Мой...хозяин?

Слуге удалось водрузить бледного Ллойда на ноги. Тот стоял, пошатываясь, как пьяный, его пальцы белыми судорогами впивались в край стола. Дыхание было прерывистым, свистящим. Он был слеп и глух ко всему, кроме животной, инстинктивной потребности не упасть снова. Не ослушаться. И в этот момент Оверлорд, словно почувствовав, что спектакль достиг своей кульминации, плавно обернулся на пятках. Его взгляд скользнул по Ллойду с ног до головы — оценивающий, холодный, лишенный всякого интереса. — Надоел, — произнес он громко, четко, чтобы слышали все в радиусе десяти метров. Словно констатировал погоду. — Тащи его прочь. Выглядит отвратительно. Не подобающе. Он не смотрел на слугу, отдавая приказ в пространство. И снова повернулся спиной, продолжая прерванный разговор, как будто только что отряхнул со своего плеча надоедливого насекомого или отогнал муху. Слуга, бледный и испуганный, кивнул в пустоту и снова обхватил Ллойда, который уже начал оседать, теряя остатки сил. На этот раз его потащили. Ноги Ллойда беспомощно волочились по паркету, но он пытался перебирать ими, подчиняясь последней, вбитой в подкорку команде — «стоять», «идти». Их уход стал финальным аккордом. Двери за ними закрылись, оставив зал в гробовой тишине, нарушаемой лишь притворно-небрежными словами Оверлорда. Ниндзя больше никто не держал. В них впивались взгляды — сотни пар глаз, полных ужаса, любопытства и животного страха. Они видели дно. Видели абсолютную ценность человеческой жизни в новом мире и она равнялась нулю. Кай стоял, сжимая кулаки так, что ногти впивались в ладони до крови. Но теперь это была не ярость. Это было оцепенение. Похожее на то, что было в глазах Ллойда. Джей смотрел в пол, его плечи тряслись. Зейн анализировал траекторию падения, силу трения о паркет, вероятность черепно-мозговой травмы — пытаясь найти спасение в цифрах, чтобы не сойти с ума. Их не остановили, когда они, как один, развернулись и молча пошли к выходу. Их уход был красноречивее любого протеста. Они уносили с собой не просто боль за друга. Они уносили с собой леденящее знание: спасение невозможно. Есть только разные степени падения. И дно, как оказалось, было бездонным. А Оверлорд, не оборачиваясь, улыбался своим собеседникам. Он знал, что сегодняшний вечер прошел не просто успешно. Он прошел идеально. Он не просто набрал армию. Он сломал хребет надежде. И это было куда ценнее. *** Сознание вернулось к Ллойду волной тошноты и свинцовой тяжести во всём теле. Он лежал на спине - на слишком мягкой, чужой кровати, утопая в шелковых простынях. Резкий, сладковатый запах парфюма и табака ударил в ноздри. Потолок был чужим, с лепниной и хрустальной люстрой. Он медленно, с трудом перевел взгляд. В кресле у окна, залитый холодным светом луны, сидел Оверлорд. Он был погружен в телефон, его пальцы лениво листали ленту. Казалось, он совершенно забыл о существовании того, кто лежал на кровати. Ллойд застонал, пытаясь приподняться на локтях. Голова раскалывалась, в висках стучало. — Ты под конец был ужасен, — голос Оверлорда прозвучал ровно, без эмоций, словно он комментировал погоду. Он даже не поднял глаз от экрана. — Встань. Сейчас же. Приказ. Чистый, отточенный, не терпящий возражений. Тело Ллойда среагировало раньше мозга. Словно на него вылили ушат ледяной воды, он резко сел, а затем, пошатываясь, поднялся на ноги. Пол уходил из-под ног, в глазах плыли темные пятна, желудок сжимался от тошноты. Но он стоял. Покорно. Ждал следующей команды. Оверлорд наконец отложил телефон и медленно поднял на него взгляд и проскользил по фигуре своей вещи. Его глаза были холодными, оценивающими. — Ты не думаешь, что заслуживаешь наказания? Голос был тихим, почти ласковым. Самым опасным. Ллойд проглотил ком в горле. Горло пересохло. —Да, Господин, вы полностью правы. Я не справился. — Слова вылетали автоматически, выученные, отполированные