Мой харизматичный засранец

      Глеб Георгиевич никогда никуда не выходил без револьвера. Старого доброго «бульдога» шестизарядного короткоствольного, легко помещающегося в карман. Для стрельбы с дальнего расстояния бессмысленного, как Фандоринский «герсталь», но в ближнем бою превосходящего последний за счет калибра. Если плоский «герсталь» еще оставлял возможность выжить, то пуля же калибра «бульдога», куда бы ни попадала, наносила и неизменно смертельное ранение.       Спас хозяина верный пёс и в этот раз. Одного взгляда на Жюли Пожарскому стало достаточно, чтобы картина полностью сложилась в его голове: его вызвали в ловушку, от которой его в начале хотел спасти, а потом, когда понял, кто основатель всей эпопеи под названием «Боевая Группа», не стал статский советник при московском генерал губернаторе Эраст Петрович Фандорин.       «Зло пожирает само себя», прошептал он в спину уходящему Глебу Георгиевичу, Пожарский услышал, просто не стал предавать значение. А вот теперь слова обретали форму, которая, в свою очередь, вызывала улыбку на губах бывшего гусара. «Вы думаете, что сказали своё последнее слово, Эраст Петрович. Но я-то своего последнего слова не сказал», подумал Глеб Георгиевич, молча поднимая руки, видя полный тоски и отчаяния взгляд оглянувшейся Жюли и чувствуя холодное дуло пистолета приставленное к собственному затылку. «Выживу просто для того, чтобы сказать вам его. А еще лучше не говорить, а делать».       Князь Пожарский ступал мягко, будто танцевал в бальном зале. — Ба-а! Какие люди! — хлопнул в ладоши он, едва ступив в помещение, служившее, должно быть, одной из спален, и увидев затянутую во все чёрное Иглу с пальцами на «гремучем студне». — Какие люди! Не представляйтесь, сударыня. Я сам угадаю. Графиня Добринская, моя несостоявшаяся невеста! Моя невеста — Игла!       Пистолет у виска дрогнул, и Пожарский танцуючи развернулся, глядя в глаза Грину. — Что такое, товарищ Гринберг? Ваша пассия не сказала вам, что помолвлена? — Пожарский, не выдержав комичности ситуации, рассмеялся уже совершенно искренне, повернулся обратно к Игле. — Ольга Дмитриевна, как же так с товарищем нехорошо поступили? Или следовали своей партийной идеологии — долой формальности, прошлое остается в прошлом, всем классы равны? — Кто такой СДД? — выплюнул Гринберг, веселя Пожарского еще больше. — Ой, а я-то думаю, чего вы мне сразу пулю в голову не всадили, товарищ Гринберг! Любопытствуем? Это хорошо, это по-человечески. Это мне нравится! Скажу, от чего не сказать! СДД значит «сожрите друг друга». А знаете чем военный от статского отличается, товарищ Гринберг? — Пожарский одним движением, будто и не дыша, рванул из кармана пистолет, не целясь уложил террориста, и, еще даже до того, как тело рецидивиста с грохотом упало на пол, выстрелил в Иглу. — Тем, что военный никогда не опускает оружия. — закончил бывший гусар уже для единственной выживший Жюли.       У рыжей девушки нервически подергивались губы, в глазах стояли целые озёра слёз, которые, вероятно, не хлынули только из-за обилия адреналина в крови. Пожарский шутки ради навёл прицел на девушку. — Г-Глебушка, — давясь соплями зашептала жрица любви. — Я не хотела! Они заставили! Помилуй, не стреляй!       Пожарский хмыкнул. — На таких как ты и пули жалко. Тебя какой-нибудь другой хахаль пристрелит как собаку, а никто и разбираться не станет. — услышав скрежет и натужное дыхание, Глеб Георгиевич повернулся обратно к вытянувшемуся на полу Гринбергу. Рецидивист тянулся к собственному пистолету. Глеб Георгиевич цокнул языком осуждающе и шутливо погрозил террористу пальцем: — После драки кулаками не машут, Григорий. — заметил он, наводя на лицо Гринберга пистолет и спуская курок. Взглянул еще раз на Жюли. — Чего сидишь, бабочка? Иди на все четыре стороны. Для меня ты никто и звать тебя никак. И притон я твой закрою, потому что предателей не люблю. Другую связистку найду, не боись.       