winner

Шарлю непривычно видеть Макса таким... расстроенным? разозленным? покинутым? Он рассматривает его издалека, не решаясь подойти и заговорить первым, однако что-то внутри отчаянно тянется к нему, и монегаску приходится сдерживать этот порыв: что-то подсказывает ему, что просто так этот разговор не пройдет, и будет лучше, если его последствия не окажутся на первых полосах новостей. Собственный неплохой результат в гонке по ощущениям сейчас имеет мало значения — ни удовлетворения, ни какой-либо радости по этому поводу он не испытывает, да и было бы чему радоваться. Впрочем, смотря на то, как Макс раздосадовано даёт односложные ответы в микрофоны, собственная гонка далеко не кажется такой заваленной. Это обижает и заставляет тонуть в сомнениях; Шарль привык находить поддержку в Максе, но теперь, когда в ней нуждается сам Ферстаппен, не знает, как к нему подступиться, как обойти шипы и не сделать все только хуже. А он может. Они сталкиваются в глубине паддока, буквально врезаются друг в друга; Шарль задумчиво смотрит себе под ноги, Макс — куда-то в сторону. Шарль тут же извиняется, ощущая себя не в своей тарелке, совсем не так, как обычно он чувствовал себя рядом с ним. Нидерландец, кажется, собирается сказать что-то колкое в ответ, но, видимо заметив, кто перед ним, прерывается на полуслове. Повисает неуютное молчание. — Мне жаль, — Леклер первым нарушает гнетущую тишину и нерешительно кладет руку на чужое плечо. Подобрать слова становится сложно, в горле встаёт мерзкий ком, который невозможно сглотнуть. Он опускает взгляд, не выдерживая прямого взгляда Макса на себе и ладонь убирает. Разговор совсем не клеится. — Это все? — в голосе нет той мягкости, с какой Ферстаппен всегда с ним разговаривал; вместо нее — ледяной насмешливый тон, каким, Шарль видел на обрывках с трансляции, он разговаривал сегодня по радио с командой. Понять — можно, ощущать это на себе — неприятно. — Прости, — монегаск не находится с ответом. Ему давно не приходилось видеть Макса в таком плохом распоряжении духа, и, столкнувшись с этой его стороной, он полностью теряется. Гордость, которая подначивает отвечать в таком же тоне, он пытается подавить, прекрасно зная, что тогда это точно ни к чему хорошему не приведёт. Макс, хмыкнув, продолжает двигаться, куда шел, и даже походка его кажется чересчур напряжённой, неправильной. Он и сам — как натянутая струна, как граната с почти что оторванной чекой — потяни ещё чуть-чуть, и она взорвется. Шарль не уверен, что хотел бы оказаться в эпицентре. До вечера он Макса не встречает, и все это время изнутри его точат сомнения. Он машинально собирает вещи, точно так же общается с механиками и руководством, как на иголках сидит на дебрифе. Похвала в адрес его в общем-то неплохого перформанса в условиях проигрываемой гонки обновлений его заботит мало, вернее, не заботит совсем. Слова, холодно брошенные ему, плотно вертятся в мыслях, ни на секунду не отпуская. Абсолютно сухой вопрос с издёвкой как заевшая пластинка звучит в голове, болью отзывается в области груди и мешает свободно дышать. Он знает, что Макс не такой, знает, как жестоко сложились для него обстоятельства и как важна была для него эта упущенная победа, но часть его неприятно скребет сердце, напоминая, что он, Шарль, точно не заслужил такого к себе отношения. К горечи примешивается вина — неизменный спутник его гнева. Когда сам Шарль мог со злости швырнуть пульт от отельного телевизора в стену или со злости хлопнуть дверью, Макс лишь понимающе вздыхал и позволял ему выплеснуть свои эмоции, чтобы затем перехватить его руки и крепко сжать их. «Но ведь твоя злость не касалась его», — неприятно подсказывает внутренний голосок. — Шарль, — он приходит в себя, когда замечает, как перед глазами машет чья-то рука. — Мы закончили уже, — Карлос, видя, что напарник, наконец, переключил внимание на него, убирает ладонь и хлопает по