до блеска. И совершенно не его. Это был синдром, болезнь, полная капитуляция. — Не простоять и пяти часов, — Оверлорд покачал головой с театральным разочарованием. — Это ужасно. Знаешь, как мне было стыдно? Все они смотрели. Видели, как моя лучшая вещь превращается в ничто. Падает на глазах у всех. — Я представляю, господин. — Я думаю, тебе тоже должно быть стыдно? Верно? Ллойд опустил взгляд. Стыд? Да. Но не за то, что упал. А за то, что позволил им увидеть это. За то, что подвел своего мучителя. Это было больно осознавать. —Как прикажете. Оверлорд улыбнулся. Это была не улыбка радости. Это был оскал хищника, почуявшего страх. — Посмотри направо. Ллойд повиновался. И мир рухнул. В углу комнаты, на простом деревянном стуле, сидел Джей. Его руки были грубо отведены за спинку и скручены наручниками. Ноги привязаны к ножкам стула веревкой. Но самое ужасное было его лицо. Кожа была бледной, синяк под глазом налился багровым цветом, а рот был затянут широким куском серебряной клейкой ленты. И самое страшное — его глаза. Широко раскрытые, полные немого, абсолютного ужаса, они были прикованы к Ллойду. Рядом, неподвижно, как статуя, стоял страж. По спине Ллойда пробежали ледяные мурашки. Кровь отхлынула от лица так резко, что комната снова поплыла перед глазами. Он качнулся, едва удерживаясь на ногах. — На колени, Ллойд, — голос Оверлорда прозвучал мягко, почти нежно, как будто он предлагал чай. Ллойд не двигался. Он не мог оторвать взгляд от Джея, от его глаз, в которых читалась мольба и предательство. — Я сказал, на колени, — в голосе впервые проскользнула сталь. Ноги Ллойда подкосились сами собой, ударившись о пол. Боль пронзила колени, но он её не чувствовал. Оверлорд не спеша встал с кресла и подошел к нему, заслонив собой вид на Джея. Он взял Ллойда за подбородок, заставляя поднять голову. — Отсоси мне, своему хозяину. Давай же. Покажи мне, насколько ты хочешь искупить свою вину. Покажи ему, — он кивнул в сторону привязанного Джея, — что значит настоящая преданность. В тот миг внутри Ллойда что-то оборвалось. Словно натянутая струна его души, которая до этого хоть как-то, но держала его, лопнула с тихим, беззвучным щелчком. Он услышал его — тот самый звук своего окончательного конца. В его глазах не осталось ничего. Ни страха, ни стыда, ни ненависти. Только пустота. Глубокая, бездонная, всепоглощающая пустота. Его руки, холодные и влажные, сами потянулись к поясу Оверлорда. Пальцы расстегнули пряжку. Он не видел ничего, кроме расплывчатого пятна перед собой. Он не слышал ничего, кроме собственного сердца, выскакивающего из груди, и подавленного, захлебывающегося всхлипа за спиной. И он наклонился. Чтобы исполнить приказ. Чтобы окончательно умереть при том, кто когда-то был его братом. Он слышал это. Приглушенное, дикое мычание, рвущееся из-за клейкой ленты. Звук абсолютного отчаяния и ужаса. Он чувствовал этот ужас кожей — он висел в воздухе комнаты, густой и удушливый, как смог. Он ощущал на себе взгляд Джея — горящий, полный муки, впивающийся в него, словно раскаленные иглы. Слезы текли по его щекам ручьями, соленые и горячие, смешиваясь с потом и запахом чужой кожи. Они капали на пол, на его дрожащие руки. В горле стоял ком, тело выло изнутри, протестуя, умоляя остановиться. И в последний миг, когда губы уже коснулись кожи, в нем что-то взбунтовалось. Жалкая, затоптанная искра того, кем он был когда-то, рванулась наружу. Он резко отпрянул, пытаясь отползти, вырваться, закрыться руками. — Нет… — вырвался у него хриплый, разорванный шепот. Ответ не заставил себя ждать. Жесткая, с размаху пощечина обожгла его щеку. Голова с хрустом отлетела в сторону, в ушах зазвенело. Боль была острой, яркой, начисто сметающей последние проблески сопротивления. Перед глазами поплыли круги. — Продолжай, — прозвучал над ним ледяной, безразличный голос. В нем не было