Мой...хозяин?

Скрип закрывающейся двери прозвучал для Кая похоронным звоном. Он стоял в коридоре, прижавшись лбом к холодному камню стены, и его трясло. Не от страха. От бессилия. От этой липкой, всепоглощающей пустоты внутри, которая разрасталась с каждой минутой. Он слышал. Сквозь толстые стены, сквозь гул собственной крови в ушах, сквозь расстояние — он слышал, как за его спиной, в этой комнате, Оверлорд щелкнул пальцами. Негромко, привычно. И тишина, наступившая после, была страшнее любого крика. *** Шум воды в душе заполнял комнату ровным, монотонным гулом. Ллойд стоял под горячими струями, уперевшись ладонями в кафельную стену, и смотрел, как розовая вода уходит в слив. Его плечи мелко подрагивали. Не от холода. Он знал, что времени мало. Оверлорд не любил ждать. И эта «щедрость» — разрешение смыть с себя пот, кровь и чужие прикосновения — была лишь прелюдией. Он выключил воду. Тишина оглушила. Капли срывались с волос, падали на мокрый пол, отсчитывая секунды. Влажный воздух облепил кожу, когда он вышел. Полотенце было жестким, серым, пахло чужим домом. Он закутался в него, как в доспех, но доспех этот был сделан из бумаги. Оверлорд сидел в кресле у окна, спиной к нему, и смотрел на ночной город. Огоньки внизу, в Ниндзяго, горели тускло, подчиняясь законам комендантского часа. В руке он лениво крутил пульт от ошейника. — Подойди. Голос был ровным, почти ласковым. Ллойд подошел, а куда деваться… Босые ступни бесшумно ступали по холодному полу. Он остановился в шаге от кресла, опустив голову, позволяя мокрым прядям упасть на лицо, скрыть пустоту в глазах. — Мокрый, — констатировал Оверлорд, не оборачиваясь. — Простудишься. Он протянул руку назад, не глядя, жестом собственника, которому не нужно видеть, чтобы получить желаемое. Ллойд медленно, через не могу, вложил свою ладонь в его. Холодные пальцы сомкнулись вокруг запястья, и его дернули вперед, заставляя обогнуть кресло и опуститься на колени у ног хозяина. Оверлорд наконец посмотрел на него. Темные глаза скользнули по лицу, по мокрым волосам, по бледной коже, по ошейнику, который теперь, после душа, смотрелся особенно чужеродно. — Устал? — спросил он, и в этом вопросе не было участия. Только расчет. Ллойд не ответил. Он смотрел в пол. Оверлорд вздохнул, будто имел дело с капризным, непонятливым ребенком. — Я спрашиваю, устал ли ты, — повторил он, и в голосе прорезалась сталь. — Ответь. — Да, хозяин, — слова вышли сухими, шелестящими. — Я устал. — Да уж, был тогда тяжелый день, — согласился Оверлорд, и в его голосе послышались нотки сочувствия. Искусного, фальшивого, но оттого не менее опасного. — Ты упал. На глазах у всех. Мне пришлось тебя наказать. Ты понимаешь, почему? Ллойд молча кивнул. Пальцы Оверлорда тут же сжали его подбородок, заставляя поднять лицо. — Слова. Я хочу слышать твои слова. — Потому что я… опозорил вас, — голос Ллойда дрогнул. — Я был слаб. Недостоин. — Недостоин, — эхом повторил Оверлорд, и в его глазах мелькнуло удовлетворение. — Именно. Ты — мое отражение. Моя вещь. И ты не имеешь права быть слабым. Ты понимаешь это? — Да. — Хорошо. — Он отпустил его подбородок и откинулся на спинку кресла, позволяя себе расслабиться. — Тогда иди сюда. Искупи свою вину. Ллойд замер. Всего на секунду. Эту секундную заминку Оверлорд уловил — и наказал. Пульт в его руке коротко пискнул, и разряд тока пронзил шею. Не сильный, просто напоминание. Блондин вскрикнул, хватаясь за ошейник, и рухнул вперед, упираясь ладонями в подлокотники кресла по обе стороны от бедер Оверлорда. — Торопишься? — усмехнулся тот, откладывая пульт. — Я ценю рвение. Ллойд не ответил. Он смотрел на пряжку ремня, на темную ткань брюк, и его желудок сжимался в тугой, болезненный узел. Это было всегда самым трудным. Не боль. А это. Это ощущение, что он переступает черту, за которой уже не останется ничего человеческого. — Ну же, — поторопил Оверлорд. Его пальцы легли на затылок Ллойда, поглаживая влажные волосы. Почти ласково. — Я жду. Ллойд медленно, с дрожью, которая сотрясала все его тело, потянулся к пряжке. Его пальцы, неуклюжие и холодные, справились не сразу. Оверлорд терпеливо ждал, не помогая. Наслаждаясь. Когда металл звякнул, сдаваясь, Ллойд Г. замер. Он чувствовал, как под его пальцами натягивается ткань, чувствовал жар чужого тела, чувствовал, как внутри него самого что-то с громким, болезненным треском разрывается окончательно. И в этой тишине, в этом вакууме, где не было никого, кроме них двоих, он услышал свой собственный голос. Тихий, сломанный, почти не узнаваемый. — Пожалуйста… Оверлорд замер. Его пальцы в волосах Ллойда сжались сильнее. — Что? — переспросил он. — Я не расслышал. — Пожалуйста… — повторил Ллойд, и это слово, вырванное из самой глубины его истерзанной души, прозвучало как мольба. Как молитва, обращенная к пустоте. — Не сегодня… Я не могу… Я… Он не договорил. Потому что Оверлорд дернул его за волосы, заставляя запрокинуть голову. Их взгляды встретились. В глазах блондина стояли слезы, готовые пролиться. В глазах Тьмы — холодное, расчетливое любопытство. — Ты просишь меня о милости? — спросил Оверлорд, и его голос был тих, почти задумчив. — Ты, моя вещь, просишь меня о чем-то? Ллойд сглотнул. Слеза сорвалась с ресниц и покатилась по щеке. — Да, — прошептал он. — Пожалуйста, хозяин… Оверлорд смотрел на него долго, очень долго. Изучал. Взвешивал. А потом, медленно, почти нежно, он провел большим пальцем по его щеке, стирая влажный след. — Какой же ты… — выдохнул он, и в его голосе послышалось что-то странное. Не жалость. Не сострадание. Что-то другое. — Какой же ты красивый, когда плачешь. Он отпустил его волосы. Откинулся на спинку кресла и закрыл глаза. — Сегодня, — произнес он после долгой паузы, — хорошо, я, пожалуй, удовлетворюсь