Мой...хозяин?

Ллойд вздохнул — глубоко, надрывно, всем телом. Плечи поднялись и опустились, как будто на них давил невидимый груз. Он поднял голову, обвёл взглядом кухню — всех этих людей, которые рисковали жизнью ради него. Которые дали ему бульон, хлеб, воду. Которые смотрели на него не как на вещь, не как на беглеца, а как на человека. Он всё ещё мелко, непрерывно дрожал, как в лихорадке. Пальцы, сжимающие пустую кружку, подрагивали. Губы, искусанные в кровь, — тоже. — Спасибо, — прошептал он. Голос был тихим, хриплым, сорванным. — Я... ценю. Правда. Вы не должны были. Он замолчал. Сглотнул. В горле снова встал ком — на этот раз не от голода, а от чего-то другого. От благодарности, смешанной с отчаянием. — Я сейчас же уйду, — сказал он, пытаясь подняться. Ноги не слушались. Он опёрся о стену, с трудом выпрямился. Колени дрожали, готовые подогнуться в любой момент. — Мне надо на выход. Хотя бы попытаться. Пока вас не наказали из-за меня. Женщина — та самая, что первой прошептала «нас убьют», — покачала головой. Её лицо было бледным, испуганным, но в глазах светилась странная, упрямая решимость. — На улице опасно, — проговорила она. — Там стражи больше. Там проверяют всё. Каждую телегу, каждый мешок. Вас схватят сразу, как только вы выйдете за дверь. Ллойд замер. Рука, уже тянувшаяся к дверному косяку, безвольно упала. — Чёрт, — выдохнул он. Глаза закрылись сами собой. Пальцы вцепилились в волосы, сжали их, потянули — сильно, до боли. Он завыл — тихо, сдавленно, раскачиваясь вперёд-назад, как раненый зверь в клетке. — Чёрт, чёрт, чёрт... И что мне делать? Я уже столько петлял по замку. Столько коридоров, столько лестниц. Я не знаю, где я. Не знаю, куда идти. Я... я ничего не знаю. Он открыл глаза. В них стояли слёзы — не те, что текли раньше, от слабости и голода. Другие. Слёзы человека, который дошёл до края и увидел, что за краем — пустота. — Опять к нему? — прошептал он. — В клетку? В купол? На колени? Я не могу больше. Я честно пытался — выберусь, найду своих, мы сбежим вместе. А теперь... теперь я даже не знаю, где они. Может, их уже... может, он их уже... Он не договорил. Слова застряли в горле, как кость. Он поднял руку и сжал в кулак. Сосредоточился — из последних сил, из последних крох воли. Между пальцев блеснули слабые, едва заметные золотые искры. Вспыхнули на мгновение — и погасли, как свеча на ветру. — Ничего не могу, — выдохнул он. Рука безвольно упала. — Сила не восстановилась. Мышц нет — одни кожа да кости. Я даже стражника вырубил чудом. На рефлексах. А сейчас... сейчас я даже ложку удержать не могу. Он посмотрел на свою руку — худую, бледную, с выступающими венами и синяками на запястье. На пальцы, которые когда-то сжимали меч, метали золотые шары энергии, спасали мир. Теперь они дрожали, как у старика. — Зачем бежал... — прошептал он. — Зачем... Кулак ударил в каменный пол. Кожа на костяшках лопнула, выступила кровь, но он даже не почувствовал. Он бил и бил, выплёскивая всю боль, всю ярость, всё отчаяние, что копились месяцами. Бил, пока руку не перехватили. Широкая, мозолистая ладонь шеф-повара сжала запястье Ллойда — крепко, но не грубо. — Хватит, — сказал он тихо. — Себя не жалеешь — пол пожалей. Он старый, треснет. Ллойд замер. Тяжело дышал, глядя на свою разбитую руку. Кровь капала на серый камень, оставляя тёмные пятна. Он смотрел на них и думал, что это, наверное, единственное, что он ещё может — оставлять пятна. Кровью. Слезами. Собой. — Я не знаю, что делать, — прошептал он. — Я правда не знаю. Я... я так устал. Я просто хотел... хотел на свободу. Хотел увидеть солнце. Настоящее. Не из окна, не из решётки, не из машины. Ошейник у меня снят... Вон, даже солнце через штору лезет... Женщина всхлипнула и отвернулась, прижав ладонь ко рту. Помощник шеф-повара опустил голову. Остальные слуги стояли молча — кто-то отвёл взгляд, кто-то смотрел с жалостью, кто-то с ужасом. Но никто не ушёл. Никто не побежал за стражей. Они просто стояли и смотрели на своего героя — сломленного, разбитого, истекающего кровью на полу их кухни. Шеф-повар молчал очень долго. В комнате была духота и тишина, только газ тихо шипел. Его лицо оставалось непроницаемым, но в глазах — в глубине, под слоем усталости и страха, — что-то медленно, тяжело ворочалось. — Ты не можешь уйти сейчас, — сказал он наконец. Голос был тихим, но твёрдым. — Улица — смерть. Тебя схватят раньше, чем ты сделаешь десять шагов. А здесь... — он обвёл взглядом кухню, — ...здесь ты хотя бы поел, попил и отдышался. Он помолчал. — Оставайся до смены караула. А там... там посмотрим. Ллойд поднял голову. Посмотрел на него — на этого уставшего, пожилого человека, который рисковал всем ради него. Который мог просто отвернуться, сделать вид, что не заметил, спасти себя. Но он не отвернулся. — Почему? — прошептал Ллойд. — Почему вы мне помогаете? Вы же знаете, что будет, если узнают. Вас казнят. Зачем вам это? Шеф-повар смотрел на него. Потом медленно, тяжело вздохнул. — Потому что ты — Зелёный Ниндзя, — сказал он. — Потому что ты спасал этот город. Спасал нас. И потому что... — он замолчал, подбирая слова, — ...