плечу. Леклер оглядывается — небольшой кабинет в моторхоуме действительно опустел, и сейчас в нем остались лишь они вдвоем. Интересно, сколько бы ещё он бы тут просидел, если бы к нему не подошли? — Ты в отель? Или хочешь задержаться ещё? — Шарль неоднозначно ведёт плечом. Смысл вопроса не желает доходить до него, так как в мыслях он по-прежнему пребывает в том коротком разговоре на парковке, который произошел всего лишь какой-то час назад. — А? — только и может выдавить Леклер, растерянно хлопая глазами. — Отель, да... Да, я еду, — он трясет головой, но навязчивые мысли ожидаемо никуда не уходят. — Ты сам не свой, что у тебя случилось? — спрашивает Карлос чуть нетерпеливо, опуская руку на плечо, и Шарлю на миг хочется скинуть этот камень с плеч и все рассказать. Хоть кому-то, черт возьми. Однако памятуя о данном Максу обещанию никому не говорить об их отношениях, он лишь поджимает губы и опускает взгляд — всегда так делает, когда не может сказать правду. — Так, просто устал, — на губах все же проскальзывает грустная полуулыбка, и, Шарль надеется, Карлос не станет вести дальнейших расспросов. Все силы из него по ощущениям выкачали те два слова, и ресурса, чтобы объяснять что-то напарнику, просто не осталось. — Не беспокойся обо мне. И все же поехать вместе он соглашается — становится страшно остаться наедине со своими мыслями и прийти к ошибочным выводам, которые ему совсем не понравятся. Хочется, чтобы дорога заняла как можно больше времени — так можно оттянуть момент встречи с Максом, не думать, что сказать и как реагировать. Одновременно с этим каждый красный сигнал светофора заставляет нервно теребить низ командного поло и отбивать ногой какой-то нервный ритм. В лобби отеля гудит жизнь. Кто-то сидит с компанией за столиками, кто-то за барной стойкой, кто-то стоит, что-то бурно обсуждая. Персонал команд в форменной одежде снуют туда-сюда, о чем-то переговариваются, на фоне играет ненавязчивая музыка. Шарль просматривает каждый уголок этого цветного месива, но нужного человека так и не находится, и он, прощаясь с Карлосом рукопожатием, раздосадовано поднимается в номер, чтобы переодеться и скинуть, наконец, с себя красное поло. Через пятнадцать минут, которые он проводит у себя, не меняется абсолютно ничего. Обстановка все та же, Макса все так же нет. Хочется позвонить ему, да только Леклер знает, чем обернется эта попытка — просто сброшенным либо же проигнорированным звонком. И это будет в лучшем случае. Не желая ни с кем разговаривать и что-либо заказывать, он пересекает просторный холл, кивком здороваясь со знакомыми ему людьми, и подходит к белому роялю с пока ещё закрытой крышкой, надеясь, что никто не будет против его небольшой импровизации. Музыка всегда помогала ему снять эмоциональное напряжение и разгрузить рой мыслей, не прекращающий жужжать в голове, доводящий до мигрени. Он даже не задумывается, что играет — пальцы сами бегают по клавишам, то спокойно-тоскливо, то как-то отчаянно, выделяя акценты высокими нотами. У мелодии нет ни названия, ни начала, ни конца, и он даже жалеет, что не может запомнить ее — наверняка видео с его игрой попадут в сеть, где фанаты будут упрашивать его выпустить эту композицию. Он не знает, сколько сидит, склонившись над чёрно-белыми клавишами, теряет счёт времени и уходит глубоко в свои мысли, настолько, что вообще не замечает ничего вокруг. Он приходит в себя, когда что-то на задворках сознания подсказывает сию же секунду обернуться. Мелодия грубо спотыкается и, кажется, совсем меняет ритм, чтобы затем оборваться вовсе: под раздающиеся аплодисменты собравшихся вокруг него гостей глаза находят в этой толпе грозовой взгляд Макса. Секундный зрительный контакт, и это наваждение прерывается: Ферстаппен, круто развернувшись на пятках и, кажется, кого-то задев плечом, спешно ретируется, направляясь к лифтам. Здравый смысл кричит не гнаться за ним, не на глазах у