просто… Твоим обществом. Ллойд не шевелился. Он не верил. Он ждал подвоха, насмешки, удара. Но Оверлорд молчал. И тогда, медленно, не смея верить в эту крошечную, невероятную победу, Ллойд опустил голову ему на колени. Просто положил, щекой на ткань брюк, и замер. Пальцы Оверлорда снова зарылись в его волосы. Теперь — не дергая, не сжимая. Просто перебирая пряди. Расчесывая. — Спи, — сказал он. И в его голосе не было тепла. Не было ласки. Но не было и жестокости. — У тебя завтра долгий день. Ллойд не ответил. Он просто лежал, чувствуя, как медленно, очень медленно, напряжение уходит из его измученного тела. И в этой тишине, под тяжелой рукой своего палача, он позволил себе провалиться в темноту. Без снов. Без боли. Без надежды. Только усталость. Только пустота. И странное, болезненное облегчение. *** Шатен толкнул дверь в свою комнату. Воздух здесь был густым и спёртым, пропитанным немой тревогой. Все были здесь. Коул сидел на подоконнике, вжавшись в стену, его обычно невозмутимое лицо было искажено напряжением. Джей сидел на кровати, обхватив голову руками, а Зейн стоял по стойке «смирно» у двери, его взгляд был пустым, как у отключённого андроида. Даже Ния сидела бледная и испуганная. Их глаза, полные немого вопроса, уставились на него. Вопроса, на который он не хотел отвечать. Вопроса, ответ на который был хуже любой битвы. — Что там было? — голос Коула прозвучал хрипло, нарушая тяжёлую тишину. Это был не просто вопрос. Это был стон, полный предчувствия беды. Смит остановился посреди комнаты, не в силах выдержать их взгляды. Он смотрел в пол, видя перед собой не дерево, а пустые, мёртвые глаза Ллойда и самодовольную усмешку Оверлорда. Его взгляд скользнул по лицам, задерживаясь на Гармадоне, который сидел в углу, сгорбившись, его лицо было скрыто тенью. И в этот момент что-то в Кае щёлкнуло. Он не мог. Он не мог говорить об этом при нём. Не сейчас. Не после того, что он услышал. — Выйди, — голос Кая прозвучал чужим, низким и безжизненным, но в нём слышалась стальная, не терпящая возражений нота. Он смотрел прямо на Гармадона. Все замерли. Гармадон медленно поднял голову. Его единственный глаз блеснул в полумраке недоумением и обидой. — Я… — он, отец Ллойда, начал. — Выйди! — это уже был не приказ, а сдавленный крик, полный такой яростной, неприкрытой агонии, что все вздрогнули. Кай трясся всем телом, сжимая кулаки и немного трясясь. — Пожалуйста… Просто… выйди. Это не для твоих ушей. Не сейчас. Он не мог винить отца Ллойда. Но он не мог и делить с ним эту чудовищную правду. Не ту, что на поверхности. А ту, что скрывалась за словами «сходи в душ». Гармадон замер на мгновение, глядя на искажённое болью лицо Кая. И в его взгляде что-то дрогнуло. Не гнев, а понимание. Глубокое, горькое понимание того, что этот парнишка пытается оградить его от чего-то слишком ужасного. Медленно, с трудом поднявшись, он, не говоря ни слова, вышел из комнаты. Дверь закрылась за ним с тихим щелчком. В комнате воцарилась гробовая тишина. Все смотрели на Кая, ожидая, затаив дыхание. Кай обвёл их взглядом, ища сил. Его губы задрожали. — Он… — голос сорвался. И сглотнул ком, подступивший к горлу, и начал снова, тихо, с надрывом. — Он не просто мучает его. Он… он пользуется им. Как… как вещью. Он не смотрел ни на кого, уставившись в одну точку на стене, видя перед собой не её, а образ Ллойда, съёживающегося от приказа сходить в душ. — Оверлорд пришёл… и сказал… что ночь будет долгой… — Кай закрыл глаза, пытаясь вытереть ладонью лицо, но рука дрожала слишком сильно. — А Ллойд… он даже не спорил. Он просто… повиновался. Как будто это… обычное дело. Последние слова повисли в воздухе, тяжёлые и ядовитые. Никто не сказал ни слова. Ния прикрыла рот рукой, её глаза наполнились слезами ужаса. Коул резко отвернулся к окну, но видели, как сжались его плечи. Джей тихо, безнадёжно выругался. И в этой тишине, нарушаемой лишь прерывистым дыханием Кая, окончательно рухнула последняя иллюзия. Они понимали теперь всё. Цену его покорности. Цену его выживания. Их молчание было красноречивее любых криков. Это было молчание людей, осознавших, что их товарищ находится в аду, по сравнению с которым сама смерть могла бы показаться милосердием. — И понимаете… Это из-за нас. Мне одна служанка рассказала, что это все из-за нас. Ллойд сдался еще тогда, на летающем вертолете в виде ворона из-за того, что над моей сестрой потешались. Помните? — Да… Точно… Самая первая темница. После которой нас отправили сюда. Повисло молчание. Разрезал его опять Кай, рассказывая то, что узнал. — Оказывается у Ллойда бывают такие периоды полного послушания Оверлорду. А бывает, когда он делает все возможное, чтобы сбежать. Один раз, ему удалось. Он и вправду сбежал и прятался два дня. Но начался период послушания. Он просто не мог функционировать без Оверлорда. Он для него, как наркотик. Слова повисли в воздухе, густые и удушающие, как ядовитый газ. Они складывались в картину такой чудовищной зависимости и манипуляции, что разум отказывался это принимать. — Наркотик… — Ния прошептала, и в её голосе звучало неподдельное отвращение, смешанное с леденящим ужасом. Она смотрела на свои руки, словно вспоминая ту первую темницу, тот момент, ради которого Ллойд добровольно надел на себя эти цепи. Коул медленно сполз с подоконника. Его лицо, обычно такое невозмутимое, было искажено внутренней борьбой. — Два дня… — он проговорил, словно примеряя на себя эту пытку — свободу, которая длится всего лишь сорок восемь часов, прежде чем сломленная психика потребует вернуться к мучителю. — Он прятался… и знал, что его найдут. И что будет потом. — Служанка сказала… — Кай говорил монотонно, уставившись в одну точку, — что после того побега его не наказывали. Во всяком