потому что если мы перестанем помогать друг другу, то чем мы тогда отличаемся от него? От Лорда? Он кивнул в сторону двери — туда, где за стенами кухни, где-то наверху, на троне, сидел Оверлорд. — Мы — люди, — закончил он. — А люди должны оставаться людьми. Даже когда страшно и кажется, что всё потеряно. Иначе зачем всё это? Ллойд смотрел на него. По щекам текли слёзы, но он уже не пытался их остановить. — Спасибо, — прошептал он. — Спасибо вам всем. Шеф-повар кивнул. Поднялся. Бросил взгляд на помощника. — Принеси бинты. И мазь. Руку ему перевяжи. И... — он помолчал, — ...найди, куда его спрятать. На всякий случай, если стража нагрянет. Помощник кивнул и исчез в глубине кухни. Женщина, та самая, что плакала, подошла ближе. Присела рядом с Ллойдом и протянула чистую тряпицу — вытереть лицо. — Вы только не умирайте, — прошептала она тихо. — Пожалуйста. Вы нам нужны. Вы — последняя надежда. Ллойд взял тряпицу. Вытер лицо — кровь, слёзы, пот. Посмотрел на её морщинистое, доброе, испуганное лицо. *** Он сидел на полу, привалившись спиной к тёплой каменной кладке печи. Жар проникал сквозь серую ткань рубахи, согревал измученное тело, и от этого контраста — тепло снаружи, пустота внутри — хотелось то ли плакать, то ли смеяться. Он не делал ни того, ни другого. Просто сидел, смотрел, как помощник шеф-повара аккуратно, почти нежно перебинтовывает его разбитую руку, и чувствовал, как внутри что-то медленно, неуверенно оттаивает. Желудок снова свело. Той еды — миски бульона и ломтя хлеба — хватило ровно на то, чтобы проснуться. Теперь организм, почуявший, что его наконец-то кормят, настойчиво требовал ещё, аж до дрожи в пальцах. Ллойд сглотнул. Облизнул пересохшие, искусанные губы. Поднял глаза на шеф-повара — тот стоял неподалёку, скрестив руки на груди, и хмуро смотрел в сторону двери, словно ожидая, что в любой момент туда ворвётся стража. — А можно... — голос сорвался, получился тихим, жалким. Он осёкся, почувствовал, как к щекам приливает кровь. Он уже и забыл, каково это — краснеть. В плену он давно разучился. А сейчас — краснел, как мальчишка, как нашкодивший ребёнок, который просит добавки. — А можно ещё чего-нибудь покушать? Пожалуйста... Он замолчал. Смотреть на шеф-повара было невыносимо, но и отвести взгляд не мог. В глазах — надежда, жалкая, отчаянная, почти собачья. Он ненавидел себя за эту надежду. Ненавидел за то, что не мог просто встать и уйти, а сидел тут, как нищий, и клянчил еду. — Хотя бы... мяса? — выдохнул он. — Я давно не ел. Очень давно. Месяцами каша, хлеб, вода. Иногда ничего. Мясо давали... вначале плена? Или когда-то... Я не помню... Шеф-повар медленно повернул голову. Его взгляд — тяжёлый, изучающий — упёрся в Ллойда. Тот сжался, но продолжил, уже не в силах остановиться. — Или хотя бы кость, — забормотал он. — Её жевать тоже полезно. Там... это... мозг костный, он питательный. Я слышал. Или лапки... куриные. Там вроде коллаген. Для суставов полезно, а у меня суставы болят, когда холодно. А тут всегда холодно. Он осёкся. Понял, что несёт какую-то околесицу, и покраснел ещё гуще — теперь уже не только щёки, но и шея, и даже кончики ушей, выглядывающие из-под светлых волос, залились румянцем. — Мне Мэл варенье приносила, — добавил он совсем тихо, почти шёпотом. — Маленькая такая. Она тайком носила бутерброды с вареньем. Было... было вкусно. Очень. Я ей благодарен. И вам... вам тоже. Он запнулся и замолчал. Опустил голову, уставившись на свои босые, грязные ноги, на серый камень пола, на капли крови, которые всё ещё падали с перевязанной руки. Помощник шеф-повара как раз затягивал узел бинта — аккуратно, туго, но не больно. Ллойд поднял на него глаза. — Спасибо, — прошептал он. — Правда. Вы не должны были. Парень ничего не ответил. Только кивнул — коротко, сдержанно, — и отвёл взгляд. Но Ллойд успел заметить, как дрогнули его губы. Как в печальных глазах мелькнуло что-то, похожее на боль. Шеф-повар молчал. Его лицо было каменным, непроницаемым. Потом он развернулся и прошёл в глубину кухни, к большой плите, где в котле томилось что-то, источающее умопомрачительный запах — мясо, травы, коренья. Ллойд смотрел ему в спину и не смел дышать, не смел надеяться. Но... В руках — глубокая миска. Он поставил её перед Ллойдом — прямо на пол, потому что стола рядом не было. В миске дымилось рагу. Крупные куски мяса плавали в тёмном, густом соусе, среди разваренного картофеля, моркови, каких-то кореньев. Сверху — веточка тимьяна, брошенная скорее для аромата, чем для красоты. От миски шёл пар — тёплый, мясной, живых. Рядом лёг ещё один ломоть хлеба — толстый, ноздреватый, с хрустящей корочкой. — Ешь, — Голос был грубым, но в нём слышалось что-то, от чего у Ллойда снова защипало в глазах. — Медленно, маленькими кусками. Ты давно