всех этих людей, но Шарль, как и всегда, доверяет своим эмоциям, а потому срывается с места и, не смотря на уже уехавший вверх лифт, несётся к лестнице. Когда он забирается на пятый этаж, лёгкие горят, а горло неприятно пересыхает, но он не останавливается, пока не замечает выходящую из кабины фигуру. Бег сменяется на быстрый шаг; больше всего он боится, что не успеет, однако Макс, по всей видимости, замечает его и ускоряется тоже. Они сталкиваются, когда тот уже собирается закрыться в номере, однако Шарль перехватывает ручку и с усилием держит ее, не давая двери хлопнуть. — Оставь меня, — нидерландец буквально шипит; в его взгляде бушует все тот же шторм, и в неярком свете ламп его обычно голубые глаза кажутся чёрными. — Какого черта, Макс? — как бы он не старался говорить спокойно, возмущение все равно проскальзывает, и конец фразы Леклер шепчет, боясь, что на повышенные тона могут собраться такие ненужные сейчас свидетели. — Нам надо поговорить. Ты не сможешь бегать от меня вечно, — он начинает терять терпение; прохладный металл ручки натурально жжёт. — Нам? Мне ничего от тебя не надо, кроме того, чтобы ты просто, черт возьми, оставил меня в покое! — сквозь ледяной тон проскальзывает отчаяние. Или Шарлю мерещатся эти интонации? Он не знает и разбираться не хочет. — Ты же знаешь, я не уйду, пока ты не впустишь меня, — Леклер продолжает настаивать на своем, и как бы неприятно не было слышать в свой адрес эти слова, идти на поводу у Макса он не намерен. Он знает — Ферстаппен точно не думает так. Во всяком, хочется на это надеяться. Макс с минуту хмуро смотрит, несколько раз порываясь что-то сказать, но в последний момент останаливаясь. Звонок лифта оповещает, что кабина приехала на этаж и вот-вот кто-то окажется в коридоре, и, похоже, именно это заставляет его, тихо матерясь себе под нос, дать Шарлю пройти. Дверь хлопает за его спиной как раз в тот момент, как в коридоре раздаются шаги и знакомые голоса — в кромешной тишине, воцарившейся внутри, они слышны очень хорошо. Молчание давит неподъемным грузом, пригвождает к полу. Идея последовать за Максом уже не кажется Шарлю такой хорошей, какой виделась какие-то пять минут назад. — Ты, кажется, хотел поговорить? — Ферстаппен вопросительно поднимает брови. Шарль все так же стоит возле двери и чувствует себя запертым в клетке со львом. Давать ему пространство Макс, видимо, не собирается, и в такой обстановке взять себя в руки и вообще мыслить становится слишком сложно. — Так говори. Или мне выпроводить тебя за дверь? Ранит. Шарль не подаёт виду или, во всяком, думает так, но внутри все болезненно переворачивается и сжимается. Боль разливается в груди, перетекает в немеющие пальцы; он пытается что-то ответить, но, так как слов так и не находится, просто шевелит губами. Макс не смягчается: смотрит все так же сурово, тяжело, ловит каждое малейшее движение и сухо поджимает губы. Шарль старательно гонит от себя мысль, что эта злость направлена уже на него, а не на провальную гонку, однако она не уходит, и его захлёстывает собственная вина. Стоять под этим взглядом становится невыносимо; хочется спрятаться, слиться с фоном и сбежать из этой комнаты, чтобы больше никогда в ней не оказываться. Шарль пытается найти оправдание жестоким словам, пытается вспомнить, как сам мог рвать и метать после неудачных выступлений, но тогда его успокаивали крепкие объятия. О, лучше бы он не вспоминал об этом сейчас; расплакаться перед таким Максом — последнее, чего ему сейчас хотелось бы. Густая тишина рассеиваться не собирается, в ней отчётливо слышно, как тикают настенные часы, отмеряя мучительные секунды, как тяжело дышит Макс, как кто-то сигналит кому-то на парковке за окном. Что сказать, Шарль так и не находит, а единственная мысль, которая приходит на ум, похожа на собственный приговор. И все же он в два шага сокращает расстояние между ними и, прежде, чем Макс успевает