случае, не физически. Оверлорд… просто ждал. Он знал. Он просто ждал, пока Ллойд сам не вернётся. Или пока… тот «послушный» режим не включится снова. Зейн, молчавший до этого, наконец пошевелился. Его голос прозвучал с непривычной, механистической жёсткостью: — Это классическая модель травматической связи. «Стокгольмский синдром», усиленный до абсолюта с помощью магии, промывания мозгов и целенаправленного уничтожения воли. Оверлорд не просто мучитель. Он — центр его вселенной. Источник и боли, и… — ниндройд замялся. — псевдобезопасности. Джей резко вскочил и, не сдержавшись, со всей силы ударил кулаком по стене. Глухой удар эхом разнёсся по комнате. — Так что, выходит, мы даже если вытащим его, он… он сам захочет вернуться? — в его голосе звучало отчаяние. — Это же… это безнадёжно! — Нет! — голос Кая прозвучал резко, с внезапной силой. Он поднял голову, и в его глазах, наконец, вспыхнул не просто ужас, а ярость. Чистая, неконтролируемая ярость. — Не безнадёжно. Это значит, что мы должны забрать его не только отсюда. Мы должны… вырезать из него эту дрянь. Выжечь калёным железом. Мы должны разорвать эту связь. Любой ценой. Он обвёл их взглядом, и его выражение было пугающим. — И мы начнём с того, — он понизил голос до опасного шёпота, — что найдём эту девочку. Мэл. Она знает больше, чем говорит. Она его единственная ниточка к реальности здесь. И она… — он замолчал, вспоминая её танцующей в луче света, — она верит в его «скоро всё будет хорошо». Мы должны сделать так, чтобы эта вера не была напрасной. Он посмотрел на дверь, за которой остался Гармадон, и на лица своих друзей, искажённые болью и гневом. — Больше никаких «мелких поручений». Больше никакого послушания. — Его голос стал твёрдым, как сталь. — Теперь это война. Не за территорию. Не за артефакты. За его разум. И мы её выиграем. В комнате повисла тишина, но теперь она была другой. Не безнадёжной, а заряженной решимостью. Страшной, пугающей, но неизбежной. И где-то в глубине коридора, прижавшись ухом к двери, Гармадон слушал обрывки фраз. Он не слышал всех деталей, но слышал достаточно. Достаточно, чтобы его собственное сердце, уже не раз битое, сжалось от новой, невыразимой боли и ярости за сына. И его кулаки сжались так же твердо, как у Кая. *** Утро началось не с рассвета. Серое, свинцовое небо за окном даже не пыталось притворяться, что где-то там, за тучами, еще существует солнце. Ллойд открыл глаза и долго смотрел в потолок, собирая себя по частям. Рука, лежавшая на его голове, исчезла. Кресло у окна было пустым. Он сел. Тело ломило, но не так, как обычно. Не было той опустошающей боли, к которой он привык. Только странная, непривычная легкость в груди, которую он боялся называть облегчением. Ошейник был на месте. Холодный, тяжелый, привычный. Ллойд коснулся его пальцами, провел по гладкой поверхности, и впервые за долгое время не почувствовал тошноты. Он не знал, что это значит. Он боялся думать об этом. В дверь тихо постучали. Три коротких удара, условный знак. — Войди, — его голос был хриплым, чужим. Мэл проскользнула в комнату, как тень. В руках у нее был поднос с завтраком — простая каша, стакан воды, кусочек хлеба. Она поставила его на тумбочку и, не говоря ни слова, привычным движением потянулась к замку ошейника. — Не надо, — остановил ее Ллойд. — Не сегодня. Девочка замерла, удивленно вскинув брови. — Но солнце… — Я знаю, — он мягко улыбнулся. — Просто… не сегодня. Мэл помолчала, изучая его лицо своими взрослыми, недетскими глазами. Потом кивнула. — Хорошо. — Она придвинула поднос ближе. — Ешь. Вчера ты почти ничего не съел. Ллойд послушно взял ложку. Каша была безвкусной, пресной, но он заставлял себя глотать, потому что Мэл смотрела на него с той упрямой заботой, которая не принимала возражений. — Тебе сегодня лучше? — спросила она, присаживаясь на край кровати. Ллойд подумал. — Да, — ответил он. — Наверное. Мэл кивнула, удовлетворенная ответом. — Лорд уехал рано утром, — сообщила она будничным тоном. — Сказал, вернется к вечеру. Вам велено отдыхать. Ллойд замер с ложкой у рта. — Он… сказал, чтобы я отдыхал? — Да. И чтобы вас никто не беспокоил. — Мэл помолчала. — Он был… странный сегодня. Задумчивый. Ллойд опустил ложку. Он не знал, что делать с этой информацией. Не знал, как ее интерпретировать. Не знал, верить ли ей. — Понятно, — сказал он наконец. Они сидели в тишине. За окном шел серый, бесконечный снег. Ллойд смотрел на него и думал, что, возможно, это и есть его жизнь теперь. Бесконечное ожидание. Бесконечная зима. Но внутри, в самой глубине его истерзанной души, что-то дрогнуло. Что-то, напоминающее о том, что когда-то, очень давно, он верил в весну. И, возможно, эта вера — единственное, что у него осталось. *** Вечером Оверлорд вернулся. Ллойд слышал его шаги в коридоре, слышал, как он отдает приказы страже, как его голос, ровный и спокойный, разносится эхом по каменным стенам. Он сидел на кровати, выпрямив спину, опустив голову, готовый. Всё его тело напряглось в ожидании неизбежного. Дверь открылась. Оверлорд вошел, стряхивая снег с плеч. Его взгляд скользнул по Ллойду, и в нем не было ни вчерашней задумчивости, ни привычной жестокости. Только усталость. — Не вставай, — бросил он, заметив, что Ллойд дернулся. — Я устал. Боже, как я устал… Он прошел к креслу, тяжело опустился в него и закрыл глаза. Тишина тянулась бесконечно долго. Ллойд не шевелился, боясь нарушить ее, боясь спровоцировать то, что неизбежно должно было случиться. Но ничего не происходило. — Ты ел? — спросил вдруг Оверлорд, не открывая глаз. Ллойд моргнул, перерабатывая такой лёгкий вопрос. — Да, хозяин. — Много? — Достаточно. — Хорошо. Снова тишина. Снег бился в стекло. Оверлорд сидел неподвижно, и его лицо в тусклом свете казалось не