Убрав револьвер в карман, Пожарский переступил через труп, прошел к телефону, набрал полицейское управление и доложил об уничтожении двух последних членов БГ при сопротивлении аресту.       «А теперь, финал», сладко подумал Пожарский, садясь на извозчика и называя адрес ненависто любимого статского советника. Пока еще не отставного. Статский советник оказался дома. Да и где бы еще ему ждать вестей о концовке дела БГ и зависевшей от неё реструктуризации власти? Открыл Пожарскому сам, видно, японский слуга отлучился по каким-то срочным японским делам. Так-то оно даже лучше, присутствие азиата, конечно, не нарушило бы плана Пожарского, но, должно думать, внесло бы в него свои коррективы.       Пожарский со все ширящейся ухмылкой наблюдал за тем, как сходит краска с лица Эраста Петровича. — Что такое, яхонтовый мой? — елейно поинтересовался московский оберполицейместер. — Призраки увидели? Аль ангела смерти? Ну, так каждому по статусу, за вами на минуточку столбовой дворянин явился, не больше не меньше! — Пожарский, пользуясь остолбенением соперника, легонько щёлкнул Фандорина по носу, вынуждая неловко ойкнуть и отступить вглубь дома.       Глеб Георгиевич переступил порог, по-хозяйски закрыл за собой дверь. — Ч-что вам нужно? За-зачем вы пришли? — обрел голос совершенно не готовый к такому варианту развития событий Фандорин. Герсталь находился в спальне на столе, Эраст Петрович как раз разбирал и чистил его, пока Маса отправился в китайский квартал за чаем, потому что в ожидании новостей Эраст Петрович предпочитал неизменно зелёный пуэр, а его в доме как раз и не оказалось. — Как что нужно? — удивился Пожарский совершенно не наигранно. — Отпраздновать свою победу, разумеется. БГ уничтожена, ваш покровитель Долгорукий отправлен на пенсию, мой уже прибыл и осваивается в резиденции, ну а я, думается, получу от него еще одну «Анну» за заслуги перед отечеством! Фейерверк в мою честь, о котором вы, душа моя, меня не предупредили, к сожалению не состоялся. К вашему сожалению, конечно. — Пожарский засмеялся, глядя на то, как непроизвольно подбирается, готовясь драться Эраст Петрович. — О, не нервничаете так, яхонтовый мой. Я не в обиде. Я сам ведь предложил вам отойти в сторонку и промолчать в тряпочку, вы и промолчали. Вы человек слова, сейчас таких мало, неужто вы подумали, что я убивать вас пришел? Фи, как глупо! — А-а что тогда вы н-намерены со мной сделать? — не спешил расслабляться Фандорин. Голубые глаза нервно блестели, а Пожарский не мог оторвать взгляда от щегольски подкрученных кверху кончиков аккуратных тонких усов. — Ну вот сейчас и узнаете, яхонтовый мой, — усмехнулся Пожарский, приставляя к кстати стоящему рядом креслу свою трость, кладя туда меховую шапку и перчатки, вешая в шкаф шубу. — Возможно вам даже понравится. Во всяком случае, я постараюсь, даю слово дворянина.       Фандорин наблюдал за самодовольными манипуляциями выжившего врага с напускным бесстрастием. Сознание же лихорадочно прокручивало возможности действий Пожарского, но не находила ни одного вероятного. Один единственный Пожарский только что отмел, показательно выложив на кресло свой «бульдог».       «Так вот, как он выжил», подумалось Фандорину. Где-то на задворках сознания мелькнула мысль, что Пожарский убил женщину, чего Эраст Петрович никогда бы себе не позволил, будь она хоть четырежды террористкой, как в следующее мгновение широкие сильные ладони обхватили его за талию, словно он был какой-то осиной, а обветренные с мороза грубоватые губы, нещадно щекоча лицо пушистыми усами, накрыли его собственные. В голове произошел целый взрыв из мыслей, а затем наступила абсолютная белая пустота. Возможно из-за нее, Эраст Петрович пропустил момент, как его лишили в начале галстука, затем жакета и рубашки, развернули, впечатывая щекой в стену, горячо поцеловали в шею, накрыли рукой обнажившуюся грудь, лаская соски как-то так, что Фандорин в ужасе ощутил завязывающейся огненным бутоном жар внизу живота. В голове по-прежнему не было ни одной мысли, даже логичного в такой ситуации отрицания происходящего не было.       Статский советник только уперся лбом в стену, ощущая как на коже выделяются бисеринки пота, а собственное дыхание от внезапно накрывшей пах широкой ладони учащается, кожа покрывается мурашками. Неверными ладонями Эраст Петрович оперся на стену собственной прихожей, совершенно не понимая, что вообще с ним творят. Поводырь Разум вдруг померк, поводырь Интуиция тоже не подавал никаких сигналов, а поводырь Тело сходил с ума от умелых прикосновений к нему. Эраста Петровича всего заполнил мандраж, в котором страх щедро смешался в предвкушением, на миг в голове всплыл свой давешний разговор с теперь уже покойным Бурчинским о Диане: » — Вы, что же, хотите сказать, что некоторые сотрудники жандармерии ради службы отечеству соглашаются на мужеложество? — Ну что вы сразу о мужеложестве, Эраст Петрович. Среди связных есть и женщины».       А в следующий миг пальцы Пожарского, ласкающие его через одежду, проникли под портки, тронули яички и от них потекли вверх, к головке эрегированного органа, уже начавшего выделять, к стыду своего обладателя, капли смазки, и разговор рассыпался на тысячи мелких тлеющих обрывков. Фандорин услышал чей-то приглушенный стон, через мгновение понял, что это был его собственный и задрожал, ощущая как пальцы Пожарского распределяют смазку по всему органу, снова касаются яичек и вдруг касаются его там, где не касался никто и никогда. В ужасе, статский советник почувствовал, что от прикосновения пальцев Пожарского к его заднему проходу, низ живота едва не сводит судорогой от возбуждения. Вжавшись лицом в стену, Эраст Петрович уже не понимал, от чего сгорает: от стыда и ужаса происходящего с ним унижения, или же от возбуждения?       «Мне не может понравиться, мне просто не может понравиться», успел подумать Фандорин до того, как всхлипнул — большой палец Пожарского скользнул внутрь и теперь двигался там, в то время как четыре других ласкали спереди и каждым касанием обдавая всё тело статского советника пламенем. — Тише, мой хороший, тише, сейчас всё будет, — прошептал Пожарский в покрытое мурашками плечо Эраста Петровича, в то время его пальцы играли на Фандорине будто на каком-то струнном инструменте. — Н-не м-мучайте м-меня, — услышал себя Фандорин. — Я же с-сейчас… Пальцы, которых вместо одного стало два, выскользнули, с шорохом на пол упали штаны, за ними последовали портки. Пожарский наклонил Фандорина, заставляя вытянуть дрожащие вспотевшие руки, которыми советник опирался на стену, Эраст Петрович дрожа всем телом, послушно наклонился, отводя таз назад.       Пальцы, только что побывавшие в нём, запутались в волосах, в проход упёрлось что-то твердое и довольно объемное. Эраст Петрович до крови закусил губу и зажмурился. Миллиметр за миллиметром увесистый и толстый орган Пожарского, который, судя по ощущениям брал его как Наполеон первый свою жену Жозефину — не снимая сапог и сабли, лишь приспустив портки, продвигался внутрь, сминая мягкие ткани, принося с собой острые, новые, ни с чем несравнимые ощущения.       Войдя на половину длины, Пожарский замер, как будто давая привыкнуть, на самом же деле приставляя пальцы к губам Фандорина. — Оближите, — не попросил, приказал он.       