среагировать, подаётся вперёд, смыкая руки на его лопатках. Возможно, ему это просто кажется, но в такой близости он чувствует стук сердца в чужой груди и слышит шорох ткани. На мгновение мелькает надежда, что сейчас все наладится, что Макс наконец даст волю эмоциям и разобьёт эту холодность, но вместо этого его руки жёстко хватают за плечи и отталкивают назад; спина больно ударяется о дверной косяк. Шарль широко распахивает глаза, не желая принимать такую реальность; соленая влага скапливается в уголках против его воли, вынуждая его сглотнуть. Только не сейчас. На миг во взгляде Макса мелькает беспокойство, и он уже, было, делает шаг вперёд, но что-то его останавливает. Он порывается что-то сказать, но вместо этого лишь хмыкает и скрещивает руки на груди. Ноги не слушаются совсем, как и руки, все тело сковано шоком, однако Шарль с большим усилием вырывает себя из этого ступора и заставляет себя уйти. Ручка не сразу поворачивается под его дрожащими пальцами, глаза застилает слезами, но он больно кусает губу, не позволяя себе издать и звука. Хочется, очень хочется в последний раз обернуться, но он сдерживает себя; дверь глухо хлопает за ним, и здесь, в пустом коридоре пятого этажа, на него обрушивается весь груз этих нескольких минут. «Лишь бы только не попасться на глаза кому-то», — эта мысль пульсирует в голове, пока он стремительно удаляется в сторону лестницы и сбегает по ней вниз, едва не врезаясь в Пьера. Он не слышит, как в коридоре открывается дверь и раздаются спешные шаги. Друг пытается остановить его и что-то спросить, но Шарль выскальзывает из его лёгкой хватки и продолжает свой путь к выходу, проходит через раздвижные двери и, наконец, оказывается в прохладных объятиях вечера. Он не знает Будапешт и сейчас идёт, не глядя по сторонам. За территорией отеля кипит городская жизнь. Вечерние пробки постепенно рассеиваются, по тротуарам неспешно двигаются прохожие, кто-то гуляет с собаками. Для него все это смазывается, ночные огни превращаются в цветные пятна, люди — в неразборчивые силуэты. Он знает, что ему лучше не оказываться вот так вот на улице в чужом городе, если он хочет побыть в одиночестве, но возвращаться назад не хочется совершенно. Ни к себе в номер, ни к роялю, ни к своей команде, которая обязательно устроит ему допрос, а потом и сделает выговор за то, что в таком виде бездумно показывался на глаза. Он знает, папарацци и случайные фанаты могут настигнуть где угодно, но сейчас они кажутся меньшим злом, чем свежие воспоминания и до сих пор звучащие в голове хлесткие слова. Он снова и снова прокручивает их в мыслях, и каждый раз они выбивают воздух из лёгких. Ему не больно от того, что он врезался в стену, ему больно от того, почему это произошло. Что, черт возьми, мешало ему просто послушать Макса и не лезть, когда его об этом просили? Шарль находит себя сидящим на скамейке в каком-то парке, видимо, в нескольких кварталах от отеля. Вокруг ни души, фонарь возле него мигает, а через несколько минут и вовсе выключается, погружая его в темное пятно на светлой аллее. Скопившиеся внутри эмоции вырываются наружу всхлипами, которые он тщетно пытается подавить. *** Макс несколько секунд пытается осознать, что только что произошло, но перед глазами все ещё стоит ошарашенное лицо Шарля. Хлопок двери отрезвляет и помогает выйти из оцепенения. Он. Оттолкнул. Шарля. С такой силой, что тот отлетел к стене. Это осознание обрушивается на голову ведром ледяной воды. От былого гнева не остаётся и следа, его сменяют жгучая вина и растерянность. Макс вылетает из номера, надеясь, что Леклер не мог далеко уйти, однако путь ему преграждает Пьер, неизвестно откуда тут взявшийся. По стиснутым в кулаки рукам и плотно сжатым губам становится понятно: он зол, и зол на самого Макса. — Какого хрена ты сделал с ним!? — кажется, Гасли не особо заботит то, что их могут услышать, раз он на повышенных тонах