Мой...хозяин?

Кай молча слушал, и с каждым её словом в его груди разрывалась ещё одна бомба. Он смотрел на этого ребёнка — гордого, испуганного, храброго — и видел в ней всё то, что они, Мастера Кружитцу, должны были олицетворять. А видел лишь жалкую тень себя прежних. Тишина в комнате стала густой, давящей. Она была нарушена лишь прерывистым, хриплым дыханием Ллойда. — Он не спит, — вдруг прошептала девочка, её глаза были прикованы к лицу Ллойда. — Он притворяется. Он так всегда делает, когда больно. Чтобы его оставили в покое. Кай замер. Он присмотрелся. Да, веки Ллойда были сомкнуты, но ресницы мелко-мелко дрожали. А по бледной щеке, прямо от угла глаза, медленно, предательски, скатилась и исчезла в волосах единственная, солёная капля. И эта капля сожгла Кая хуже, чем любое пламя. Он сделал шаг вперёд. Потом ещё один. Он рухнул на колени у кровати, не в силах больше держаться на ногах. Его рука, предательски дрожа, потянулась к плечу Ллойда, но не посмела коснуться. — Прости… — его голос сорвался в надтреснутый, беззвучный шёпот. — Прости нас. Прости меня. Мы… мы испугались. Мы забыли… кто мы. Он замолк, давясь собственным стыдом. А потом из его груди вырвалось то, что он не говорил даже самому себе, то, что глодало его изнутри с самого начала этого кошмара: — Я видел, как он смотрел на меня. Прямо перед тем, как всё началось. Он верил, что я что-то сделаю. Что я его вытащу. А я… я просто стоял. Ллойд не пошевелился. Но его дыхание на мгновение замерло, выдав, что он слышит каждое слово. — Он не винит вас, — так же тихо сказала девочка. Она стояла рядом, словно маленький ангел-хранитель у изголовья его кровати. — Он никогда никого не винит. Только себя. Он думает, что это он вас всех подвёл. Привёл сюда. Кай закрыл лицо руками. Его плечи затряслись. Всё это было невыносимо. — Что… что мы натворили… — это был не вопрос, а стон, полный окончательного, бесповоротного осознания. Осознания того, что сломал не только Оверлорд. Они сами помогали ему, своими страхами, своим молчанием, своим предательством. И тишину в ответ нарушила не девочка. Слабый, едва слышный шёпот, сорвавшийся с запекшихся губ Ллойда: — …Уходи, Кай. Пожалуйста. Просто… уходи. Голос был пустым, безжизненным. И от этого — самым страшным звуком на свете. Кай замер, пронзённый этим пустым, безжизненным голосом. Он видел, как Ллойд отвернулся к стене, и это движение, полное безнадёжности, ранило больнее любого клинка. Девочка цыкнула ещё раз, уже с нетерпением. — Сиди тут. Не двигайся. И не давай ему уснуть, пока я не вернусь, — приказала она Каю, указывая пальцем на Ллойда, словно дрессировщик, дающий указание непонятливому хищнику. — Если уснёт с сотрясением — не проснётся. Говори с ним. Ругайся, если надо. Она юркнула к двери, на мгновение прислушалась и бесшумно скользнула в коридор. Оставшись наедине с тишиной и прерывистым дыханием Ллойда, Кай почувствовал себя абсолютно потерянным. Приказ «не давать уснуть» висел в воздухе, абсурдный и невыполнимый. — Ллойд… — он снова попытался, голос всё ещё хриплый. — Послушай… — Я сказал, уйди, — донёсся из-под одеяла приглушённый, но твёрдый голос. В нём не было злости, только бесконечная усталость и желание остаться в одиночестве со своим стыдом и болью. Кай сжал кулаки. Вспомнил слова девочки. «Ругайся, если надо». Он не мог заставить его слушать просьбы. Но может быть… Может быть он мог заставить его слушать правду. Жёсткую и неприятную. — Нет, — сказал Кай, и его голос внезапно приобрёл стальную твёрдость. Он не ушёл. Он придвинулся ближе. — Ты будешь меня слушать, как бы тебе ни хотелось свалиться в эту яму. Ты не виноват. Ллойд лишь глубже зарылся в подушку. — Виноват! — его