Не смея ослушаться, Эраст Петрович приоткрыл губы, принимая пальцы. Одновременно с ними принялся двигаться внутри Глеб Георгиевич, с каждым движением входя всё глубже сзади, и вводя и выводя пальцы из чужого рта.       Голубые глаза статского советника широко раскрылись, внутри всё пульсировало, жар обдавал со всех сторон, но в ключевой момент, когда Эрасту Петровичу показалось, что он уже вот-вот потеряет сознание в жаре постыдного удовольствия, Пожарский выскользнул наружу, легко развернул его и взял на руки. — Где спальня, яхонтовый мой? — произнес он в красное от смущения пополам с возбуждением лицо статского советника.       Не сразу поняв, что от него хочет Пожарский, Фандорин слабо указал рукой приблизительное направление, про себя испытывая стыд и облегчение от осознания того, что Пожарский взял его именно под спину и ноги, и не ощутит, как пульсируют круглые мышцы заднего прохода.       Кивнув, Глеб Георгиевич пошел в указанном направлении. Найдя на второй раз нужную дверь, Пожарский вошел в аккуратную светлую спальню, выходящую окном на восток. Уложив Фандорина на кровать, головой на подушки, на спину, Глеб Георгиевич торопливо разделся сам, покидал свою одежду в спальне так, как раскидал гардероб самого Фандорина в прихожей, забрался в кровать, навис над статским советником, поцеловал в губы, спустился на шею, тронул кончиком языка ключицу, вызывая очередной тихий стон. Эраст Петрович, следивший за тем, как раздевается Пожарский из-под ресниц, отвернул голову в бок, прогибаясь в спине, упираясь лопатками в матрас и вздрагивая от каждого поцелуя.       Приставив член к еще подрагивающим мышцам входа, Глеб Георгиевич потёрся о них и скользнул внутрь сразу на всю длину, вынуждая расслабившегося было Эраста Петровича громко ахнуть и распахнуть свои ясные голубые глаза, уставляясь в потолок, но ничего не видя.       Пользуясь сменой позы, Пожарский, изменив угол входа и ритм движением, теперь мог целовать Фандорина в губы, в беззащитно открытую шею, в ключицы и грудь. В какой-то момент ощущение приятного скольжения и усиливающегося вместе с ним жара резко сменилось. Перед глазами Фандорина раскрылись огненные цветы, когда Пожарский задел глубоко внутри что-то такое чувствительное, что всё тело статского советника вздрогнуло, изогнулось, а с уст слетел даже не стон, а короткий вскрик. Ладонь Глеба Георгиевича, ласкавшую эрегированный орган, обдало горячей струёй. Не выходя из разом обмякшего Эраста Петровича, Глеб Георгиевич поднял его как тряпичную куклу, посадил к себе на колени, и продолжил двигаться.       Обессиленный Фандорин смог только слабо обнять мучителя за шею, склонить к его лицу голову и подарить робкий поцелуй. В новой позе все движения ощущались только сильнее. Ощутилась и горячая струя удовольствия Пожарского, ударившая внутрь, от которой, Фандорин лишь слабо вздрогнул, укладывая взъерошенную голову на плечо Глеба Георгиевича.       Пожарский, мягко обняв статского советника, повалился вместе с ним на подушки. Эраст Петрович спрятал лицо на его груди, не давая Глебу Георгиевичу его рассмотреть. Но и этого Пожарскому было достаточно. Он мягко погладил статского советника по хрупкому плечу, провел пальцами от него до бедра и вернулся обратно, оставив там руку. «Вот теперь победа полная», подумалось Глебу Георгиевичу. Поскольку лицо решительно не отрывали от его груди, Пожарский мягко коснулся губами спутанных черных волос, всегда расчесанных по аккуратному прямому пробору, теперь спутанных и потных. Приятная нега сковала все члены, и Пожарскому совершенно не хотелось думать о том, что, собственно следует дальше.       