дрожь немного утихла. Это была не попытка обнять или схватить. Это был ключ. Ключ из прошлого, которое не было отравлено Оверлордом. То, до чего владыка не успел дотянуться. — Кай… Имя сорвалось с его губ шёпотом, полным недоумения. Будто все дурные мысли выветрились из его головы даже на мгновенье. Это был их прежний Ллойд. Но все обрубилось в один миг. В дверь постучали. Ниндзя вздрогнули. В комнату вошла одна из служанок, та, что с рыжими волосами. Её лицо было белым от страха. —Господа… Он… Лорд передал, что ждёт всех в зале. И… что он надеется, что его «дорогой друг» Ллойд уже пришёл в себя и готов… продолжать вечер. Воздух вырвался из груди Ллойда с шипением. Проблеск ясности в его глазах погас, сменившись привычной, вымороженной покорностью. Он медленно поднялся на ноги, пошатываясь, и поправил скомканную рубашку. Он снова был куклой. Девушки подбежали, нервно поправляя его макияж прям на месте: стерли следы слез, подкрасили губы и глаза. Как было. Будто ничего и не произошло. Девушки делали свою работу слаженно. Отгладили прям на нем брюки и рубашку. Последняя расчесала его волосы и спокойно выдохнула. — Вы слышали, — голос младшего Гармадона был плоским, безжизненным. — Хозяин ждёт. Мы должны вернуться. — Мы не можем… — начала Ния, но её перебил Зейн. — Мы должны. — Его голос не допускал возражений. — Сейчас любой отказ будет расценен как бунт. Мы потеряем любой доступ к нему, Оверлорд решит, что во всем замешаны мы и отрежет нам свободу. И он… — он кивнул в сторону Ллойда, — воспримет это как подтверждение своих страхов. Что мы здесь, чтобы навредить ему в глазах Оверлорда. Они смотрели друг на друга — сломленная команда, разбитое зеркало их былой славы. Каждый понимал. Выбора не было. Гармадон старший подошёл к сыну и молча взял его под руку. Ллойд не отстранился. Он просто повиновался, его взгляд снова устремился в пустоту где-то на уровне пола. Кай прошёл мимо, его плечо на секунду коснулось плеча Ллойда. —Держись, — выдохнул он так тихо, что это было похоже на шелест листьев. Ллойд не ответил. Он лишь глубже натянул на лицо невидимую маску. Театр должен продолжаться. Занавес никогда не опускался. Они вышли в ярко освещённый коридор, чтобы сыграть свои роли в спектакле, режиссёром которого был Дьявол. А Ллойд Гармадон, Золотой Ниндзя, шёл в самом центре этой процессии, разрываясь между ужасом перед друзьями и смертельной тоской по своему тюремщику. *** Ллойд замер у тяжелой дубовой двери, ведущей обратно в зал. Шум вечеринки доносился оттуда приглушенным, навязчивым гулом. Рука на дверной ручке дрожала. — Мы не можем выйти вместе, — его голос прозвучал тихо, но с неожиданной твердостью. Он обернулся к ним, и в его взгляде не осталось и следа недавней истерики. Только ледяная, пугающая пустота. — Если мы появимся вместе, он всё поймет. Он увидит… связь. Но я рад, что вы пришли. Отец хотел что-то сказать, протестовать, но Зейн молча положил руку ему на плечо, останавливая. Он видел то же, что и все: Ллойд не спрашивал разрешения. Он информировал. Возвращался к единственной роли, которую он теперь понимал. — Вы войдете позже, — продолжил Ллойд, его пальцы сами собой поправили манжет рубашки, смахнули невидимую пылинку с плеча. Механические, отточенные месяцами жесты. — Когда все будут отвлечены. Когда… я буду в центре его внимания. Его взгляд скользнул по их лицам, не встречаясь ни с кем глазами. В нем не было упрека, не было просьбы. Был холодный, безжалостный расчет выжившего. — Он должен видеть только меня. Только мою покорность. Иначе… иначе