собственный голос сорвался на крик, полный отчаяния. — Я всех сюда завёл! Это из-за меня мы… из-за меня они… — Из-за тебя? — Кай резко перебил его, и в его тоне зазвучал почти что гнев. Гнев от бессилия, от боли, от страха. — Ты заставил Оверлорда сойти с ума? Ты приказал ему пытать нас? Ты заставлял меня молчать и стоять в стороне, когда он…? Он замолчал, сглотнув ком. Ллойд замер, притих. — Нет. Это был мой выбор. Мой страх. Моя слабость. И я буду здесь, — Кай выдохнул, и из него ушла вся злость, осталась только непоколебимая решимость. — Я буду здесь, и буду говорить это снова и снова, пока ты не поверишь. Пока ты не уснёшь. Пока эта девочка не вернётся. Пока… пока всё не станет хоть немного нормально. Я не уйду. Потому что я уже однажды ушёл. И этого больше не повторится. Никогда. Он умолк. В комнате снова повисла тишина, но теперь она была другой. Напряжённой, но не безнадёжной. Ллойд не ответил. Но он и не повторил своего требования уйти. Он просто лежал, слушая тяжёлое дыхание Кая, слушая эти слова, которые, казалось, раскалывали ядовитый лёд внутри него по крошечной трещинке за раз. А Кай сидел на холодном полу, прислонившись лбом к краю кровати, и ждал. Впервые за долгое время он чувствовал, что делает что-то по-настоящему правильное. — Я тут! Прикиньте, Оверлорд дал согласие на обработку его тела. Так что Ллойд, готовься, видимо он опять… И девочка испугалась собственных слов. Сразу сдулась, как шарик. Сжалась. Глаза потускнели. — Я понял. Ночью я опять не буду спать. Ллойд с хрипом сел и шикнул. Все тело болело, он чуть ли не упал, но Смит помог. Девушка вставила ключик и освободила его от ошейника. Кай застыл, его взгляд прилип к ужасающей картине на шее Ллойда. Глубокий, врезавшийся в плоть след от ошейника, похожий на клеймо. И тот… укус. Чёткий, заживший, но от этого не менее чудовищный. Его собственное дыхание перехватило. — Что… это… — его голос был всего лишь выдохом, полным ужаса и непонимания. Он не мог даже договорить. Девочка, не поднимая глаз, торопливо обрабатывала рану, её пальцы слегка дрожали. — Это… он не всегда доволен, когда Ллойд… сопротивляется, — она проговорила, подбирая слова, будто идя по лезвию ножа. — Иногда… ему недостаточно просто цепи. Ллойд сидел, отвернувшись, его плечи были напряжены до дрожи. Он ненавидел эти моменты. Ненавидел, что они видят это. Ненавидел немой ужас в глазах Кая. — Не смотри, — прошипел он, голос сорванный и хриплый. — Всё уже зажило. — Зажило? — Кай не выдержал. Его рука сама потянулась, но он не посмел прикоснуться. Он сжал её в кулак, костяшки побелели. — Это… это же… Он что, зверь?! Последние слова сорвались с него на повышенных тонах, наполненные яростью и отвращением. Девочка вздрогнула и резко, почти по-матерински, шикнула на него: — Тише! Хочешь, чтобы кто-то услышал?! Она быстрым, практичным движением нанесла мазь на воспалённую кожу. Ллойд вздрогнул от прикосновения, но не отстранился. Казалось, он уже привык. — Он Оверлорд, — глухо произнесла она, отвечая на риторический вопрос Кая. — Для него мы все звери. А некоторые… — её взгляд скользнул по Ллойду, полный невысказанной боли, — просто любимые игрушки. Которые иногда ломаются. Она сняла старую, засохшую повязку с его предплечья, обнажив свежий, воспалённый шрам. Кай сглотнул, чувствуя, как по спине бегут мурашки. Его гнев сменился леденящим, беспомощным ужасом. Это было хуже, чем любая битва. Хуже, чем любое ранение. Он смотрел на эти шрамы, на эту боль, и понимал, что их молчаливое согласие на наказание было не просто предательством. Оно было соучастием в этом. Тем временем девочка дальше расспрашивала Ллойда. — Остальные синяки, есть, что