разговаривает прямо посреди коридора, но Макс сейчас понимает, что не вправе делать какие-то замечания. Оправдываться Макс ненавидит. Чувствовать себя виноватым — тоже. И то, и другое заставляет его спрятаться вновь за холодом, однако несмотря на твердый тон, внутри он совсем не чувствует себя уверенным: — Это не твое дело, — желание извиниться перед Пьером он отправляет куда подальше, как и совершенно справедливые мысли о своей неправоте. У него будет время переварить случившееся, но делать это перед другом Шарля он хочет меньше всего. — Как раз-таки мое, ведь, в отличие от тебя, он для меня дорог! — а вот это он зря. Макс догадывается, что Пьер может что-то знать про них, и оттого слышать такие обвинения в свой адрес лишь больнее. Да как он смеет говорить ему такое!? Как он может предположить, что Шарль неважен для него!? «С теми, кто тебе дорог, так не поступают», — осаждает его внутренний голос, и Макс теряет свой прежний запал. Пьер, замечая эту перемену, кажется, теряется тоже. — Мы поссорились, но тебя не должно касаться то, что происходит между нами, — нехотя и все так же холодно бросает Макс, однако звучит уже более спокойно. Носок кед нервно стучит по обитому ковром полу. Пока они тут беседуют, Шарль может уйти! — Меня не касается ваша ссора, но то, в каком состоянии он ушел от тебя, меня ещё как касается, — цедит Пьер, и Максу приходится сделать небольшой шаг назад, когда тот начинает приближаться. — Ты совсем не изменился и так и не научился держать свои эмоции при себе. Как всегда срываешься на всех вокруг за собственные провалы, — теперь в его голосе сквозит презрение. В любой другой ситуации Макс бы не церемонился, однако сейчас слова бьют прямо в цель, и в глубине он прекрасно знает: Гасли прав. Всплывающие в памяти широко распахнутые в немом шоке зелёные глаза лишь подтверждают это. Шарль ведь просто хотел поддержать его, но почему, ради всего, Макс просто не смог признаться себе в том, что ему нужна была эта забота!? «Трус». — Если ты закончил, то отойди от меня и дай мне пройти, я должен найти его, а не тратить время на тебя, — Макс говорит это почти что шепотом, однако он уверен, что каждое его слово хорошо слышат. Пьер растерянно делает пару шагов назад, но тут же берет себя в руки: — Я не прощу тебе, если с ним что-то случится. Злясь на себя, на Пьера, на Шарля, Ферстаппен спешно спускается по лестнице и бежит к выходу, игнорируя, как кто-то пытается его окликнуть. Ожидаемо Шарля в поле его видимости на улице нет, и он запускает пальцы в короткие волосы, пытаясь понять, в какую сторону идти. Взгляд падает на обвешанное биллбордами здание торгового центра на другой стороне дороги, однако он достаточно хорошо знает Шарля; тот точно не пошел бы туда, не в таком состоянии. Маленькие кофейни тоже отметаются сразу — Шарль любил свободное пространство, а не тесно расставленные столики. Других вариантов, кроме как обыскивать улицы в надежде наткнуться на него, Макс не видит. Он проходит несколько кварталов, вглядывается в каждого прохожего, в каждую машину, щурится, чтобы разглядеть то, что происходит на другой стороне дороги. Светлых пятен в этот летний вечер довольно много, однако ни одно из них не оказывается тем, кого он ищет. Не желая двигаться в одном направлении и рассудив, что если обходить отель по кругу, постепенно увеличивая радиус, шансов отыскать его будет больше, Макс сворачивает направо, проходя ещё несколько маленьких улиц. Кто-то пытается к нему подойти, но он спешно уходит, поглубже натягивая оранжевую кепку на глаза. Он смотрит на многочисленные магазинчики, то продуктов, то одежды, и по-прежнему не может понять, куда мог деться Шарль, в каком направлении пошел, присел ли где-то или до сих пор куда-то идёт? Свернув ещё раз, Макс смотрит на часы: половина десятого. Прохожих уже не так много, однако летние площадки кофеен заняты, и он невольно рассматривает каждую