злым, не жестоким, а просто… уставшим. Человеческим. Ллойд смотрел на него и чувствовал, как внутри закипает что-то горькое и непонятное. Ненависть? Жалость? Или та самая болезненная привязанность, которую Зейн назвал синдромом жертвы? Он не знал. — Иди сюда, — сказал Оверлорд, не меняя позы. Ллойд поднялся и подошел. Остановился рядом с креслом, ожидая приказа. Вчерашняя странная милость не могла повториться. Он знал это. Он был готов. — Сядь на пол, — Оверлорд открыл глаза и посмотрел на него. — Не на колени. Просто сядь. Ллойд сел. Холодный пол обжег сквозь тонкую ткань шорт. Оверлорд снова закрыл глаза. Его рука, тяжелая и горячая, легла Ллойду на макушку. Не дергая, не сжимая. Просто… лежала. — Сегодня был тяжелый день, — сказал Оверлорд. — Эти мастера стихий… такие упрямые. Пришлось напоминать им, кто теперь хозяин в Ниндзяго. Ллойд молчал. Он не знал, что говорить. Не знал, хочет ли он вообще что-то говорить. — Ты слушаешь? — спросил Оверлорд. — Да, хозяин. — Мне не нужен твой ответ. Мне нужно, чтобы ты слушал. И Ллойд слушал. Слушал, как Оверлорд говорит о своих планах, о проблемах, о мелких и крупных неприятностях, которые сопровождают управление захваченным городом. Он говорил долго, монотонно, иногда сбиваясь и замолкая, иногда срываясь на раздраженные ноты. А Ллойд сидел у его ног, чувствуя тяжесть чужой ладони на своей голове, и пытался понять, когда именно его жизнь превратилась в эту странную, извращенную пародию на близость. Он не нашел ответа. Ночь снова была долгой. Но в этот раз — тихой. Без криков. Без слез. Без приказов, от которых хочется умереть. Просто двое в комнате. Палач и жертва. Хозяин и вещь. И тишина, которая не приносила облегчения, но хотя бы не убивала. Как вдруг решился спросить. Ни с того, ни с сего. Любопытство промелькнуло в глазах. — Вы… Ведёте соцсети? Оверлорд замер. Его пальцы, все еще перебирающие светлые волосы, на мгновение остановились. А затем он издал звук — не то смешок, не то вздох, полный такого неподдельного, почти человеческого удивления, что Ллойд рискнул приоткрыть один глаз. — Соцсети, — повторил Оверлорд, и в его голосе не было насмешки. Только странное, веселое изумление. — Ты спрашиваешь меня о соцсетях. Ллойд зажмурился сильнее. Щеки горели. Он чувствовал себя ребенком, который ляпнул глупость при взрослых, и теперь не знает, куда провалиться. — Просто… вы говорили про Го-Го… в машине… — пробормотал он в колено, надеясь, что его не слышно. — Я подумал… — Ты подумал, — перебил Оверлорд, и в его тоне прорезалось что-то новое. Не раздражение. Любопытство. — Ты подумал, что я, Великий Оверлорд, Повелитель Тьмы, Завоеватель Ниндзяго, сижу и листаю ленту, как обычный смертный? Ллойд промолчал. Потому что да, именно это он и подумал. И эта картинка — Оверлорд с телефоном в руках, хмурящийся на неудачный ракурс или ставящий лайки — была настолько абсурдной и одновременно настолько… человеческой, что она застряла у него в голове и не отпускала. — Да, Ллойд, — фыркнул Оверлорд и его плечи беззвучно затряслись. — я веду соцсети. Мне нравится в них сидеть. Все же, человечество не безнадёжно. — Покажи, — а блондин выдохнул, прежде чем успел себя остановить. Тишина. Ллойд замер, ожидая удара, разряда, гнева. Но ничего не последовало. А потом — шорох ткани, тихий шелест, и перед его лицом возник холодящий пальцы экран. — Вот, — голос Оверлорда звучал странно. Смущенно? Ллойд не мог поверить своим ушам. — Только не говори, что это смешно. Ллойд открыл глаза. На экране был аккаунт. Без имени, без аватарки — просто черный квадрат. Но в ленте… в ленте были они. Фото. Много фото. Ллойд в машине, прижавшийся к стеклу. Ллойд, спящий на коленях Оверлорда. Ллойд с мокрыми волосами после душа. Ллойд, сидящий у его ног — отсюда, сверху, виден только светлый затылок и ошейник. Подписи? Ни одной. Только даты. И тысячи лайков. — Люди думают, это эстетика, — голос Оверлорда был ровным, но Ллойд уловил в нем ту самую нотку — гордости? собственничества? — Пишут в комментариях: «какой красивый мальчик», «кто автор», «это постановка или реальность». — И что вы отвечаете? — голос Ллойда был тихим, почти неслышным. — Ничего. Пусть гадают. Палец Оверлорда лениво листал ленту. Вот Ллойд в той белой рубашке, с маской на лице, смотрит в окно автомобиля. Вот его руки — тонкие, бледные, с выступающими венами, лежат на коленях. Вот профиль, освещенный закатом. — Это красиво, — прошептал Ллойд, не думая. — Я знаю. Оверлорд убрал телефон. Его пальцы снова легли на затылок Ллойда, притягивая ближе. — Только не думай, что это делает тебя особенным, — сказал он, но в его голосе не было прежней жестокости. Скорее привычная, автоматическая защита. — Ты просто хорошо выглядишь в кадре. И точка. — Да, хозяин, — послушно ответил Ллойд. Но про себя он улыбнулся. Потому что Оверлорд не удалил аккаунт. Потому что он выкладывал их снова и снова. Потому что тысячи людей видели то, что видел он — странную, невозможную близость палача и жертвы. И никто из них не знал правды. Но блондин знал. И в этот момент, сидя у ног своего мучителя, глядя на мерцающий экран с их общими фотографиями, он чувствовал нечто, чего не мог объяснить. Не гордость. Не стыд. Принадлежность. Он был его. Задокументировано. Засвидетельствовано. Подтверждено тысячами незнакомцев. И эта мысль, безумная и невозможная, вдруг перестала быть невыносимой. — Хозяин, — прошептал он. — М? — Спасибо. Оверлорд не ответил. Но его пальцы в волосах Ллойда стали медленнее, мягче. И снег за окном, казалось, на миг перестал падать. Тишина. Экран погас. Ночь продолжалась. Все бы ничего. Но блондин резко вздрогнул. Он почувствовал это раньше, чем осознал — жар, разливающийся где-то внизу живота, липкий и настойчивый. Ллойд замер, боясь