кровоточит? И последний половой акт, как? Врачи осмотрели.? Кай резко отпрянул, словно его ударили током. Слова девочки, её откровенный шёпот, обрушились на него с такой чудовищной силой, что на мгновение мир сузился до звенящей пустоты. Его мозг отказывался воспринимать смысл. Половой акт? Осматривали врачи? Воздух вышел из его лёгких со свистом. Лицо побелело, а в глазах вспыхнула такая первобытная, слепая ярость, что девочка инстинктивно отшатнулась. — Что… — его голос был низким, звериным рычанием, исходящим из самой глубины груди. Он не смотрел на девочку. Его взгляд, полный немого ужаса и ярости, был прикован к Ллойду. Голос взвизгнул на фальцет. — Ллойд… Что она… Она… Да что это значит?! Ллойд не ответил. Он лишь закрыл глаза, словно надеясь, что земля поглотит его прямо сейчас. Его пальцы впились в край матраса так, что суставы побелели. Этот молчаливый стыд, эта попытка исчезнуть были красноречивее любых слов. — Кай, тихо! — снова резко прошипела девочка, бросая испуганный взгляд на дверь. Она закончила с шеей и теперь неуверенно тянулась к подолу его футболки. — Ллойд, давай, помоги… Надо проверить… — Не трогай его! — Кай взревел, уже не беспокоясь о тишине. Он рванулся вперёд, отбрасывая её руку. Не грубо, но с такой силой, что та едва удержалась на ногах. Он встал между ней и кроватью, заслоняя Ллойда собой, как щитом. Его тело тряслось от адреналина и невыносимой правды, которая медленно, как раскалённое железо, прожигала ему душу. Он смотрел на Ллойда, на своего лидера, своего брата, и видел не просто пленника. Он видел… жертву. В самом ужасном, самом унизительном смысле этого слова. — Он… Он делал это с тобой? — слова давили горло, выходя с трудом, каждый звук был окровавленным. — Ответь мне! Ллойд беззвучно зажмурился ещё сильнее. И с его губ сорвался едва слышный, раздавленный стон. Это был не ответ. Это было признание. И этого было достаточно. Кай отшатнулся. Его ярость исчезла, сменившись леденящим душу ужасом и тошнотой. Он схватился за спинку стула, чтобы не упасть. — Боже правый… — это был даже не шёпот, а хриплый выдох человека, получившего смертельную рану. — Мы… мы стояли и смотрели… Мы позволили… мы… Он не мог договорить. Его взгляд упал на свои собственные руки. Руки, которые бездействовали. Руки, которые были частью этого молчаливого одобрения. Он посмотрел на Ллойда, который сидел, сгорбившись, пытаясь стать меньше, невидимым, и мир перевернулся с ног на голову окончательно и бесповоротно. Это была уже не просто борьба. Это была война. И враг был куда чудовищнее, чем он мог себе представить. — Кай. Отойди. Или ты хочешь, чтобы у него пошло инфицирование ран? Такое уже было, но по приказу самого Лорда. — Что… — Просто сядь и помоги придерживать его. Слова девочки, как ушат ледяной воды, окатили Кая. «Инфицирование… уже было… по приказу Лорда». Его мозг отказывался складывать эти слова в осмысленную картину, но инстинкт уже подсказывал чудовищную правду. Это была не просто жестокость. Это был расчетливый, методичный садизм. Весь его гнев, вся ярость мгновенно ушли, оставив после себя леденящую, парализующую пустоту. Он чувствовал себя оглушённым, разбитым. Его ноги сами подкосились, и он тяжело опустился на стул, который только что держал, чтобы не упасть. Он не смотрел больше ни на кого. Его взгляд был прикован к трещине в каменном полу, но он не видел и её. Он видел только одно: образ Оверлорда, который не просто наказывал, а приказывал не лечить, обрекая на гниющую плоть и лихорадочный бред. Ради чего? Ради забавы? Ради полного контроля? — Держи его, — тихий, но твёрдый голос девочки вернул его к действительности. Она уже набрала на руки новой мази и смотрела