фигуру. Не те. мелькает мысль вернуться в отель, однако гадкое чувство вины хватает за горло и заставляет идти дальше. Ещё один поворот — все так же ничего. Еще немного, и Макс вернётся туда, откуда начал свой путь. Он дожидается зелёного сигнала светофора и переходит дорогу, уходя ещё на квартал дальше от отеля. На другой стороне улицы, до которой он доходит, виднеется парк, и стремительно угасающий огонек надежды вновь разгорается. Возле фонтанов Шарля ожидаемо не находится, как и возле памятника. Как и на нескольких аллеях, которые Макс проходит от начала и до конца. Его нет на скамейках, у клумб, между стволами высоких деревьев, его нет в маленьком кафе в центре парка. Без особо энтузиазма нидерландец обходит ещё несколько дорожек, на которых его встречает лишь тишина, стрекот кузнечиков, да уханье совы где-то высоко на ветках. Стрелки часов приближаются к десяти вечера. Доходя до очередного разветвления, Макс оглядывается: а конце аллеи справа от него виднеется тот самый памятник, поэтому он сворачивает налево. Тут точно так же никого нет, вдобавок и пара фонарей не работают чуть дальше от него. Ни на что уже особо не надеясь, он двигается вперёд, пока не замечает одинокую фигурку через несколько скамеек. Порыв перейти на бег он подавляет: если и сейчас он ошибется, то выйдет очень неловко. Однако по мере приближения он замечает блики света на кудрявых волосах и ту самую светлую рубашку, в которой был Шарль. Это и правда оказывается он, однако вместо радости Макс тонет в сомнениях, когда чувствует на себе цепкий взгляд. — Прости, я... — начинает он ещё на подходе, однако спотыкается о конец фразы. Прости за то, что так повел себя с тобой. Прости за то, что отверг твою помощь, которая была мне нужна. Прости за то, что снова испугался. В мыслях звучат слова Пьера, и Макс понимает, как тот был прав. За столько лет он так и не научился защищать от своих эмоций близких ему людей, а потому часто ранил тех, кто просто хотел быть рядом в трудные минуты. Шарль последний, кто заслужил такого к себе отношения. Вместо продолжения фразы Ферстаппен просто присаживается рядом, искоса поглядывая на монегаска и смотря в переплетения пушистых веток на фоне тёмно-синего неба; в общем-то смотря в никуда — с таким круговоротом мыслей в голове сложно ещё и пытаться анализировать картинку перед собой. Шарль молчит и не шевелится, и Макс решается повернуться к нему. В свете удаленного от скамейки фонаря контур его профиля кажется особенно красивым, как и растрёпанные кудряшки, в которые нидерландец всегда любил зарываться пальцами. Сейчас он не рискует разрушить все ещё находящуюся между ними невидимую стену своим прикосновением, а оттого нервно комкает пальцами низ белой футболки. Шарль поворачивается к нему, и Макс замечает покрасневшие белки глаз. Чувство вины больно колет сердце — больше всего Макс не любит видеть Шарля таким расстроенным и опустошенным, и знание, что лишь он послужил причиной его такого состояния, делает все только хуже. — Все в порядке, Макс, — его голос звучит устало и кажется слишком тихим. Наверное, если бы Макс сидел дальше, слова бы смазались для него. Ничего не в порядке; не составляет труда, глядя на Леклера, понять, что его ранил их неудачный разговор в номере, как бы он не пытался показать обратное. — Прости, что пришел. Я знаю, ты можешь не хотеть меня видеть, но я просто не мог не-, — Ферстаппен снова не договаривает; в горле просто встаёт ком, и сглотнуть его он не может. Он придвигается чуть ближе, боясь, что любое резкое движение может сейчас спугнуть Шарля. Что если он уйдет сейчас, то больше никогда не вернётся. Максу кажется, что сейчас он может проиграть что-то намного важнее всех титулов и золотых кубков — если уже не проиграл. — Я рад, что ты пришел, — Шарль звучит спокойно и чересчур искренне; у Макса щемит сердце от этого света, который он всегда замечал в нём и который в