дышать, боясь пошевелиться, боясь, что Овер заметит. Прочитает эту грязную, невозможную тайну по дрожи его ресниц, по сбившемуся дыханию, по тому, как пальцы непроизвольно вцепились в ткань чужих брюк. Что с ним не так? Он ненавидит его. Он должен ненавидеть его. Каждое прикосновение — пытка, каждое слово — яд, каждый взгляд — напоминание о том, кем он стал, во что превратился. Так почему? Почему сейчас, когда в воздухе висит этот странный, почти мирный вечер, когда Оверлорд устал и не требует, не приказывает, не берет силой — почему именно сейчас Ллойд хочет? Это отвратительно. Это предательство. Это окончательная, бесповоротная смерть всего, что в нем еще оставалось от прежнего Ллойда — гордого, сильного, непокорного. Он скулит. Тихий, сдавленный звук, который вырывается помимо воли, и тут же закусывает губу до крови, пытаясь затолкать этот позор обратно в глотку. — Что? — голос Оверлорда над головой становится внимательным, даже удивленным, испуганным. Необычно. Рука в его волосах замирает. — Что такое? Ллойд мотает головой. Нет, ничего, ничего, просто устал, просто показалось, просто… Пальцы сжимаются на его затылке, заставляя поднять лицо. Темные глаза впиваются в него, сканируют, читают. И Ллойд чувствует, как краснеет — не щеками, всем телом, каждой клеткой, выставленной напоказ под этим немигающим взглядом. — О, — выдыхает Оверлорд. Это не насмешка. Не торжество. Это открытие. Изумление. Как будто он нашел в старой, изученной вдоль и поперек книге страницу, которую никогда раньше не замечал. — Ты хочешь, — говорит он, и это не вопрос. Это констатация факта. И от этого еще ужаснее и страшнее. — Сейчас. Меня. Ллойд не может ответить. Он просто сидит, парализованный собственным позором, и смотрит в черные глаза своего палача, ожидая приговора. — Интересно, — голос Оверлорда низкий, тягучий, бархатный. — Очень интересно. Его большой палец проводит по скуле Ллойда, стирая кровь с разбитой губы. Медленно. Почти нежно. — И что же мне с тобой делать? Ллойд сглатывает. Его сердце колотится где-то в горле. — Я… — шепчет он. — Я не знаю. — Знаешь, — возражает Оверлорд. — Ты просто боишься это сказать. Ллойд молчит. Его трясет — мелко, непрерывно, как в лихорадке. — Скажи, — приказывает Оверлорд, и в его голосе нет стали. Есть обещание. — Скажи, чего ты хочешь. И я, возможно, дам тебе это. Воздух в комнате становится густым, как патока. Ллойд смотрит в эти глаза — бездонные, пугающие, единственные, которые он видел так близко последние месяцы, — и чувствует, как последние барьеры внутри него рушатся. — Вас, — выдыхает он. — Я хочу… вас. Слово повисает в тишине. Тяжелое. Окончательное. Оверлорд смотрит на него долго, очень долго. А потом медленно, с хищной грацией, наклоняется ближе. — Ну наконец-то, — шепчет он, касаясь губами его виска. — Ты перестал врать сам себе. Ллойд закрывает глаза. И позволяет себе утонуть. — Поцелуй меня, Ллойд. Зеленоглазый смотрит в эти темные глаза и чувствует, как время останавливается. Между ними нет расстояния — он чувствует тепло чужого тела, слышит ровное дыхание, видит, как расширяются зрачки Оверлорда в предвкушении. Простой приказ. Три слова. А он не может пошевелиться. Не потому что боится. Не потому что противится. А потому что это — не пытка. Не наказание. Не унижение. Это просьба, замаскированная под приказ, и Ллойд вдруг осознает, что Оверлорд ждет. Не требует. Ждет.

И это меняет всё.

Он медленно, очень медленно, приподнимается на цыпочки. Его пальцы находят плечи Оверлорда — не для опоры, а для того, чтобы коснуться. Просто коснуться. Ткань пиджака под пальцами, тепло живой кожи, мурашки, бегущие по собственным рукам. Он замирает в миллиметре от чужих губ. Дышит тем же воздухом. Смотрит в зрачки, которые сейчас — просто черные, без фиолетовой вспышки власти, без холодного расчета. — Хозяин… — шепчет он, и это слово впервые звучит не как клеймо, а как… Он не успевает додумать. Оверлорд закрывает расстояние сам. Поцелуй медленный. Не требовательный, не собственнический. Губы мягко касаются губ, и Ллойд забывает, как дышать. Это не похоже ни на один их поцелуй прежде. Здесь нет борьбы, нет принуждения, нет боли. Есть только это. Ллойд отвечает. Робко, неуверенно, словно пробуя на вкус что-то запретное, но невероятно желанное. Его пальцы сжимают ткань на плечах, притягивая ближе, и он чувствует, как рука Оверлорда ложится ему на поясницу, прижимая к себе. Когда они отрываются друг от друга, Ллойд тяжело дышит. Его щеки горят, глаза блестят, губы припухли и блестят влагой. Оверлорд смотрит на него и не улыбается. Не насмехается. Просто смотрит — так, будто видит впервые. — Еще, — говорит он. И это снова приказ. Но Ллойд слышит в нем то, чего не слышал раньше. Просьбу. Он тянется снова. Снег за окном падает все так же монотонно, серая пелена неба не рассеивается, ошейник на шее холодит кожу — но Ллойду вдруг становится тепло. Впервые за долгое время. Тепло. Но... Это неправильно. Мысль приходит откуда-то издалека, глухая и почти неразличимая, как эхо в горах. Ллойд слышит её, но не может за неё уцепиться — пальцы скользят, срываются, и он проваливается в тепло чужих рук, в жар чужого рта, в этот медленный, тягучий поцелуй, от которого подкашиваются колени. Оверлорд двигает его к кровати, не отрываясь от губ. Шаг. Ещё шаг. Толчок — и Ллойд чувствует спиной край матраса, теряет равновесие и падает, увлекая Оверлорда за собой. Он сверху. Тяжелый, горячий, нависает, опираясь на локти по обе стороны от головы Ллойда. И смотрит. Изучает. — Нравится? — голос низкий, с хрипотцой. Ллойд должен соврать. Должен отвернуться, закрыться, спрятать этот позорный румянец, эту предательскую дрожь. Он должен. — Да, — шепчет он. И видит, как в темных глазах вспыхивает