всё это было зря. Он не стал ждать ответа. Глубокий, сдавленный вдох — и его лицо застыло в бесстрастной, почти надменной маске. Плечи расправились, спина выпрямилась. Он вошел в образ. В образ вещи, которая знает свое место. Он толкнул дверь и вышел в зал один. *** Первые секунды его никто не заметил. Он стоял в арке, давая глазам привыкнуть к свету, позволяя себя рассмотреть. А потом Оверлорд посмотрел на него, кивая удовлетворительно. Тут же шепот пополз по залу, как огонь по сухой траве. Шелк его рубашки, идеальная осанка, холодное, отстраненное выражение на лице, с которого смыли все следы слез — он был прекрасен и пугающе недосягаем. И этот проклятый ошейник на шее, сиявший, как самое дорогое украшение. Он видел, как замирают бокалы, как обрываются фразы на полуслове. Он ловил на себе взгляды — любопытные, восхищенные, жалостливые, похотливые. Он впитывал их, как губка, и ничего не чувствовал. Пустота была его щитом. Потом он увидел Его. Оверлорд стоял в центре группы важных сановников, но его темные глаза были прикованы только к Ллойду. В них читалось любопытство, предвкушение и… одобрение. Это был сигнал. Ллойд сделал первый шаг. Затем второй. Его походка была легкой, почти невесомой, но каждый шаг отдавался в его висках глухим стуком. Он шел через зал, и толпа расступалась перед ним, образуя живой коридор. Он не смотрел по сторонам. Его взгляд был прикован к одной точке — к своему Хозяину. Он остановился в двух шагах от него и опустился на одно колено. Совершенный, отработанный до автоматизма жест покорности. Голова склонилась, обнажая шею и тот самый ошейник. — Хозяин, — его голос прозвучал четко и ясно разгоняя полную тишину, без тени дрожи. Он был идеальным инструментом. — Я вернулся. Прошу прощения за свое недостойное поведение. Оно больше не повторится. Повисла тишина, такая оглушительная, что был слышен лишь треск дров в камине. Весь зал замер, затаив дыхание, наблюдая за этой сценой. Оверлорд медленно, наслаждаясь моментом, протянул руку. Его пальцы коснулись подбородка Ллойда, заставив того поднять голову. Их взгляды встретились. — Встань, — скомандовал Оверлорд, и в его голосе звучала неподдельная гордость, как у дрессировщика, чей питомец идеально выполнил самый сложный трюк. — Ты выглядишь… приемлемо. Ллойд поднялся. Его глаза были пусты. Он был картиной, скульптурой — прекрасной и бездушной. Именно в этот момент, когда все внимание было приковано к ним, к этой демонстрации абсолютной власти, боковая дверь приоткрылась. Тень за тенью, бесшумно, в зал вошли ниндзя. Они растворились в толпе, как призраки, их лица были скрыты полумраком. Никто не заметил их возвращения. Зрелище в центре этого зала было слишком захватывающим. Оверлорд улыбнулся, обводя взглядом ошеломленную публику. Он положил руку на плечо Ллойда, владельческим жестом, и обратился ко всем: — Видите? Даже самые сильные духом могут признать истинную силу. И обрести покой в служении. Его слова повисли в воздухе, густые и сладкие, как яд. И Ллойд стоял рядом, его живой трофей, его самая ценная вещь, глядя в пустоту и не видя в ней ни спасения, ни надежды. Только бесконечную, холодную пустоту сделанного выбора. Повисла тягучая, оглушительная тишина, нарушаемая лишь треском камина. Слова Оверлорода, сладкие и ядовитые, повисли в воздухе. Рука на плече Ллойда владчески сжалась, демонстрируя всем его новое место — украшение, трофей, живое доказательство всесилия Тёмного Лорда. И вот, он бросил перчатку. — А сейчас, — его голос, тихий, но отчеканивающий каждое слово, прорезал