не ел нормально, сразу много нельзя. Ллойд смотрел на миску. Слёзы снова потекли по щекам. — Спасибо, — прошептал он. — Я... я не знаю, как отблагодарить. У меня ничего нет. Я даже не знаю, выживу ли. Но если выживу... если выберусь... я вернусь. Обещаю. Я вернусь и отблагодарю. Всех вас. Шеф ничего не ответил. Только кивнул — коротко, скупо, — и отошёл обратно к плите. Но Ллойд успел заметить, как дрогнул уголок его губ. Как потеплели глаза — на самую малость, на крошечный миг. Ллойд взял ложку. Рука дрожала, но он справился. Зачерпнул рагу — немного, как велели. Поднёс ко рту. Вкус взорвался на языке — мясо, соус, травы, тепло, жизнь. Он жевал медленно, почти благоговейно, чувствуя, как каждый кусок возвращает ему что-то, что он считал навсегда потерянным. Не просто силы. Что-то большее. А вокруг стояли слуги — повара, судомойки, мальчишки на побегушках. Они смотрели, как Зелёный Ниндзя, герой, спаситель города, сидит на полу их кухни и плачет над миской рагу. И никто не смеялся. Никто не осуждал. Они просто смотрели — с жалостью, с болью, с надеждой. С той самой, глупой, упрямой надеждой, которая не умирает даже в самые тёмные времена. — Это так вкусно, — вырвалось у него прежде, чем он успел подумать. Губы сами растянулись в улыбке — слабой, усталой, но настоящей. Той, которой у него не было уже много месяцев. Той, которую Оверлорд выбивал, вытравливал, выжигал — но, видимо, не до конца. — Я помню... Зейн так же вкусно готовил. Он осёкся. Улыбка погасла, будто её стёрли ластиком. Зейн. Имя прозвучало в тишине кухни чуждо, неуместно, как звон разбитого стекла. Ллойд замер с ложкой в руке, глядя в пустую миску. Он смотрел на неё и не видел. Он говорил как ребёнок. Не как лидер, не как ниндзя. Не как человек, который прошёл через ад и выжил. А как маленький мальчик, который вспомнил что-то хорошее из прошлой жизни и выпалил это вслух, не успев подумать. И в эту секунду он понял всё. За месяцы плена его речь съёжилась, скукожилась, превратилась в набор коротких, рубленых фраз. Приказы. Мольбы. Стоны. Иногда — огрызания, и то долго придуманные по ночам. Он забыл, как строить длинные предложения, как подбирать слова, как выражать мысли, которые не касаются выживания, боли, страха. А сейчас — сейчас он просто сказал то, что почувствовал. И это прозвучало... глупо. По-детски. Беспомощно. Ллойд прижал ладонь ко рту. Сильно, до боли в искусанных губах. Уставился в пустую миску, не в силах поднять глаза на слуг. Горячий, липкий, удушливый стыд поднялся откуда-то из груди и затопил всё. Не за то, что он ел. Не за то, что просил. А за то, что он — такой. Сломанный. Убогий. Разучившийся быть человеком. Сидит на полу кухни, в чужой одежде, босой, перевязанный, и лыбится, как дурак, потому что ему дали поесть. — Простите, — прошептал он, не отнимая ладони от губ. Голос прозвучал глухо, сдавленно. — Я... я не то хотел сказать. То есть... я хотел. Но... не так. Я... Простите. Я разучился. Говорить. Нормально. Каждое слово давалось с трудом, как будто он выталкивал их из себя через силу. Они выходили рваными, дёргаными, неестественными. — Зейн, — повторил шеф-повар. Голос был ровным, спокойным. — Это тот белый ниндзя? Ллойд кивнул. Не отнимая руки от губ. — Он робот, — прошептал он. — Ниндройд. Но он... он мой друг. Мой брат. Он готовил для нас. Очень вкусно. Как вы. Он замолчал. Убрал наконец ладонь от лица, вытер её о серую штанину. — Я скучаю, — сказал он тихо. — По всем ним. Тишина на кухне стала густой, почти осязаемой. Никто не двигался. Никто не говорил. Только где-то в глубине плиты тихо булькал суп, и этот звук был сейчас самым живым, самым человечным, что Ллойд слышал за многие месяцы. — Ты увидишь их, — сказал шеф-повар. Голос был тихим, но твёрдым. — Ты выберешься. Ты, едрить-мадрить, Зелёный Ниндзя. Ты не можешь не выбраться. Ллойд уставился на него. На его усталое, обветренное лицо с седыми усами, на шрамы от ожогов на руках. — Я уже не знаю, кто я, — прошептал он. — Я забыл. Он... он выбил это из меня. Месяцами. Я теперь... я не знаю. Шеф-повар покачал головой. — Зря, — сказал он. — Ты — это ты. Никто не может этого выбить. Он поднялся. Протянул Ллойду руку — широкую, мозолистую, надёжную. — Вставай, — сказал он. — Пойдём. Я покажу тебе, где можно спрятаться до темноты. А там... там решим, что дальше. Ллойд посмотрел на его руку. На свою — перевязанную, дрожащую, слабую. Потом медленно, неуверенно вложил свои пальцы в его ладонь. Ноги дрожали, колени подгибались, но он стоял. На своих двоих. И где-то глубоко внутри, под слоями боли, страха, стыда и отчаяния, шевельнулось что-то. Что-то, что он уже давно не чувствовал. Надежда. *** Женщина — та самая, с морщинистым лицом и добрыми глазами, — подошла ближе. В руках у неё была косынка. Та самая, серая, что сползла с его головы, когда он рухнул на пол. Она аккуратно, почти нежно натянула её ему на голову, пряча светлые волосы, подоткнула выбившиеся