ни гнева, ни злости. Только скучающее ожидание. И он сломался. Окончательно и бесповоротно. Он снова наклонился. Механически, как запрограммированный автомат. Его действия были лишены всякого смысла, всякого чувства. Он лизал, сосал, выполнял свою функцию, глухой к собственным рыданиям, к дикому мычанию за спиной, к тому, как его собственная душа выла в нем от невыносимой боли. Он не видел, не слышал, не чувствовал ничего, кроме отвратительного вкуса во рту и все нарастающей тошноты. И тогда его настигло окончательное унижение. Горячая, горьковатая жидкость заполнила его рот. Он подавился, инстинктивно пытаясь выплюнуть, но сильная рука вцепилась в его волосы, не давая отстраниться. — Глотай, — прозвучал приказ, не терпящий возражений. И он сглотнул. Со слезами, с рыданием, с чувством падающего в пропасть собственного достоинства. Он принял всё. Всю горечь, всю грязь, всё свое окончательное падение. Оверлорд с отвращением оттолкнул его от себя. Блондин рухнул на пол, давясь, его тело сотрясали спазмы. А потом раздался сверху довольный, пресыщенный голос: — Жалкое зрелище. Никакого мастерства. Одна театральность. Ллойд лежал, свернувшись калачиком на холодном полу, весь в своих слезах и позоре. Он не видел, как страж по знаку Оверлорда развязал Джея и почти на руках выволок его из комнаты. Он не слышал, как захлопнулась дверь. Он услышал только следующую команду, брошенную через плечо уже уходящему стражу: — Напоследок, хорошенько его отделай. Чтобы запомнил, как подводить меня на публике. И дверь закрылась. Первым ударом сапога по ребрам воздух вырвался из его легких со свистом. Вторым — мир взорвался болью. И затем обрушилась тьма. Темнота, в которой не было ни мыслей, ни чувств, ни стыда. Только бесконечное, милосердное ничто. *** Дверь в их временную комнату отворилась без стука, и на пороге возник Джей. Он не вошел — он ввалился внутрь, и дверь захлопнулась за его спиной с тихим щелчком. Он не издал ни звука, просто осел на пол, спиной к дереву, и замер, уставившись в одну точку перед собой. Его дыхание было прерывистым и слишком громким в наступившей тишине. — Джей! Боже, что с тобой?! — Что он с тобой сделал?! На него сразу набросились. Ния опустилась рядом, пытаясь заглянуть ему в лицо. Кай схватил его за плечи, пытаясь встряхнуть. Коул замер в полушаге, сжимая кулаки. Зейн мгновенно просканировал его — новые повреждения, повышенный адреналин, шоковое состояние. Но Джей был как неживой. Он лишь мотал головой, отводя взгляд, его плечи дёргались под руками Кая. Он был похож на человека, только что пережившего взрыв, оглушённого и не понимающего, что происходит. — Отстаньте… — наконец вырвалось у него хриплое, безжизненный свист. — Все… отстаньте. Они отпрянули, пораженные не его словами, а тоном. В его голосе не было ни истерики, ни страха. Была пустота. Та же самая, что была у Ллойда. У их золотого и сокрушенного мальчика. Прошел час. Мучительный, давящий час молчания. Джей сидел в той же позе, лишь изредка поёживаясь от проходящих по спине судорог. Команда не решалась прикоснуться к нему снова, они просто ждали, обмениваясь испуганными взглядами. И вот, когда напряжение достигло пика, Джей пошевелился. Он медленно поднял голову. Его глаза были красными от лопнувших сосудов, но сухими. Слишком сухими. — Он… — голос Джея скрипел, будто ржавый механизм. Он замолчал, сглотнул и попытался снова. — Он заставил его… Он снова замолчал, закрывая глаза, словно пытаясь стереть картинку, вставшую перед глазами. — Кого? Ллойда? Заставил что? — тихо, чтобы не спугнуть, спросил Коул. Джей кивнул, не открывая глаз. —Он… Оверлорд… Он привязал меня. К стулу. Заткнул рот. И… — его голос сорвался, и он с силой ткнул себя кулаком в грудь, пытаясь выбить из себя слова. — И приказал Ллойду… стать перед ним на колени. И… обслужить его. В комнате повисла гробовая тишина. Казалось, даже