что-то — не фиолетовое, не властное. Живое. Оверлорд не смеется. Не торжествует. Он медленно, почти бережно проводит ладонью по плечу Ллойда, вниз по руке, переплетает их пальцы. Прижимает его запястье к подушке — не больно, просто удерживая. — Не прячься, — говорит он. — Сегодня не прячься. Ллойд сглатывает. Его сердце бьется где-то в горле. — Я не… — Тсс. Губы Оверлорда касаются его виска. Щеки. Угла губ. Легко, почти невесомо, словно он пробует Ллойда на вкус маленькими, скупыми глотками. — Ты пахнешь… — он замолкает, утыкаясь носом в яремную ямку, прямо над ошейником. — Не знаю. Как дом. Ллойд закрывает глаза. Это неправильно. Это предательство всего, во что он верил. Но руки уже сами тянутся к волосам Оверлорда, зарываются в темные пряди, притягивают ближе. Тело выгибается навстречу, ищет, просит. Он никогда раньше не просил. — Пожалуйста, — срывается с губ. — Пожалуйста, хозяин… — Что? — шепчет Оверлорд, и его дыхание обжигает ключицу. — Скажи. Ллойд кусает губу. Слезы жгут глаза — от стыда, от желания, от невозможности остановить то, что уже несется под откос. — Еще, — выдыхает он. — Хочу еще. Оверлорд замирает. На секунду — бесконечную, невыносимую — в комнате нет ничего, кроме тишины и их прерывистого дыхания. А потом он улыбается. Не хищно, не насмешливо. Как-то иначе. — Хорошо, — говорит он. — Получишь. И наклоняется ниже. Снег за окном падает. А Ллойду вдруг все равно, что это зима. Он тихо выгибается, смотрит, ему хочется снять барьеры не только с себя, но и с этого темного лорда. До дрожи в руках хочется. Рубашка. Ему нужно расстегнуть рубашку. Ллойд тянется дрожащими пальцами к пуговицам и — замирает. Они слишком маленькие. Или пальцы слишком не слушаются. Или он просто… не знает, с чего начать. Пуговица у ворота. Белая. Перламутровая. Она поблескивает в сумрачном свете, насмехается над ним. Ллойд сглатывает, пытается подцепить её непослушными ногтями, но пальцы соскальзывают, и он чувствует, как жар заливает щеки. Он не умеет. Он никогда… раньше он никогда не делал этого сам. Обычно Оверлорд просто срывал одежду, разрезал, рвал — быстро, нетерпеливо, не оставляя времени на стеснение. А сейчас Ллойд лежит на кровати, наполовину придавленный тяжелым телом своего хозяина, и пытается расстегнуть его чертову рубашку. И не может. — Мелкий, — голос Оверлорда звучит странно. Не раздраженно. Не насмешливо. Как-то… хрипло. — Ты чего застыл? Ллойд молчит. Он смотрит на свои руки — красные, дрожащие, бесполезные, — и ему хочется провалиться сквозь матрас, сквозь пол, сквозь землю, в самое ядро Ниндзяго. — Я… — шепчет он. — У меня не получается. Пауза. Оверлорд смотрит на него сверху вниз, и его лицо — Ллойд не понимает этого выражения. Не насмешка. Не раздражение. Что-то другое, чему у него нет названия. — Ты красный, — говорит Оверлорд. — Нет. — Весь. Даже уши. Ллойд зажмуривается. Ему четырнадцать. Ему было четырнадцать, когда он выпил тот чай, и тело вытянулось, а лицо заострилось, но внутри — внутри он так и остался мальчишкой, который понятия не имеет, как раздевать мужчину. Который смотрел на старших ниндзя и думал, что когда-нибудь тоже будет крутым, взрослым, уверенным. Он не уверен. Ни капли. — Посмотри на меня. Голос Оверлорда тихий. Не приказ — просьба? Ллойд не знает. Он открывает глаза. — Ты никогда не делал этого, — говорит Оверлорд. Не спрашивает. Утверждает. Ллойд мотает головой. Молча. Стыдливо. — Тогда с чего ты решил начать сегодня? Вопрос. Просто вопрос. Без подтекста, без ловушки. Ллойд смотрит в эти темные глаза и не находит в них насмешки. Только странное, тяжелое внимание. — Я… — он сглатывает. — Я хочу. Сам. Не потому что вы приказали. А потому что я… Он замолкает. Слов нет. Мысли разбегаются, как тараканы. Брюнет смотрит на него долго, очень долго. А потом берет его руки в свои. — Смотри, — говорит он. — Вот так. Он вкладывает пальцы Ллойда в пуговицу — первую, у ворота — и медленно, терпеливо проталкивает её сквозь петлю. Раз. Два. Три. Ллойд смотрит, как двигаются его собственные пальцы под чужими, и чувствует, как внутри разливается что-то теплое и совершенно неуместное. — Дальше, — говорит Оверлорд, отпуская его руки. — Сам. Ллойд переводит дыхание. Тянется к следующей пуговице. Пальцы все еще дрожат, но теперь — чуть меньше. Он расстегивает рубашку. Медленно, неуклюже, но сам. Совсем сам. Оверлорд смотрит на него, не отрываясь, и молчит. И в этом молчании нет ни слова о том, что это займет вечность. Нет приказа «быстрее». Нет насмешки над его неуклюжестью. Просто — ждет. Ллойд расстегивает последнюю пуговицу и поднимает глаза. — Я… справился, — шепчет он. — Справился, — эхом отзывается Оверлорд. И наклоняется, чтобы поцеловать его снова. Медленно. Терпеливо. Так, как будто у них есть время. Как будто Ллойд не сломанная игрушка, а что-то другое. Как будто это не просто очередная ночь. Но Оверлорд уже сам начинает его целовать, губы проходятся по шее. А у Ллойда мурашки поднимаются с пят до головы. И. Звук вырывается прежде, чем Ллойд успевает его поймать, задушить в горле, спрятать глубоко внутри, где он прячет всё, что делает его уязвимым. Слишком громко. Слишком откровенно. Слишком. Он зажимает рот ладонью, глаза расширяются от ужаса, щеки пылают так, что кажется — кожа сейчас вспыхнет. Он не хотел. Он не должен был. Это нельзя. Нельзя получать удовольствие от этого. Нельзя хотеть. Нельзя показывать. Оверлорд замирает. Смотрит на него — на ладонь, прижатую ко рту, на панику в зеленых глазах, на этот отчаянный, детский жест отрицания собственного тела. Медленно, очень медленно, он берет Ллойда за запястье. — Убери. Голос низкий. Не приказ — почти шепот. Ллойд мотает головой, жмурится, пытается спрятаться, исчезнуть. — Ллойд. Имя. Просто имя. Без «хозяин», без «вещь», без титулов. Ллойд открывает глаза. — Убери руку, — говорит Оверлорд. — Я хочу слышать тебя. Это ломает что-то внутри. Мальчик убирает ладонь. Его губы припухшие, влажные, приоткрытые. Дыхание сбитое, рваное. — Я… — шепчет он. — Простите. Я не… я не хотел… — Тсс. Оверлорд наклоняется. Его губы касаются уголка губ Ллойда — легко, почти невесомо. — Не извиняйся за это. И его рука скользит ниже. Ллойд выдыхает. Его пальцы впиваются в плечи Оверлорда, и когда новый стон — тише, осторожнее, но всё равно такой же откровенный — срывается с губ, он уже не пытается его спрятать. Он просто позволяет себе чувствовать. Впервые без страха. Впервые без стыда. Впервые. А Оверлорд смотрит на него — на его запрокинутое лицо, на дрожащие ресницы, на приоткрытые губы, — и в его глазах нет торжества. Есть что-то другое. Что-то, чему Ллойд пока не готов дать имя. Но, может быть, однажды. Может быть. Оверлорд раздевает его медленно. Не торопливо, не жадно, как раньше. Не срывает одежду, не трещит ткань, не летят пуговицы. Его пальцы расстегивают рубашку Ллойда — пуговица за пуговицей, неторопливо, почти церемонно. Скользят по ключицам, обводят выступающие кости, спускаются ниже. Ллойд дышит рвано, сглатывает, сжимает простыни. — Лежи спокойно, — шепчет Оверлорд, касаясь губами его плеча. Ллойд не может лежать спокойно. Его тело выгибается само, ищет прикосновений, ловит каждый поцелуй, каждое касание языка, каждую дорожку, которую оставляют пальцы. Оверлорд ведет губами по его груди. Медленно. Вкус кожи, солоноватый, теплый. Ллойд вздрагивает, когда язык касается соска, и издает тот самый звук — тихий, сдавленный, полный удовольствия. — Мм, — Оверлорд поднимает голову, смотрит на него из-под ресниц. — Чувствительный. Ллойд не отвечает. Он кусает губу, отворачивается, прячет пылающее лицо в подушку. Но его пальцы вцепляются в волосы Оверлорда, притягивая обратно. Не словами. Движением. Оверлорд усмехается, но послушно наклоняется снова. Он стягивает с Ллойда штаны. Медленно, очень медленно. Тянет ткань вниз, целуя каждый открывающийся участок кожи — живот, бедро, колено. Ллойд дрожит крупной дрожью, его пальцы комкают простыни, дыхание сбивается на всхлипы. — Смотри на меня. Ллойд открывает глаза. В них стоят слезы — не от боли, не от стыда. От переполняющего, невозможного, запретного чувства, которому нет названия. Мужчина смотрит на него, раздевая взглядом, раздевая руками, раздевая губами. И в этом взгляде нет привычной холодной власти. Есть жар. — Красивый, — выдыхает он. — Такой красивый. Ллойд всхлипывает. Слеза скатывается по виску, теряется в волосах. — Я не… я не красивый… — Красивый, — перебивает Оверлорд. — Мой. Последнее слово падает в тишину. И этого достаточно. Потом опускается ниже, целует ниже шеи, доходит до живота. Как вдруг смешок сверху и подёргивание, мелкое. — Ой! — Фыркнул весело. — Щекотно! Тут… Языком… Оверлорд, темный лорд, замирает. Поднимает голову от живота Ллойда, смотрит на него снизу вверх — и на его лице такое выражение, как будто он только что открыл закон гравитации. Или услышал, как заговорила его любимая ваза. — Щекотно? Ллойд сглатывает. Он уже хочет забрать свои слова обратно, спрятаться, зажмуриться — но поздно. Оверлорд смотрит на него с этим странным, почти… удивленным выражением. — Да, — шепчет блондин лорду. — Тут… — он касается пальцами точки чуть ниже пупка, сам не понимая, зачем показывает. — Когда вы… языком… я… Он замолкает, потому что Оверлорд вдруг улыбается. Не насмешливо. Не хищно. Просто — улыбается. Уголки губ приподнимаются, и морщинки у глаз становятся заметнее, и он выглядит почти… человеческим. — Здесь? — переспрашивает удивлённо, брови взлетели, и наклоняется. Его язык — влажный, теплый — проводит ровно по тому месту, куда показывал этот золотой мальчик. Ллойд дергается. Из его груди вырывается смешок — настоящий, живой, совершенно неуместный в этой комнате, в этой постели, в этом мире. — Да! — выдыхает он, пытаясь отползти. — Ой, хозяин, не надо, я… — Надо, — Оверлорд перехватывает его бедра, удерживая на месте. И снова проводит языком. Медленнее. Настойчивее. Ллойд, эта игрушка, смеется. По-настоящему смеется — всхлипывающим, сбивчивым смехом, пытаясь одновременно оттолкнуть его голову и прижать ближе. — Перестаньте! — просит он, задыхаясь. — Ну пожалуйста, я не могу, это слишком… — Терпи, — в голосе Оверлорда вибрация от смеха, который он пытается сдержать. — Ты сам показал. — Я больше не буду! — Ллойд извивается, взвизгнув, хватает ртом воздух. — Хозяин! — Поздно. Язык чертит круги вокруг пупка, дразнит, мучает, и Ллойд чувствует, как напряжение в животе сплетается с чем-то совершенно новым — легким, почти детским, забытым. Он смеется и плачет одновременно. Слезы текут по вискам, но это не те слезы — не горькие, не соленые от отчаяния. Другие. Оверлорд останавливается. Поднимает голову, смотрит на его мокрое лицо, на улыбку, которая дрожит на губах, на глаза, в которых плещется что-то, чего не было очень давно. — Дурак, — говорит он тихо. И большим пальцем стирает слезу с его щеки. Ллойд шмыгает носом. — Сами дурак. Тишина. Они смотрят друг на друга — и Оверлорд не наказывает его за дерзость. Не сжимает пальцы на горле. Не напоминает, кто здесь хозяин. Он просто смотрит. А потом наклоняется и целует мокрые дорожки слез на его щеках. — Щекотно? — шепчет в висок. — Нет, — выдыхает Ллойд. — Тут не щекотно. Он берет руку Оверлорда и прижимает к своей груди — туда, где сердце бьется быстро-быстро, как птица в клетке. — Тут… — шепчет он. — Тут по-другому. Оверлорд молчит. Но его пальцы накрывают бледную ладонь. Сжимают. Не отпускают. Ллойд дергается, когда чувствует прикосновение. Не потому что больно — пока не больно. Просто неожиданно. Его