пряди. Пальцы у неё были тёплые, сухие, шершавые от многолетней работы с водой и посудой. Пахли мылом и чем-то тёплым, домашним. — И куда ты его? — шепнула она, обращаясь к шеф-повару, но глядя при этом на Ллойда. В её глазах стояла тревога, смешанная с чем-то материнским, заботливым, почти забытым. Ллойд замер. Её прикосновение, её голос, её взгляд — всё это всколыхнуло что-то глубоко внутри. Что-то, что он давно похоронил под слоями боли и пустоты. Мисако. Его мама. Она так же поправляла ему волосы, когда он был маленьким. Так же смотрела — с тревогой, с любовью, с надеждой. Так же шептала что-то ласковое, успокаивающее. Где она сейчас? Где его мама? Мысль ударила под дых — резко, неожиданно, больно. Он не думал о ней уже много месяцев. Не позволял себе думать. Ведь в плену, в клетке, под Оверлордом, мысли о семье были непозволительной роскошью. Они причиняли слишком много боли. Напоминали о том, что он потерял. О том, что у него когда-то была нормальная жизнь, нормальная семья, нормальное будущее. Он запретил себе вспоминать. Вычеркнул. Заблокировал. Иначе — сошёл бы с ума. А сейчас — сейчас эта мысль прорвалась сама. Потому что руки женщины пахли мылом и чем-то тёплым, домашним. Потому что её голос звучал как колыбельная. Потому что она смотрела на него так, как смотрят только матери — с готовностью защищать, даже если сама беззащитна. Мисако. Мама. Где она вообще? Он не знал. Жива ли она? Где она была, когда Оверлорд захватил город? Успела ли спрятаться? Уехать? Или её... Он не мог додумать эту мысль. Она обжигала, как раскалённое железо. Ву. Дядя. Сенсей. Тот, кто учил его всему. Тот, кто верил в него, даже когда он сам в себя не верил. Где он? Почему не пришёл? Почему не спас? Ллойд знал ответ — Ву был бы здесь, если бы мог. Если бы был жив. Если бы не случилось что-то, что помешало ему. Но что? Он не знал. И от этого незнания внутри разверзалась чёрная, ледяная пустота. А где все остальные? Люди, которых он знал. Жители Ниндзяго, которых он поклялся защищать. Друзья, союзники, случайные знакомые. Весь мир, который он когда-то спас. Где они? Как они живут под властью Оверлорда? Боятся? Надеются? Ждут, что он вернётся и спасёт их снова? Или уже забыли? Или проклинают за то, что он не смог их защитить? Мысли кружились в голове, как стая голодных птиц. Клевали, рвали, не давали дышать. Ллойд закрыл глаза. Сжал кулаки — перевязанная рука отозвалась тупой болью. — Эй, — голос женщины вырвал его из этого водоворота. Её ладонь легла на его щёку — тёплая, шершавая, настоящая. — Ты чего? Побледнел весь. Тебе плохо? Ллойд открыл глаза. Посмотрел на неё. Она была чужая. Но в этот момент она была единственным, что удерживало его здесь, в реальности, не давая провалиться в чёрную бездну отчаяния. — Я... — голос сорвался. — Я просто вспомнил. Маму. И дядю. И... всех. Я не знаю, где они. Я так давно... я запретил себе думать о них. Потому что это... слишком больно. Женщина смотрела на него. В её глазах стояли слёзы, но она не отводила взгляд. — У меня тоже сын, — сказала она тихо. — В армии. Его забрали по призыву, когда Лорд пришёл к власти. Я не знаю, где он. Жив ли. Пишет ли ему кто-то письма, если он ранен. Есть ли ему что есть. Холодно ли ему спать. Она замолчала. Провела ладонью по его щеке — мягко, почти невесомо. — Я не знаю, увижу ли его когда-нибудь, — продолжила она. — Но я верю, что он жив. Она улыбнулась — сквозь слёзы, дрожащими губами. — И ты верь. Пока веришь — они живы. Где-то там, — она коснулась его груди, там, где билось сердце, — они всегда с тобой. Ллойд просто смотрел — на эту чужую женщину, которая говорила с ним так, как говорила бы мама. — Спасибо, — прошептал он. В который раз за этот вечер. — Спасибо вам. Женщина кивнула. Отступила, вытирая глаза краем фартука. Шеф-повар, всё это время молча стоявший рядом, кашлянул. — Идём, — сказал он. — Время не ждёт. Скоро смена караула. Надо успеть спрятать тебя до темноты. Ллойд кивнул. Поправил косынку, натянул её пониже на лоб. Посмотрел на женщину, на шеф-повара, на всех остальных слуг, которые всё ещё стояли вокруг, не расходясь. Они смотрели на него — с надеждой, со страхом, с верой. С той самой верой, которую он сам почти потерял. Он выпрямил спину. Расправил плечи — насколько позволяло истощённое тело. И пошёл за шеф-поваром. «Пока веришь — они живы. Где-то там они всегда с тобой». Без веры он был просто вещью. Сломанной игрушкой Оверлорда. А с верой — он всё ещё был человеком. *** Тронный зал тонул в полумраке. Факелы на стенах догорали, их свет стал тусклым, дрожащим, отбрасывающим на каменные своды длинные, изломанные тени. Ниндзя всё ещё стояли на коленях — онемевшие, измученные, с пустыми глазами, устремлёнными в одну точку, — а стража замерла у стен, боясь пошевелиться, боясь даже дышать слишком громко. Пайтор жался у подножия трона, его хвост нервно подрагивал, а чешуя побледнела до серого, почти прозрачного оттенка. Оверлорд сидел на