на него, ожидая. Кай медленно, будто против своей воли, поднял голову. Его руки дрожали. Он посмотрел на Ллойда. Тот сидел, отвернувшись, плечи были напряжены до дрожи, но он уже не сопротивлялся. Было видно, что этот ритуал ему знаком до боли. — Ллойд… — имя сорвалось с губ Кая хриплым, чужим шёпотом. Он неловко, почти машинально, протянул руки. Одна легла на плечо Ллойда — холодное, напряжённое под тонкой тканью. Другая — на его предплечье, чувствуя под пальцами выступающие кости и жар воспалённой кожи. Ллойд вздрогнул от прикосновения и подавил стон, когда девочка начала накладывать мазь на рану на его спине. Кай почувствовал, как под его ладонью мышцы спины Ллойда резко дёргаются от боли. Кай сидел, не двигаясь, не в силах отвести глаз от свежих шрамов, синяков, следов, которые рассказывали куда более страшную историю, чем он мог вообразить. Каждое прикосновение девочки заставляло Ллойда вздрагивать, и Кай чувствовал это каждой клеткой своего тела. Он больше не говорил. Не мог. В горле стоял ком, горький и тяжёлый. Он просто сидел и держал. Держал, как мог. Пытаясь хоть как-то передать через это жалкое, неумелое прикосновение то, что не могли выразить слова: «Я здесь. Я не уйду. Прости. Прости. Прости». А в голове у него стучала только одна мысль, ясная и холодная, как лезвие ножа: «Он заплатит за это. Всей своей кровью. Он заплатит за всё». Кай молчал, но его аура… Его тихая ярость, которая оказывается была ощутима для чувствительного и сломленного Ллойда. Поэтому тихий шепот раздался как гром по среди ясного неба. — Кай. Умерь пыл. И это уже была не девочка, которая с радостью смотрела на вышедшее солнце. Это было от Ллойда. И он лучезарно улыбался, пока девчушка танцевала в вышедших лучах солнца. — Но… — Все хорошо, правда. Это были будто его первые осмысленные слова. Но это было ложью воплоти. Кай вздрогнул, услышав этот тон. Это был не сломленный шёпот, не голос, полный боли. Это был… голос Ллойда. Того самого Ллойда, который всегда пытался всех успокоить, всех обнадёжить, даже когда мир рушился. И эта улыбка… фальшивая, натянутая, но такая привычная, такая знакомая. Она ранила больнее, чем любой крик. Воздух застыл в лёгких Кая. Он видел, как девочка, забыв на мгновение обо всём, кружится в луче солнца, и это зрелище было одновременно самым прекрасным и самым жестоким, что он видел. Потому что это была лишь иллюзия. Хрупкий пузырь, окружённый тьмой. — Но… — попытался он возразить, его голос сорвался. Как можно говорить, что всё хорошо, когда на его спине поднимаются свежие шрамы? Когда в воздухе висит невысказанное чудовище? — Всё хорошо, правда, — повторил Ллойд, и его взгляд, на мгновение встретившийся с взглядом Кая, был пустым. В нём не было ни надежды, ни утешения. Только бесконечная, вымораживающая душу усталость и просьба. Молчи. Притворись. Пожалуйста, не заставляй меня говорить об этом. И Кай понял. Понял всё. Это была не ложь для него. Это была ложь ради него. Ради этой девочки, танцующей в солнечном луче. Ради того, чтобы хоть на минуту сохранить этот хрупкий мирок, где можно притвориться, что боль — это просто плохой сон. Он сглотнул ком, который подкатил к горлу. Его руки, всё ещё лежавшие на Ллойде, разжались. Он не мог сокрушить эту иллюзию. Не сейчас. Не здесь. — …Да, — выдавил он наконец, и это слово обожгло ему губы. — …Всё… хорошо. Он опустил голову, позволяя тени скрыть его лицо. Он больше не смотрел на Ллойда. Он не мог вынести этой улыбки. Вместо этого он смотрел на свои руки. Руки, которые только что держали товарища, пока его раны обрабатывали. Руки, которые бездействовали. И в тишине, нарушаемой лишь счастливым напеванием девочки, Кай дал себе