растягивают. Там. Аккуратно. И из-за этого — необычно. Просто это всегда происходит иначе — быстро, грубо, без предупреждения. А сейчас — медленно. Один палец, смазанный, осторожный. Круговое движение. Ожидание. — Тш-ш-ш, — голос Оверлорда низкий, вибрирующий. Его свободная рука ложится Ллойду на грудь, удерживая, не давая привстать. — Лежи. — Я… — Ллойд сглатывает. Его пальцы вцепляются в плечи Оверлорда, ногти оставляют белые следы на коже. — Я не… — Знаю. Палец продвигается глубже. Медленно. Ллойд выдыхает сквозь зубы, его брови сходятся к переносице. — Смотри на меня. Ллойд открывает глаза. В них — доверие. Полное, безоговорочное, пугающее. Он не прячет взгляд. Не отворачивается. — Хорошо, — шепчет Оверлорд. — Молодец. Второй палец. Растяжение. Ллойд всхлипывает, но не пытается отползти. Его тело все еще напряжено, дыхание сбито, но он смотрит — не отрываясь — в темные глаза над собой. — Больно? — Немного. — Потерпишь? Кивок. Один, короткий, решительный. Пальцы двигаются медленно, осторожно, находя ритм. Ллойд кусает губу, его ресницы дрожат, но он не закрывает глаза. — Ты дрожишь, — говорит Оверлорд. — Холодно. — Врешь. — Знаю. Пауза. Пальцы замирают внутри. — Хочешь остановиться? Ллойд смотрит на него. Долго. Изучает каждую черту — резкую линию челюсти, темные брови, губы, которые только что касались его кожи. — Нет, — шепчет он. — Не хочу. Пальцы снова приходят в движение. Медленнее. Осторожнее. И золотой ниндзя позволяет себе расслабиться. Он чувствует, как напряжение уходит из мышц, как дыхание выравнивается, как странное, пугающее спокойствие разливается по венам. Он чувствует пальцы внутри себя — и не хочет, чтобы они уходили. — Хозяин, — шепчет он. — М? — Можно… можно я вас поцелую? Оверлорд замирает. На секунду — всего на секунду — его невозмутимое лицо меняется. Что-то мелькает в глазах. Что-то, чему Ллойд все еще не знает названия. — Можно, — отвечает он. И Ллойд тянется к его губам. Пальцы внутри него двигаются в такт поцелую — медленно, глубоко, ритмично. И Ллойд стонет в чужой рот, чувствуя, как внутри закипает жар, как тело выгибается само, как мир сужается до этой точки соприкосновения. — Еще, — шепчет он. — Пожалуйста, еще… — Жадный, — в голосе Оверлорда нет осуждения. Только удивление. И странная, непривычная нежность. — Для вас, — выдыхает Ллойд. — Я жадный только для вас. Толчки. Ллойд изгибается в пояснице. Голова запрокидывается, открывая вид на шею. Руки не знают куда себя деть. А голова пустеет, мысли разбегаются. Он тихо, сдавленно, не зная почему, шепчет. — Мой лорд… Это слово — «Лорд», с приставкой «мой», без «хозяин», без привычного, выученного до автоматизма «господин» — падает в тишину комнаты и взрывается чем-то горячим, обжигающим. Брюнет замирает, воздух вылетает из его легких. «Чего?». Его пальцы внутри Ллойда — неподвижные, глубокие — вдруг становятся не инструментом пытки, не способом подготовки, не рутиной. Они становятся свидетелями. Свидетелями того, как сломанный мальчик перестает быть просто сломанным. — Что ты сказал? — голос этого мужчины резко низкий, с хрипотцой, которую Ллойд слышит впервые. А он, игрушка, не может повторить. Слова застревают в горле, перекрытые стыдом и желанием и этим невозможным, запретным чувством, которое распирает грудную клетку изнутри. Вместо ответа он двигает бедрами. Навстречу. Сам. Медленно, неуверенно, но — сам. Его тело больше не просто послушный инструмент в чужих руках. Оно просит. Оно ищет. Оно хочет. Пальцы Оверлорда сжимаются на его бедре — сильно, почти до синяков. — Еще раз, — выдыхает он. — Мой Лорд, — шепчет Ллойд, глядя прямо в эти темные, расширенные зрачки. — Мой… Он не договаривает. Не потому что боится. Потому что Оверлорд вдруг наклоняется и целует его — жадно, глубоко, отчаянно, забирая остатки дыхания, остатки мыслей, остатки сопротивления. Пальцы выходят. Ллойд всхлипывает от потери. — Тш-ш, — губы у самого уха. — Сейчас. И Оверлорд входит. Не так, как раньше. Не торопливо, не грубо, не в наказание. Медленно. Глубоко. Давая почувствовать каждое движение, каждое касание, каждое заполненное пространство внутри. Ллойд выгибается. Его пальцы впиваются в спину Оверлорда, оставляя красные полосы. Губы приоткрыты, дыхание рваное, глаза — влажные, темные, полные того самого чувства, которому он боится дать имя. — Ллойд, — голос Оверлорда — чужой, незнакомый, без привычной ледяной стали. — Посмотри на меня. Он смотрит. — Чей ты? Вопрос — не приказ. Не проверка. Не ловушка. Ллойд сглатывает. Слеза скатывается по виску. — Ваш, — шепчет он. — Я — ваш. И Оверлорд двигается. Медленно. Глубоко. Ритмично. Ллойд стонет. Громко. Открыто. Не прячась. Его бедра двигаются в такт — навстречу, снова и снова, ловя каждый толчок, отвечая на каждое движение. Он больше не просто принимает. Он участвует. Он хочет. — Хорошо, — выдыхает Оверлорд ему в губы. — Так хорошо. Ллойд не знает, кому из них сейчас лучше. Ему плевать. Он чувствует, как внутри закипает что-то горячее, неудержимое, как мышцы сводит судорогой, как мир взрывается миллионом искр перед глазами. И когда оргазм накрывает его — волной, цунами, сметающей все барьеры, — он кричит. Не имя. Не титул. Просто звук. Чистый, настоящий, беззащитный. А Оверлорд ловит этот крик губами, целует, забирает себе. И двигается еще глубже, еще быстрее, пока не замирает внутри, уткнувшись лицом в изгиб шеи Ллойда. Тишина. Только их дыхание — сбитое, тяжелое, общее. Только снег за окном. Только пальцы Ллойда, все еще вцепившиеся в чужие волосы, гладящие, успокаивающие. Только рука Оверлорда на его затылке — не сжимающая, не удерживающая. Просто лежащая. — Мой, — шепчет Оверлорд в его кожу. И Ллойд улыбается. Слабо. Устало. Счастливо. — Ваш, — отвечает он. И закрывает глаза.