троне в своей обычной позе — нога закинута на ногу, подбородок подпёрт рукой, — но что-то изменилось. Что-то неуловимое, как трещина в идеально отполированном зеркале: её не видно, пока не коснёшься, но она уже есть, уже расходится тонкими паутинками, грозя разрушить целое. Палец, постукивающий по подлокотнику, замер. И тишина стала абсолютной — такой густой, что её можно было резать ножом. Воздух в зале сгустился, сделался тяжёлым, вязким, как патока. Ниндзя чувствовали, как что-то давит на грудь, сжимает горло, заставляет сердце биться чаще. Оверлорд закипал. Медленно, незаметно для неопытного глаза, как вода в котле, поставленном на слабый огонь, — пузырьки ещё не поднимаются со дна, пар ещё не клубится над поверхностью, но жар уже идёт. Он смотрел в высокое окно — чёрное, беззвёздное, равнодушное. Прошёл час. Может, больше. Доктор Эдгар сказал: час или два, и Ллойд должен был упасть, исчерпать себя, приползти обратно на коленях, с мольбой о помощи и благодарностью за спасение. Так было всегда. Так работала система. Так работал он. Но Ллойд не приходил. Минуты тянулись долго, тягуче, как смола. А Оверлорд не двигался, не говорил и даже, казалось, не моргал. Только внутри, под маской ледяного спокойствия, медленно, неотвратимо поднималась волна. Не ярость — ярость была слишком простой, слишком человеческой эмоцией, — а что-то другое, более глубокое, более тёмное. Раздражение. Нетерпение. И — впервые за долгое время — тень неуверенности. Он просчитал всё: каждый шаг Ллойда, каждый его порыв, каждую слабость. Он знал его тело лучше, чем своё собственное. Но Ллойд не падал, не плакал и не просил. Где-то там, в лабиринте коридоров, внизу, на кухне, среди слуг, которых Оверлорд никогда не замечал, Зелёный Ниндзя всё ещё был на ногах. Всё ещё дышал. Всё ещё боролся. И это раздражало. Палец снова застучал по подлокотнику — на этот раз быстрее, резче, с металлическим отзвуком, похожим на тиканье часов. Пайтор вздрогнул, вжал голову в плечи — он знал этот ритм и знал, что он означает: тёмное и многовековое существо теряло терпение. — Где он? — голос Оверлорда прозвучал тихо, почти ласково, но в этой ласковости было больше угрозы, чем в любом крике. — Почему его ещё не нашли? Пайтор сглотнул, его язык нервно мелькнул, пробуя воздух на вкус. — М-мой Лорд, стража обыскивает замок... Командир Рейнольд докладывал, что проверка в главном зале завершена, беглеца среди военных нет. Сейчас прочёсывают служебные помещения, кухни, склады... — Слишком долго, — перебил Оверлорд, вскидывая руку. — Слишком медленно. Он поднялся с трона — плавно, текуче, как хищник, который наконец решил, что пора прекращать ждать и начинать действовать. Перебинтованное плечо отозвалось болью, но он даже не поморщился. Боль стала частью его, такой же естественной, как дыхание. Он спустился по ступеням, прошёл мимо ниндзя, даже не взглянув на них — они были декорацией, частью интерьера, не стоящей внимания. Кай проводил его взглядом — ненавидящим, но и испуганным. Оверлорд в движении был страшнее, чем на троне: там он был символом власти, давящим, но статичным, а здесь, в движении, он становился силой — неостановимой, беспощадной, охотящейся. Он остановился у двери, положил ладонь на массивную дубовую створку и замер на мгновение, прислушиваясь к тишине за ней. — Пайтор, — позвал он, не оборачиваясь. — Д-да, мой Лорд? — Я сам найду его. Пайтор побледнел — его чешуя стала почти белой, — и его голос сорвался на испуганный писк, когда он попытался возразить: — Мой Лорд, но ваше плечо... доктор сказал избегать нагрузок... Оверлорд медленно, очень медленно повернул голову, и один его глаз — чёрный, бездонный, с тлеющей в глубине фиолетовой искрой — уставился на змея. Пайтор осёкся, сжался, стал меньше ростом, втянулся в себя, как улитка, почуявшая опасность. — Я сказал, — произнёс Оверлорд тихо, почти шёпотом, — я сам найду его. Он толкнул дверь и вышел в коридор, и тяжёлая створка закрылась за ним с глухим, окончательным стуком, похожим на звук захлопывающейся крышки гроба. В тронном зале остались только ниндзя, стража и дрожащий Пайтор. Кай перевёл дыхание — только сейчас понял, что не дышал всё то время, пока Оверлорд был рядом. — Он пошёл за ним, — прошептала Ния, и её голос был пустым, безжизненным. — Сам. Лично. — Ллойд не спрячется, — так же тихо ответил Коул. — От него никто не спрячется. Джей всхлипнул — тихо, сдавленно, прижимая ладонь ко рту, — а Зейн молчал, его сенсоры угасли, потому что он ушёл в глубокий анализ, просчитывая вероятности, маршруты, варианты, шансы, которые с каждой секундой становились всё меньше. Гармадон-старший закрыл глаза, его губы шевелились — он молился, не богам, в которых не верил, а просто шептал имя сына, снова и снова, как мантру, как заклинание, как последнюю надежду. А Оверлорд шёл по коридору — его шаги были ровными, размеренными, гулко отдавались от каменных стен. Он не спешил, потому что спешка для