зал, — все до этого скрывавшиеся мастера стихий должны построиться в ряд. Никто не двинулся с места. Воздух сгустился, наполнился страхом и немым вызовом. Люди и серпентины замерли, затаив дыхание. Оверлорд блеснул глазами, и в них вспыхнули те самые фиолетовые искры чистой, неразбавленной силы разрушения. Улыбка не сползла с его лица, но стала острее, опаснее. — Расчистите им путь, прошу, — это была не просьба, а приказ, отточенный сталью. Стража, до этого замершая, резко пришла в движение, мягко, но настойчиво начала формировать в центре зала коридор. Гости испуганно отступали, сталкиваясь друг с другом. — Не заставляйте меня искать вас по одному, — добавил Оверлорд, и его взгляд скользнул по толпе, будто сканируя её на предмет неповиновения. — Это испортит настроение. А у меня сегодня такой прекрасный вечер. И тогда началось движение. Медленное, нерешительное. Сначала один человек, мужчина с грубыми, трудовыми руками, вышел вперёд, его глаза были полны страха. За ним — девушка, почти девочка, пытавшаяся казаться невозмутимой, но её губы предательски дрожали. Ещё один, ещё. Они выходили из толпы, как призраки, вытащенные на свет против своей воли. Мастера мысли, яда, скорости, янтаря — те, кто годами скрывал свой дар, надеясь переждать бурю. Теперь буря сама указала на них. Деваться некуда. Иначе начался бы шторм. Они выстроились в неровную шеренгу, человек двадцать. Дрожащие, бледные, они не смотрели друг на друга. Они смотрели на Оверлорда и на бледную, безжизненную статую Ллойда рядом с ним — на своё возможное будущее. Оверлорд обвёл их взглядом, словно оценивая скот. —Прекрасно. Видите, как всё просто? — Он сделал шаг вперёд, намеренно отпуская Ллойда, демонстрируя, что тот не представляет угрозы. — Я с вами не буду поступать так, как с Гармадоном. Ему требовалось… особое перевоспитание. Вы же — практичные люди. Мне вас посоветовал сам Мастер Чен! Мастер Чен, мужчина средних лет в странном наряде злобно ухмыльнулся, махнув всем рукой. Старший Гармадон замер на месте. Это было дно. А Оверлорд прошелся перед шеренгой, его туфли гулко стучали по паркету. —Я даже отблагодарю вас. Не превращу вас в бездушных ниндройдов. Я не варвар. Я требую только одного — покорности. Вы будете моим личным, специальным отрядом. Элитой. У вас будет всё: лучшая экипировка, еда, положение. Вы будете защищать этот город и его новый порядок. Мой порядок. Он остановился напротив самой юной рыжей мастерицы, склонив голову набок. —Это ведь лучше, чем прятаться? Лучше, чем бояться собственной тени? Девушка ничего не ответила, лишь губы её задрожали сильнее. А потом ее резкий голос. Это вывело из оцепенения ненадолго всю знать. Она с ужасом и злостью смотрела на того самого Чена. — Отец! Как ты могу так бездумно сдать нас?! Ты знаешь, что с нами будет?! — Молчи, дочь. Я делаю все для лучшего будущего империи! В этот момент, пока все взгляды были прикованы к этой унизительной сцене вербовки, ниндзя, растворившиеся в толпе, наконец встретились взглядами. Ужас на их лицах сменился холодной, обжигающей яростью. Они видели, как Оверлорд не просто ломает волю, он покупает её, предлагая сытое рабство вместо голодной свободы. И они видели Ллойда, который стоял по стойке «смирно», ничего не выражающее лицо которого было страшнее любой гримасы боли. Он был живым напоминанием цены неповиновения. Оверлорд закончил свой обход и вернулся на место, снова положив руку на плечо Ллойда, завершая картину. —Ваша сила теперь будет служить созиданию, а не хаосу. Под моим чутким руководством. Он