воздух перестал двигаться. — Что? — выдохнула Ния, не веря своим ушам. — Он… Ллойд… он плакал, — Джей говорил монотонно, словно зачитывая отчет. А потом полились слёзы и хныканье, он запинался, закрыл лицо руками. — Он пытался отказаться. Оверлорд ударил его. А потом… потом Ллойд просто… сделал это. Как робот. А потом… потом Оверлорд кончил ему в рот. И заставил сглотнуть. Джей наконец открыл глаза и посмотрел на них. В его взгляде был не ужас, не отвращение. Там было нечто худшее — пустое, ледяное понимание. — А потом… — голос Джея окончательно оборвался. Он просто показал пальцем на свою голову, а потом развёл руки, изображая удары. — Стража. Избивать. Пока он не потерял сознание. А потом… будили. И снова… Он не смог договорить. Он просто сидел и смотрел на них, а по его щекам, наконец, покатились первые тихие, беззвучные слезы. Слезы просто текли, как вода из переполненного сосуда. В комнате не было криков, не было воплей ярости. Шок был слишком глубоким, слишком всепоглощающим. Они просто сидели и смотрели на Джея, а их мозги отказывались принимать и обрабатывать услышанное. Это был уже не просто плен. Не просто пытки. Это было нечто запредельное. Целенаправленное, расчетливое уничтожение человека на уровне самой его сути. И они были беспомощными свидетелями этого акта абсолютной жестокости. Их молчание было громче любого крика. Это было молчание могилы. *** Их пришли забрать без предупреждения. Тот же самый бесстрастный страж молча распахнул дверь и жестом показал следовать за ним. Путь до столовой прошел в гробовом молчании. Ниндзя шли, погруженные в тяжёлые размышления, их плечи были ссутулены под грузом того, что они узнали. Дверь в столовую была открыта. И первое, что они увидели, войдя, заставило их застыть на пороге. За столом, как обычно, восседал Оверлорд. Рядом, подобострастно щурясь, сидел Пайтор. Но не это привлекло внимание. У края стола, прислонившись к резной деревянной спинке стула Оверлорда, стоял он. Ллойд. Он был одет в мягкие, белоснежные, почти медицинского вида шорты и свободную футболку. Одежда была чистой, но настолько простой, что выглядела как униформа больницы или тюрьмы. Она не скрывала синяков. Напротив, широкие вырезы шорт открывали жестокие фиолетово-желтые подтеки на его бледных, почти прозрачных бедрах. На руках, от запястий до локтей, тоже виднелись следы недавних побоев. Но лицо… Лицо было чистым, будто его специально вымыли и привели в порядок, чтобы контраст был еще более жутким. Он еле стоял. Они видели, как мелко дрожат его мышцы от напряжения, как он почти не опирается на одну ногу, стараясь не тревожить сломанные ребра. Дыхание было поверхностным, прерывистым. Увидев входящих, его глаза на мгновение расширились от животного ужаса, но тут же погасли, став пустыми. И тогда, превозмогая боль, заставляя каждую мышцу подчиниться, он медленно, с леденящей душу церемонностью, склонился в низком, почти девяностоградусном поклоне сначала в сторону Оверлорда, а затем, чуть менее глубоко, в сторону Пайтора. Каждое его движение стоило ему нечеловеческих усилий, но он совершал их с отточенной, вымученной грацией сломанной марионетки. Оверлорд наблюдал за этим с ленивым, пресыщенным удовольствием. —Прекрати ёрзать, — бросил он ему, не глядя. — Стоять смирно. Ты мне тенью будешь первые десять минут. И Ллойд замер. Он впился взглядом в стену напротив, стараясь дышать так, чтобы не шевелить грудной клеткой. Он был живой статуей собственного унижения. Ниндзя молча заняли свои места, не в силах оторвать от него взгляд. Им подали еду, но запах пищи вызывал у них тошноту. Коул позеленел. Затем мастер разрушения, закончив с супом, лениво протянул руку, не глядя на Ллойда, тыльной стороной ладони вверх. —Ну же. Не заставляй себя ждать. Ллойд медленно, словно двигаясь под водой, опустился на одно колено. Он взял руку Оверлорда своими