новую клятву. Молчаливую и страшную. «Хорошо, — подумал он, и мысль была холодной и острой, как отточенный клинок. Пусть будет «всё хорошо». Прямо сейчас. Но это ненадолго. Я сделаю так, чтобы это стало правдой. Настоящей правдой. Или умру.». Он поднял взгляд и снова посмотрел на Ллойда. Тот уже не улыбался. Он просто сидел, глядя в стену, и в его глазах снова была лишь пустота. Но Кай уже не видел в этом поражения. Он видел тишину перед бурей. И он был готов стать этой бурей. Их молчание прервала та малышка. — Хэй, Ллойд! — девочка подошла прям вплотную, вставая около его ног и улыбнулась. Ллойд к удивлению шатена так же улыбнулся и даже взял ее за руки. Не будем забывать, что это пятилетний ребёнок. — Когда все будет хорошо? Сейчас опять наденем это и солнце зайдет… Мы и так слишком долго обрабатывали раны. А Ллойд только улыбнулся, тихо шепча: — Все скоро будет хорошо, вот увидишь, Мэл. Все будет хорошо и солнце будет каждый день. И он обнял девочку, поглаживая ее по голове. только вот… глаза были такие же пустые. Кай замер, наблюдая за этой сценой. Его сердце сжалось в комок от леденящей боли. Улыбка Ллойда, его нежные движения, утешающие слова… и это мёртвое, пустое выражение в его глазах, которое видел только Кай. Это был самый жуткий контраст, разрывающий душу на части. Девочка — Мэл — сильнее и крепче прижалась к нему, веря каждому слову. Она была всего лишь ребёнком, цепляющимся за надежду, которую ей бросали, как подачку. Кай не выдержал. Он отвернулся, сжав кулаки так, что ногти впились в ладони. Он чувствовал привкус крови на языке от сжатых зубов. Эта ложь, такая красивая и такая необходимая, была горче любой правды. Ллойд закончил обнимать Мэл и отпустил её. Его взгляд на мгновение встретился с взглядом Кая. В этих зелёных глазах не было ни утешения, ни надежды. Лишь бездонная усталость и тихое, безмолвное отчаяние. — Видишь? — словно говорил этот взгляд. — Вот что я должен делать. Вот кем я стал. Мэл, счастливая и успокоенная, побежала к столу, чтобы собрать бинты и мази. Ллойд медленно, с видимым усилием, поднял голову, глядя на уходящее солнце за окном. Его лицо было обращено к свету, но тень от решётки падала на него крестом. — Надо… — его голос снова стал тихим и прерывистым, лишённым той искусственной теплоты, что была секунду назад. — Надо надеть ошейник. Пока она не вернулась. Он потянулся к зловещему металлическому обручу, лежавшему на тумбочке. Его пальцы дрожали. Кай не думал. Он действовал инстинктивно. — Дай я, — его голос прозвучал хрипло, но твёрдо. Он перехватил ошейник, его пальцы сомкнулись на холодном металле. Он чувствовал его вес, его грубые края. Инструмент порабощения. Пытки. Он посмотрел на Ллойда. Тот закрыл глаза, подставляя шею, готовясь к привычному унижению, к возвращению в свою клетку. Его поза говорила о покорности, которая сводила Кая с ума. Кай медленно, почти что с благоговением, примерил ошейник. Но он не защёлкнул его. Он просто держал его, чувствуя, как ненависть раскалённой лавой течёт по его жилам. — Я сниму его, — прошептал он так тихо, что это было похоже на сотрясение воздуха, а не на звук. — Я обещаю тебе. Я сниму это навсегда. И он… он больше никогда к тебе не прикоснётся. Ллойд не ответил. Он даже не открыл глаз. Только губы его задрожали, и он глубже вжался в подушку. Но Кай видел. Видел единственную слезу, которая выкатилась из-под сомкнутых ресниц и скатилась по виску, теряясь в волосах. Этой слезы было достаточно. Это была клятва, понятная только им двоим. И тогда Кай аккуратно, стараясь не причинить ни малейшей боли, защёлкнул ошейник. Звук щелчка прозвучал как приговор. Солнце зашло. Комната погрузилась в сумерки. Надежда