тех, кто не уверен, а он был уверен. Он знал этот замок, знал каждый коридор, каждую лестницу, каждую дверь. И ещё он знал кое-что другое, то, о чём не говорил никому — ни Пайтору, ни доктору Эдгару, ни даже самому себе до этого момента. Он хотел найти Ллойда не потому, что тот был нужен для баланса, для купола, для игры. А потому что он просто хотел — видеть его, слышать его голос, чувствовать его дрожь, его страх, его ненависть. Его — живого, настоящего, принадлежащего только ему. Это желание, тёмное, собственническое, всепоглощающее, поднималось из глубин, которые он сам в себе не исследовал, — оно пугало его и одновременно пьянило. Он ускорил шаг. Не потому что спешил. Потому что больше не мог ждать. *** Коридор был длинным, тусклым, наполненным эхом шагов и приглушёнными голосами. Стражники сновали туда-сюда, проверяли двери, заглядывали в ниши, простукивали стены, но поиски шли безрезультатно: беглец словно растворился в камне. Рейнольд стоял у развилки, скрестив руки на груди, и мрачно наблюдал за суетой подчинённых — его лицо, с глубоким шрамом через бровь, было напряжённым, желваки ходили под кожей. Он чувствовал, как время утекает сквозь пальцы, и каждая минута без результата приближала неизбежное, потому что Лорд ждал, а Лорд не любил ждать. Он не услышал шагов и не почувствовал приближения — просто в какой-то момент воздух вокруг стал тяжелее, плотнее, холоднее, будто в коридор впустили зиму. Рейнольд замер, медленно, очень медленно поворачивая голову. Оверлорд стоял рядом. Улыбался. Рука в чёрном рукаве легла на плечо — легко, почти дружески, — но от этого прикосновения по телу Рейнольда пробежала ледяная волна. Он окаменел, мышцы свело судорогой, дыхание перехватило, и он мог только смотреть в эти чёрные, бездонные глаза, в которых плясали фиолетовые искры, и чувствовать, как по спине стекает холодный пот. — Что ж, — произнёс Оверлорд с мягкой, почти ласковой улыбкой учителя, который застал ученика за шалостью и ещё не решил, наказывать или посмеяться. — Я туточки. Он растянул губы в тонкой, острой, как лезвие, улыбке. — Где уже прочесали? На каких этажах? Во всех кладовках? Рейнольд сглотнул, его кадык дёрнулся, и он попытался ответить, но голос не слушался — пришлось прочистить горло, прежде чем слова вышли хриплыми, сдавленными. — М-мой Лорд... Первый и второй этажи прочёсаны полностью, все служебные помещения, все кладовые, все... — он запнулся, чувствуя, как пальцы на его плече сжимаются чуть сильнее. — Восточное крыло ещё проверяется, западное... там кухни, склады, погреба. Мы... — Медленно, — перебил Оверлорд, и в его голосе не было гнева — только усталая констатация факта. — Очень медленно. Он убрал руку с плеча Рейнольда, сделал шаг вперёд, в центр коридора. И тогда это началось. Из-под его ног, из теней, которые, казалось, сгущались сами собой, поползли щупальца. Фиолетовые, полупрозрачные, сотканные из чистой силы разрушения. Они стелились по каменному полу, как змеи, как корни древнего, зловещего дерева, тянулись к стенам, поднимались по ним, ощупывали каждую трещину, каждый выступ. Они не были живыми — но двигались с пугающей, целеустремлённой грацией хищников, почуявших добычу. Отряды стражников, попадавшиеся на пути, замирали, оружие в их руках дрожало, и они склонялись низко, подобострастно, до хруста в позвоночниках. Оверлорд не смотрел на них — он смотрел вперёд, туда, где коридор уходил в темноту, в лабиринт служебных помещений, в сердце замка, где прятался его беглец. — Я чувствую его, — произнёс Оверлорд тихо, почти про себя. — Он близко. Очень близко. Щупальца дёрнулись и устремились вперёд — по полу, по стенам, по потолку — и они искали, ощупывали, сканировали каждый сантиметр пространства, пока одно из них, где-то там, в районе кухонь, не замерло, завибрировало и натянулось, как гончая, взявшая след. Оверлорд улыбнулся — широко, хищно, обнажая ровные белые зубы, — и выдохнул: — Нашёл. Он пошёл вперёд, и щупальца стелились перед ним, расчищая путь, как живой ковёр, а стражники прижимались к стенам, давая дорогу, — никто не смел даже дышать громко. Рейнольд остался стоять на месте, бледный, дрожащий, с расширенными от ужаса глазами: он только что видел, как Лорд перестал быть просто правителем и стал стихией, охотящейся, неумолимой. Оверлорд шёл — его шаги были ровными, размеренными, но в них появилось что-то новое: предвкушение, азарт, голод. Он больше не ждал и не играл. Он шёл за своей вещью, за своей золотой канарейкой, которая посмела выпорхнуть из клетки. За своим Ллойдом. И он знал: тот уже не уйдёт. Никуда не денется. Потому что хищник взял след. Потому что игра закончилась. Начиналась охота. *** Ллойд почувствовал это раньше, чем понял. Он шёл за шеф-поваром по узкому служебному коридору — босой, в чужой серой одежде, с перевязанной рукой и пустым ведром, которое ему дали для маскировки. Ведро мерно покачивалось в такт шагам, убаюкивая, усыпляя бдительность. Усталость