улыбнулся, и это была самая страшная улыбка за весь вечер. Он только что не просто набрал армию. Он публично продемонстрировал, что есть только два пути: либо ты — сломленная игрушка, как Ллойд, либо — хорошо кормленный пес на цепи. И третий путь — путь героя — был объявлен вне закона. Театр одного актера продолжался. И занавес был еще не скоро готов упасть. *** Приказ был выполнен безупречно и безмолвно. Стража, больше похожая на бездушные тени, нежели на людей, мягко, но неумолимо окружила группу мастеров стихий и вывела их через боковую дверь. Та захлопнулась с глухим, окончательным стуком, похоронив за собой их судьбы. Куда их повели? В тренировочные залы? В казармы? В лаборатории для «тестирования» их способностей? Это знал только Оверлорд. Его лицо ничего не выражало, кроме легкого, самодовольного удовлетворения. Игрушки были убраны в коробку до следующего раза. А в центре зала остался он. Ллойд. Не было произнесено ни слова, не было отдано никакого нового приказа. А значит, старый — стоять — оставался в силе. Так он и замер, превратившись в изваяние позади своего хозяина. Живой монумент покорности. Шло время. Вечеринка ожила вновь, но её пульс был уже иным — нервным, притворным. Смехи звучали слишком громко, разговоры — слишком оживлённо. Никто не хотел быть следующим. И все глаза, украдкой, исподлобья, снова и снова возвращались к нему. К этой немой, леденящей душу сцене. Они видели, как идеальная осанка начала давать сбой. Как мельчайшая дрожь, которую не могла подавить даже железная воля, пробежала по его пальцам, сжатым в бессильных кулаках. Видели, как под тонкой шелковой тканью рубашки проступил холодный пот. Они видели, как с его лица медленно уходила краска. Из живого, хоть и бледного, оно стало сначала фарфоровым, потом восковым, а затем приобрело мертвенный, серовато-зеленый оттенок. Кровь, не выдерживая часового неподвижного стояния, отхнула от головы, лишая мозг кислорода. Его взгляд, прежде пустой и отстранённый, стал мутным, невидящим. Он уже не смотрел в пустоту — он проваливался в неё. И он падал. Это не было драматическим обрушением. Это было тихое, медленное и оттого еще более жуткое оседание. Ноги просто перестали его держать. Он сложился, как тряпичная кукла, беззвучно и мягко, на холодный, натертый до блеска паркет. Бесшумно. Без единого стона. Последнее, что он видел перед тем, как сознание поглотила тьма, — это туфли Оверлорда, не сдвинувшиеся ни на миллиметр. Гул в зале замер на мгновение, сменившись оглушительной тишиной. И в этой тишине прозвучал единственный, леденящий душу звук — короткий, легкий вздох Оверлорда, больше похожий на сдержанное «ффф» раздражения. Он даже не обернулся. Он лишь ленивым жестом, будто отмахиваясь от назойливой мухи, махнул рукой в сторону бесчувственного тела. Жест был красноречивее любых слов. «Уберите это с моих глаз». «Неприятная помеха». «Почините и верните на место». Среди ниндзя произошло резкое, порывистое движение. Кай рванулся вперёд, у Джея вырвался сдавленный крик, Гармадон-старший сделал резкий выпад. Но их остановили не стражи. Их остановила знать. Чьи-то холодные, цепкие пальцы впились в запястье Кая, чья-то рука легла на плечо Джея, преграждая путь. На них смотрели не с угрозой, а с холодным, предостерегающим пониманием. «Не надо. Не сейчас. Он не стоит этого», — говорили эти взгляды. «Он всего лишь вещь. А сломанную вещь выбрасывают или чинят. Не проявляйте к ней интереса». В этот миг до них всех дошла окончательная, уничтожающая правда. Ллойд не был «неприкосновенным» фаворитом. Он был самым ненужным, самым расходным материалом в этой ужасной игре. Его благополучие, его здоровье, его сама жизнь не имели ни малейшей ценности в глазах его хозяина. Он был демонстрационным образцом, который можно было безнаказанно сломать на глазах у всего города. Повелительный, отмахивающийся жест Оверлорда повис в воздухе, но был понят иначе. Не «уберите», а «пусть встает». Не «помогите», а «заставьте». Стражи замерли в нерешительности, но один из слуг, тот самый, что приносил воду, робко шагнул вперед. Он не смел ослушаться такого приказа — беспорядок не должен был портить картину идеального вечера. Тело на полу было таким же пятном, как пролитое вино, и его надлежало «убрать», вернув на положенное место. Слуга опустился на колени рядом с бесчувственным Ллойдом. Он не смел поднять его, не получив прямого разрешения. Вместо этого он принялся тормошить его за плечо, его шепот был слышен в звенящей тишине зала: — Господин… Господин, проснитесь… Вам нужно встать. Встать, пожалуйста… Он пытался придать ему сидячее положение, но безжизненное тело тяжело опрокидывалось назад. Слуга бросал испуганные взгляды на Оверлорда, но тот, демонстративно повернувшись спиной, о чем-то беседовал с группой чиновников, абсолютно игнорируя происходящее у своих ног. Это было хуже, чем гнев. Это было полное, тотальное безразличие. Наконец, слуге удалось, обхватив его под мышки, с трудом приподнять Ллойда и прислонить к ножке массивного стола. Голова блондина безвольно упала на грудь, капли пота скатились с висков на мраморный пол. Слуга похлопал его по щекам, пытаясь вернуть сознание. — Дышите… Глубоко дышите, господин… Ллойд застонал. Тихий, болезненный звук, больше похожий на хрип. Веки его дрогнули, открывая стеклянные, ничего не видящие зрачки. Он пытался сфокусироваться на лице слуги, но взгляд его был мутным и безучастным. — Вам нужно встать, — снова зашептал слуга, почти умоляюще, пытаясь вложить в его ослабевшие пальцы край стола, чтобы тот мог хоть как-то держаться. — Пожалуйста… Вы должны встать… Или ваш хозяин будет ругаться. Это было жуткое, унизительное зрелище. Полубессознательного человека, бледного как смерть, с трудом удерживающегося на подкашивающихся ногах, пытались водрузить обратно на пьедестал бесчувственного идеала. Каждый его сдавленный вздох, каждая неудачная попытка опереться на дрожащие руки были публичной поркой, куда более жестокой, чем любая пытка в подвалах. Ниндзя стояли как вкопанные. Гнев в их глазах сменился леденящим душу ужасом. Они понимали теперь. Целью было не просто сломать. Целью было приучить. Приучить к тому, что даже твое собственное тело, доведенное до предела, не принадлежит тебе. Что ты должен подняться по приказу, даже если рухнул без сил. Что ты — механизм, который обязан функционировать, пока Хозяин не даст команду остановиться. И Оверлорд, не удостоив эту мучительную борьбу ни единым взглядом, всем своим видом показывал, что так и должно быть. Это — норма. Это — порядок вещей. Ллойд, наконец, с нечеловеческим усилием выпрямился, все еще цепляясь за стол белым от напряжения пальцами. Он снова стоял. Но теперь это была не демонстрация покорности. Это была демонстрация полного, тотального краха. Его пустой взгляд был страшнее любых слез. Он был разбитым сосудом, из которого на глазах у всего города медленно вытекала последняя капля воли. Занавес в этом театре жестокости не опускался. Он лишь приподнялся, открывая зрителям самую суть спектакля — бесконечное, цикличное унижение, из которого не было выхода.