умерла. Но в груди Кая уже зрела новая — тёмная, обжигающая и беспощадная. Надежда-месть. Они просидели вдвоем целый час. Теперь Ллойд спрашивал, что они делали в плену Оверлорда. Как они боролись с ним. А они, ниндзя, действительно сначала пытались. Боролись. А потом стали все же выполнять мелкие поручения. И жители удивлялись. Все были удивлены. Кай рассказывал со слезами на глазах. Ллойд только кивал, понимающе. Как раньше. Тишина, тяжёлая и насыщенная возрвалась болью, была внезапно разорвана скрипом открывающейся двери. Ни стука, ни предупреждения. Просто он вошёл, как хозяин, которому не нужно стучаться в собственные владения. Оверлорд стоял на пороге, уткнувшись в экран телефона. Холодный синий свет подсвечивал его невозмутимое лицо, создавая жутковатый контраст с тёплым, закатным сумраком комнаты. Он не смотрел на них, полностью поглощённый информацией на дисплее. Кай застыл, как кролик перед удавом. Всё его тело мгновенно напряглось, животный ужас сковал мышцы. Он инстинктивно отпрянул от кровати, словно пойманный на месте преступления. Ллойд… Ллойд не вздрогнул. Не отпрянул. Его реакция была куда страшнее. Он… сжался. Плечи поднялись, подтянувшись к ушам, взгляд мгновенно потух, устремившись в пол. Всё его существо съёжилось, пытаясь стать меньше, незаметнее, нераздражающим. Это была не просто покорность. Это было полное, мгновенное самоуничтожение. — М? — Оверлорд наконец оторвался от телефона. Его взгляд скользнул по Каю с лёгкой насмешкой, будто тот был случайно залетевшим насекомым, а потом упал на Ллойда. В его глазах не было гнева. Лишь спокойное, привычное право собственности. — Что ж, Смит, спасибо, что проследил. Его голос был ровным, почти вежливым, и от этого — леденяще безразличным. Он благодарил, как благодарят слугу за поданный стакан воды. — А теперь, — он сделал ленивый жест рукой, даже не удостоив Кая прямым приказом уйти, — я бы хотел остаться с ним наедине. И тогда его взгляд окончательно остановился на Ллойде. И в нём что-то изменилось. Не появилось злости или жестокости. Появилось… ожидание. Терпеливое, уверенное, с лёгким оттенком скучающего любопытства. — Ллойд, — его голос стал тише, но приобрёл металлический, не терпящий возражений оттенок. — Сходи в душ. Он сделал небольшую, многозначительную паузу, давая этим словам просочиться в самое нутро, отозваться унизительным эхом. — Ночь будет долгой… Эти слова повисли в воздухе, тяжёлые, густые, наполненные невысказанными обещаниями. Они не угрожали. Они констатировали. Как прогноз погоды. Будет долгая, неприятная ночь. Шатен стоял, парализованный. Его разум кричал, протестовал, требовал что-то сделать, закричать, броситься. Но его тело отказывалось подчиняться. Его ноги были прикованы к полу ледяным страхом. Он мог только смотреть, как Ллойд, не говоря ни слова, не поднимая глаз, механически, как заводная кукла, сползает с кровати и, чуть пошатываясь, бредёт в сторону двери, ведущей в ванную. Его движения были лишены всякой воли, лишь послушное выполнение команды. Оверлорд с лёгкой усмешкой наблюдал за этим, затем его взгляд снова вернулся к Каю. — Ты свободен, Смит, — произнёс он, и в его тоне сквозила лёгкая скука, словно он уже забыл о его присутствии. — Не задерживайся. Это было все. Окончательное и бесповоротное. Приказ уйти и оставить Ллойда наедине с его судьбой. И Кай Смит, красный ниндзя, с сердцем, разрывающимся на части от стыда, ярости и бессилия, повернулся и вышел. Последнее, что он увидел, прежде чем дверь закрылась — это спина Ллойда, исчезающая в тёмном проёме ванной, и неподвижная, уверенная в своей власти фигура Оверлорда, достающего из кармана ключ, чтобы возможно запереть дверь.