наваливалась свинцовой тяжестью, мысли текли медленно, вязко, как мёд на морозе, и он почти забыл, где находится, почти поверил, что можно просто идти и идти, и ничего не случится. А потом внутри что-то оборвалось. Не мысль, не звук, не запах — что-то другое, древнее, звериное, вшитое в подкорку миллионами лет эволюции. Чувство, которое не обманешь, не заглушишь, не проигнорируешь: чувство приближающегося хищника. Где-то там, в лабиринте коридоров, за десятками стен и поворотов, пробудился хищник. И он шёл. Сюда. За ним. Ллойд напрягся, вытянулся как струна, замер на полушаге — глаза расширились, зрачки сузились в точки, дыхание перехватило не от страха, от инстинкта. Тело вспомнило то, чему училось годами, ещё до плена, ещё до всего: когда охотишься ты — ты хищник, когда охотятся на тебя — ты должен стать быстрее, тише, незаметнее. Или умереть. Шеф-повар, не заметив его остановки, сделал ещё пару шагов и обернулся, нахмурился, открыл рот, чтобы спросить, в чём дело, — но Ллойд не дал ему сказать. Он рванулся вперёд, резко, порывисто, и обнял мужчину — крепко, быстро, так, как обнимают тех, кого больше никогда не увидят. Шеф-повар замер, не зная, куда деть руки. Его широкая ладонь неуверенно легла на спину Ллойда, похлопала неловко, по-медвежьи. Затем Ллойд отстранился и посмотрел ему в глаза — в эти усталые, тёмные, полные тревоги глаза. — Всё, — сказал он тихо, но твёрдо. — Мы не знаем друг друга. Спасибо за всё. За еду, за доброту, за человечность. Он сглотнул ком в горле. — Идите на кухню, просто занимайтесь обычными делами, как будто ничего не было. Вы никого не видели, никому не помогали. Поняли? Шеф-повар смотрел на него, медленно, тяжело кивнул, и в его глазах стояло понимание — горькое, бессильное, но ясное. Он знал, что происходит, знал, кто идёт, знал, что ничем не может помочь. — Удачи, парень, — прошептал он. — Да хранит тебя Первый Мастер. Ллойд коротко, криво усмехнулся. — Он хранит. Наверное. Иногда. И побежал. Босые ноги бесшумно застучали по холодному камню, он нырнул в боковой проход, потом ещё в один, петляя, как заяц, уходящий от лисы, и сердце колотилось где-то в горле, в висках стучало, перед глазами плыли тёмные пятна — тело, истощённое до предела, кричало о пощаде. Но он не слушал. Он бежал, думал, просчитывал. Оверлорд шёл по энергетическому следу — Ллойд знал это, знал, как тот охотится по остаточной золотой энергии, что всегда, даже в самые тёмные времена, тлела в нём, как угли под золой. Оверлорд чувствовал её, как акула чувствует кровь в воде. Она вела его, она была его компасом, его поводком, который Ллойд носил всегда, даже без ошейника. Что ж. Если поводок нельзя снять — его можно запутать. Ллойд остановился на развилке, где расходились три коридора: один налево, широкий, ведущий к главной лестнице; второй направо, узкий, служебный, уходящий вглубь замка; третий прямо, тёмный, без факелов, похожий на пасть чудовища. Он глубоко вдохнул и сосредоточился, собирая крохи силы, что едва теплились внутри, — золотую энергию, которую Оверлорд выкачивал месяцами, которая только начала восстанавливаться без ошейника. Её было катастрофически, смехотворно мало. Но для того, что он задумал, хватит. Он выбросил руку в сторону левого коридора, и с ладони сорвались золотые искры — слабые, едва заметные, как светлячки в ночи. Они понеслись по коридору, оставляя за собой тонкий, но чёткий энергетический след. Ложный след. Приманка. Сам Ллойд, не теряя ни секунды, рванул в правый коридор — узкий, тёмный, пахнущий плесенью и старым деревом. Бежал, прижимаясь к стене, стараясь не шуметь, не дышать громко, не оставлять следов. Босые ноги скользили по холодному камню, ведро он бросил где-то по дороге — слишком громкое, слишком заметное. Теперь только он, только его тело, только его воля. Сзади, где-то в лабиринте коридоров, он чувствовал, как сгущается тьма, как фиолетовые щупальца ощупывают стены, пол, потолок, как хищник идёт по следу — уверенно, неумолимо, предвкушая. Ллойд стиснул зубы и бежал. Мысли метались в голове, как испуганные птицы: куда бежать, где спрятаться? Он не знал замка, не знал этих коридоров, каждый поворот мог быть последним, каждая дверь могла вести в тупик. Но он бежал, потому что больше ничего не оставалось. Потому что сдаться сейчас — значило умереть. Не телом — телом он, может, и выжил бы, Оверлорд не убивал его, он делал хуже, он ломал, перестраивал, превращал в вещь. И Ллойд знал: второго раза он не выдержит. Если его поймают сейчас, после этого побега, после этой вспышки надежды, после этих людей, которые поверили в него, — он сломается окончательно. Станет тем, кем его хотят видеть.

Послушной игрушкой. Пустой оболочкой. Вещью.