такие моменты становился лишь ярче. Боже, чем же он заслужил его? На тонких губах мелькает тень улыбки, и он боится, что ему она просто померещилась, что сейчас Шарль просто испарится, даже не сказав ни слова. Но монегаск только двигается ближе, немного неуклюже — видимо, слишком долго просидел в одной позе, — и пытается улыбнуться, неловко и грустно, смотря своими огромными зелёными глазами со смесью эмоций, которую Макс тщетно пытается расшифровать. — Я, правда, не злюсь на тебя, — добавляет он, чуть погодя. За эту паузу Ферстаппен успевает нарисовать в голове худшие варианты исхода этого разговора, но ни один из них пока не воплощается в реальность. На аллее никого нет, третий от скамейки фонарь все так же мигает, а они все так же сидят в темноте, вглядываясь не в просветы тёмно-синего меж черных силуэтов деревьев, а друг в друга. Макс, кажется, даже не дышит, чтобы не прервать ненароком этот зрительный контакт. Как же он мог быть так глуп!? Как мог сделать ему больно, как мог позволить своей злости стать важнее этого тепла, которое плещется во взгляде напротив? Он аккуратно кладет руку Шарлю на плечо, притягивая его к себе; тот утыкается носом куда-то в шею и судорожно обнимает в ответ. Они сидят так долго, каждый молчит о своём, и Макс даже не смотрит на циферблат наручных часов — время вообще не кажется важным сейчас, точно не таким, как мерное дыхание Шарля в его объятиях; тот чуть комкает футболку на его спине и двигается ещё ближе. Максу хочется многое сказать в этот момент, извиниться ещё тысячу раз, поделиться своими чувствами, которые в такой близости по новой вспыхивают в груди. Причина конфликта отходит на задний план, и то, что казалось катастрофой пару часов назад, теперь, будто, совсем не имеет значения. Однако он молчит; мысли плавно текут в голове, но ни одна не задерживается, кроме той, что Шарль такой тёплый в его руках и такой живой, совсем не такой, каким мог бы быть фарфор кубка, к которому он так и не смог прикоснуться сегодня. Правда, он выиграл что-то куда более ценное. — Пойдем? — спрашивает Леклер куда-то в его плечо, после чего поднимает голову и смотрит чуть рассеянно. На его губах блуждает лёгкая улыбка, его волосы растрепались еще больше, и, наверное, если бы Макс умел рисовать, то обязательно бы запечатлел это мгновение на холсте. Он не знает, когда ещё им удастся вот так посидеть, вдали от камер, чужих глаз, приказов и обязанностей, когда им удастся побыть обычными людьми, а потому хочет подольше оставаться в этом моменте, не желая гасить искорки, которые Шарль всегда зажигает в нем. Макс не отвечает, но вместо этого помогает им подняться. Парк опустел совсем, мигающий фонарь всё-таки погас, и воцарившаяся на этом участке аллеи темнота прячет их сцепленные вместе ладони. По пути до отеля они не встречают никого, кто бы обратил на них внимание, а потому могут позволить себе, ни о чем не думая, негромко разговаривать. Перед территорией гостиницы, правда, приходится разделиться — не хочется ни слышать какие-либо вопросы в свой адрес, ни делиться этим вечером с кем-то ещё. Макс заходит первым, сразу направляясь в свой номер, через минут десять приходит Шарль — он как раз успевает сделать заказ на двоих в ресторане и прибрать небольшой бардак, оставленный им тут перед выездом на трек утром. Время движется к полуночи, и он рад, что на завтра не намечено никаких мероприятий, что можно просто наслаждаться вечером и не расставаться на ночь. Что Шарль сейчас сидит, положив голову на плечо, слабо вслушиваясь в какой-то фильм, идущий больше для фона, и изредка отпивая из бокала вино. Макс однозначно проиграл на гран-при Венгрии, но ведь несколько зачетных баллов нельзя трепетно сжимать в своих объятиях, будучи ведомым порывом счастья, так? Шарль, кажется, засыпает под голоса героев на экране, и под его многое сопение Максу совсем не кажется, что этот день закончился плохо.