тонкими, бледными пальцами и поднес к своим губам. Его губы едва коснулись кожи — холодный, безжизненный жест, лишенный всякого смысла, кроме демонстрации полной собственности. Но брюнету было мало этого. Он развернул ладонь, взял Ллойда за подбородок и грубо притянул к себе. — А теперь по-настоящему. Как должно. И он поцеловал его. Глубоко, властно, демонстративно, на глазах у всей ошеломленной команды. Это был не поцелуй страсти или желания. Это был акт метки. Закрепления права владения. И вот тогда они увидели это. Когда лорд отпустил его, блондин отпрянул, его грудь болезненно вздымалась. И в его потухших, пустых глазах, на долю секунды, промелькнул тот самый отблеск. Слабый, искаженный, больной проблеск чего-то, что можно было принять за… за счастье. За гордость. За жалкую, исковерканную благодарность за кроху «ласки» после часов беспощадного избиения. Это было самое ужасающее, что они видели за все это время. Не синяки, не покорность, не унижение. Этот крошечный, предательский огонек в глубине его души, который Оверлорд сумел не погасить, а извратить, направив на себя. Он добился не просто покорности раба. Он добился искаженной любви жертвы к своему палачу. Ллойд снова замер на своем месте, опустив голову, но ниндзя уже не могли есть. Они видели теперь не просто сломленного человека. Они видели самую страшную победу Зла — когда оно заставляет свою жертву благодарить за боль. Темный владыка наблюдал за их бледными, напряженными лицами с видом гастронома, оценивающего особенно изысканное блюдо. Его палец лениво обвел край бокала. — Чего же вы не едите? — его голос был мягким, почти заботливым, и от этого еще более ядовитым. — Вы должны съесть всё. До последней крошки. Он сделал паузу, давая словам просочиться в сознание, как отраве. — Ведь кто-то, — он небрежно кивнул в сторону Ллойда, застывшего в своей мучительной стойке, — голодает. А вы, получается, совсем неблагодарные? Вам преподносят такой пир, а вы морщитесь. Видимо, я вас совсем разбаловал. Он перенес свой взгляд на Пайтора. Змей вздрогнул, почувствовав на себе внимание, и выпрямился на стуле, подобострастно щурясь. — Пайтор, ты так же думаешь? — Оверлорд наклонил голову, изображая искреннее любопытство. — Что вообще думаешь о наказании Ллойда? Он же ужасно поступил? Опозорил нас обоих. Выставил меня дураком перед гостями. Пайтор замер, его змеиный язык мелькнул, пробуя воздух. Он понимал, что это ловушка. Нужно было найти правильный баланс между жестокостью и лестью. — О, мой господин, — зашипел он, складывая лапки. — Его поведение было вопиющим! Просто неприличным! Такое ощущение, что он совсем забыл, кому обязан своим… существованием. Он бросил взгляд на Ллойда, полный искреннего презрения. А после на Оверлорда, который тихо улыбнулся уголками губ. — Наказание, конечно, было заслуженным. Суровым, да, но справедливым! — Пайтор воодушевился, находя нужную ноту. — Как же иначе он научится? Он должен понять, что любая его ошибка — это пятно на вашей безупречной репутации, мой лорд! Оверлорд слушал, на его губах играла легкая, довольная улыбка. Он смотрел не на Пайтора, а на ниндзя, наблюдая, как с каждым словом змея они бледнеют все больше. — Верно, — мурлыкнул Оверлорд, возвращая свой взгляд к Пайтору. — Но ты не ответил на вопрос. Как ты думаешь, достаточно ли было наказания? Или… его преданность требует большего? Глаза Пайтора загорелись мстительным огоньком. Он понял, что ему дают шанс мести. И ему ни капли не было жалко этого мальчика. — О, конечно нет, мой повелитель! — он восторженно прошипел. — Такой проступок нельзя искупить одной поркой! Это должно быть… назидательно. Для него. И для всех. — Он многозначительно скользнул взглядом по ниндзя. — Например… лишить его еды. Скажем, на неделю. Пусть посидит на воде и хлебе. В подвале. Или… устроить ему дополнительные… тренировки с охраной. Чтобы выбить