Нет. Лучше умереть на бегу. Лучше упасть здесь, в этом тёмном коридоре, от истощения и потери крови, но свободным — свободным в последний момент, свободным в своей воле, в своём выборе. Он свернул за угол, замер, прислушался. Тишина. Только его собственное дыхание — хриплое, рваное, громкое, как кузнечные меха, — и стук сердца, быстрый, отчаянный, как птица в клетке. И далёкое эхо шагов — где-то там, в другом крыле, куда ушли ложные искры. Сработало. На какое-то время. На сколько — минута, две, пять? Он не знал. Но каждая секунда была на вес золота. Ллойд отлепился от стены и побежал дальше, в темноту и неизвестность, в надежду, которая, может быть, была ложью, но другого у него не осталось. *** А где-то позади, в лабиринте коридоров, фиолетовые щупальца наткнулись на ложный след, замерли, завибрировали — и повернули обратно, ведя своего хозяина в другую сторону. На время. Ненадолго. *** Коридор закончился стеной — грубой, холодной, сложенной из серого камня, который, казалось, впитывал в себя весь свет. Оверлорд замер, глядя на неё. Фиолетовые щупальца, стелившиеся по полу впереди него, тоже замерли, уткнувшись в каменную кладку с почти комичным недоумением, и подрагивали, как гончие, потерявшие след. Тишина повисла густая, как патока. Оверлорд стоял неподвижно, глядя на стену, и молчал так долго, что воздух вокруг, казалось, начал застывать. Потом его грудь медленно поднялась на глубоком вдохе и опустилась на выдохе — тяжёлом, размеренном, словно он собирался с силами перед чем-то неизбежным. И тогда он выругался. Громко, сочным, многоэтажным матом, который совершенно не вязался с его обычной холодной, отточенной речью. Эхо заметалось по узкому коридору, отражаясь от каменных стен, умножаясь, разрастаясь, как будто сам замок возмущался вместе с ним. — Да чтоб тебя! — рявкнул он, и в его голосе звенела неподдельная, почти человеческая злость. — Лабиринты! Служебные коридоры! Крысиные норы! Он развернулся на каблуках и с силой пнул стену, но каменная кладка даже не дрогнула, зато его собственное плечо, то самое, перебинтованное и раненое, отозвалось острой вспышкой боли. Оверлорд зашипел, схватился за плечо здоровой рукой, и из его горла вырвался ещё один поток брани — на этот раз приглушённый, сквозь сжатые зубы, почти неразборчивый. Щупальца втянулись обратно, прижались к его ногам, как побитые псы, — они чувствовали его настроение и знали, что лучше не попадаться под горячую руку. Оверлорд прислонился спиной к стене, закрыл глаза и сделал ещё один глубокий вдох, а затем медленный, контролируемый выдох. Он редко позволял себе такие всплески — эмоции всегда были инструментом, а не хозяином. Но сейчас, в этом пыльном, тёмном, воняющем плесенью тупике, после часа бесплодных поисков, после ложного следа, после того, как его, Повелителя Тьмы, Завоевателя Ниндзяго, провёл как мальчишку его собственный пленник... это было унизительно. И одновременно — восхитительно. Он открыл глаза и усмехнулся — криво, зло, но с оттенком чего-то ещё, что походило на уважение. — Умно, — произнёс он в пустоту. — Очень умно. Золотые искры в одну сторону, сам — в другую. Запутал след. Выиграл время. Он отлепился от стены, отряхнул рубашку — чёрная ткань была испачкана пылью и паутиной, — и поморщился, потому что терпеть не мог грязь и терпеть не мог эти крысиные норы, которые гордо именовались «служебными коридорами». Он не ходил здесь никогда. Зачем, если у него были широкие, светлые галереи, высокие потолки, парадные лестницы? Он был Лордом, а не крысой, чтобы шнырять по подвалам. А теперь он стоял в тупике, в пыли и паутине, с больным плечом и уязвлённой гордостью, и пытался понять, куда делся его золотой мальчик. Он выпрямился, расправил плечи — насколько позволяла раненая рука, — пригладил волосы, смахнул с чёлки невидимую пылинку. Маска вернулась на место: холодная, непроницаемая, безупречная. Хватит эмоций, хватит человеческих слабостей. Он — Оверлорд. Он не проигрывает. Он просто... временно отвлёкся. Щупальца снова зашевелились, поднялись с пола, готовые продолжить поиск. Оверлорд посмотрел на них — на эти извивающиеся фиолетовые жгуты, сотканные из чистой силы разрушения, — и они, почувствовав его внимание, замерли в ожидании приказа. — Ищите, — бросил он. — По-новой. Он где-то здесь, не мог уйти далеко. Служебные коридоры — лабиринт, но он тоже не знает их. Он кружит, загоняет себя в угол. Щупальца рванулись вперёд — по полу, по стенам, по потолку. Разделились, устремились в разные стороны, ощупывая каждый камень, каждую трещину, каждую дверь. Оверлорд пошёл за ними — медленно, размеренно, уже без прежней спешки. Потому что спешка для тех, кто сомневается, а он больше не сомневался. Он знал: Ллойд где-то здесь, в этом лабиринте, усталый, истощённый, загнанный. И он найдёт его. Не сейчас, так через минуту. Не через минуту, так через час. Время работало на него. Всегда работало. *** А где-то впереди, в темноте служебных коридоров, Ллойд бежал, не зная, что хищник снова взял след. Что обманка сработала, но ненадолго. Что каждый его шаг, каждый вздох, каждый удар сердца — всё это вело Оверлорда к нему, как маяк, притягивающий корабли к скалам.