из него эту дурную привычку — падать в самый неподходящий момент. Особенно на ужине! А вы же ему дали такую красивую одежду до этого! И даже вывели в город на машине! Оверлорд сделал задумчивое лицо, как будто всерьез обдумывая предложение. — Хм… Лишить еды… Звучит… справедливо, — он медленно перевел взгляд на Ллойда. Тот стоял, не шелохнувшись, но по его спине пробежала мелкая, предательская дрожь. — Что же, Ллойд? Ты слышишь? Пайтор считает, что ты заслужил голод. А что думаешь ты? Все взгляды впились в бледного юношу. Воздух натянулся, как струна. Зеленоглазый медленно поднял голову. Его глаза были пусты, но в них горел тот самый жалкий, искаженный огонек благодарности за любое внимание. — Господин Пайтор… совершенно прав, — его голос был тихим, хриплым, но удивительно четким. — Я был слаб. Я не заслуживаю вашей щедрости. Я… приму любое наказание, которое вы сочтете нужным. Он снова опустил голову, завершая свою роль в этом ужасном спектакле самоуничижения. Оверлорд улыбнулся, широко и довольно. —Прекрасно. Значит, так и поступим. А пока… — он снова взглянул на тарелки ниндзя, — вы закончите свою еду. Ведь теперь вы понимаете, какая это честь — не голодать. Не так ли? Оверлорд откинулся на спинку стула, его пальцы сложились домиком. В его глазах плескалось веселое, опасное любопытство кота, который загонял мышь в угол и теперь решал, как с ней поиграть. — Или, — протянул он, и его голос зазвучал сладко и ядовито, как испорченный мед, — у вас есть собственное мнение на этот счет? Я могу выслушать. У меня сегодня… прекрасное настроение. Он обвел взглядом замерших ниндзя, и его улыбка стала шире, обнажая острые клыки. Ниндзя бледнели. Ния отвернула взгляд в стену. — Ну же. Не стесняйтесь. Вы же всегда славились своей… принципиальностью. Мастер Гармадон? — Его взгляд упал на сенсея. Отца Ллойда. Тот вздрогнул почти невидимо для обычного глаза. — Вы, как отец, наверняка имеете свой взгляд на воспитание. Может, вы считаете, что я слишком строг? Что порка и голод — это перебор? Гармадон-старший сидел не двигаясь, его лицо было каменной маской. Но по его сжатым до белизны костяшкам на руках было видно, какая буря ярости бушевала внутри. — Кай? — Оверлорд перевел взгляд на мастера огня. Шатен опустил голову сразу же, видя белоснежную тарелку. — Ты всегда был горяч и вспыльчив. Наверняка тебе есть что сказать. Может, ты считаешь, что твоего дорогого друга обижают незаслуженно? Кай сидел, опустив голову, его дыхание стало тяжелым и хриплым. Он сжимал вилку так, что металл гнулся под его пальцами. Была бы сила стихии — расплавилось бы все к чертям. — Ния? Джей? Коул? — Имя каждого звучало как удар хлыста. — Вы же команда. Вы должны иметь свое, коллективное мнение. Или, — он притворно удивился, — теперь и вы во всем со мной согласны? Признайте тогда это. Скажите, что мое решение — единственно верное. Что этот… сорванец… — он кивнул на Ллойда, — заслужил каждую секунду своего наказания. Он сделал паузу, наслаждаясь их молчанием, их напряжением, их болью. Их обезоруженным видом. — Ну же, — мягко повторил он. — Я жду. Выскажитесь. Или… — его голос потеплел, став почти дружеским, — ваше знаменитое ниндзейское мужество испарилось вместе с вашими костюмами? Осталось только послушание? Как у него? Вы настолько отдались моей системе? Вам нравятся мои задания? Он указал на Ллойда, и в его жесте была неподдельная, гордая нежность. Тишина в зале стала звенящей, физически давящей. Они были в ловушке. Любое слово против означало вызов и неминуемую расправу. Любое слово согласия — предательство самих себя и окончательное духовное самоубийство. Оверлорд наблюдал за их борьбой, и его прекрасное настроение, казалось, только улучшалось. Это был самый изысканный десерт после сытного ужина — наблюдать, как гаснет последний огонек сопротивления в глазах тех, кто когда-то считал себя героями.