Тишину, однако, первым нарушил Эраст Петрович: — Т-так вот что вы хотели со мной сделать, — пробормотал он в широкую грудь Пожарского, в то время как широкая ладонь Глеба Георгиевича лениво гладила его по спине. — Что дальше со мной с-сделаете? — Дальше? — Пожарский взял Эраста Петровича за подбородок, вынуждая оторваться от груди и всё-таки взглянуть ему в глаза. — Дальше я сделаю вас моим статским советником. Статский советник при московском оберполицейместере. Буду покупать вам дорогие подарки, возить вас по театрам и выставкам, выхлопочу через полгода вам повышение до действительного статского. А хотите, отправлю вас в Америку? Вы же хотели изучать их самоходные коляски? С удовольствием проспонсирую вам это предприятие. — Пожарский не отказал себе в удовольствии вернуть поцелуй и коснулся губ Эраста Петровича властно, собственнически. — Ведь теперь вы мой трофей, Эраст Петрович. Очаровательный, капризный, опасный, взбалмошный, но мой. Как вам? — Как мне? Как мне?! — Голубые глаза, смотревшие было почти робко, стыдливо, подёрнулись льдом. Клокочущая внутри обида на самого себя за то, что не остановил это в самом начале, выплеснулась в ярость. Забыв всю науку крадущихся, Фандорин с размаху залепил Пожарскому затрещину, словно разъяренная девица. — Засранец! Убирайтесь! — выкрикнул статский советник, от ярости ни разу не запнувшись. — Я не стану вашей второй Жюли Ренар! Никогда! — Так уж и никогда? — дразняще улыбнулся Пожарский. — Вы уже стали, яхонтовый мой.       В коридоре послышалось топотание деревянных сандалей, секундой ранее хлопнула входная дверь. — Где застланец? — влетел на крики господина в спальню Маса.       Пожарский лениво приподнялся на локте, глядя на застывшего в нелепой позе слугу. — Маса, выйди, — приказал он. — Все в порядке, твой господин в процессе принятия новой реальности, стадия первая — отрицание.       Ворвавшийся в комнату слуга с одной ногой уже готовой сделать выпад, так и застыл на пороге в глупой позе, впервые застав в постели господина не женщину, а мужчину. Да еще и такого, рядом с которым, похоже, сам господин — женщина. — Завари нам чай, Маса, — мягко подсказал Пожарский.       Маса, очень медленно, будто на ходулях, попятился и скрылся за дверью. — Это мой слуга а не ваш, вы самодовольный, гадкий, мерзкий засранец! — выведенный из себя Фандорин, даже забыв прикрыться, принялся колотить Пожарского по груди, но тонкие запястья быстро перехватили и прижали к этой самой груди вместе с их обладателем.       Глеб Георгиевич ухмыльнулся, уложив нагого Фандорина на себя и держа за запястья одной рукой. — Да, я засранец, — вновь легко согласился Пожарский. — Но чертовски харизматичный. Согласны? — Я вас ненавижу, — прошипел Фандорин, бросив попытки вырваться и теперь только злобно сверкая глазами. — Прекрасно, это уже первый шаг к любви, мой хороший, — усмехнулся Глеб Георгиевич, отпуская запястья успокоившегося статского советника. Фандорин мгновенно сел и отодвинулся как можно дальше. Опомнившись, быстро натянул на себя халат. Пожарский же лениво натянул портки и накинул рубашку, не застегивая. Появился Маса с запоздалым чаем. Пожарский ухмыльнулся, подсаживаясь к сидящему на краю кровати Эрасту Петровичу и обнимая его за плечи. — Давайте-ка попьем чай, — предложил он, поцеловав затылок и ловко уклоняясь от узкой ладони, собравшейся снова драться. — Ну, хватит, хватит, моя радость. Если бы вы и правда хотели бы, чтобы я ушел, врезали бы еще при самом первом поцелуе. — Ненавижу вас, вы засранец. — Харизматичный засранец!       Фандорин вздохнул, повернул лицо к самодовольно ухмыляющемуся Пожарскому. Ну, хорошо. — Вы мой харизматичный засранец. И только попробуйте проделать это с кем-то еще.       Пожарский покачал головой. — Нет, яхонтовый мой. После вас кто угодно другой будет слишком пресный. Впрочем, как и после меня. — карие глаза Пожарского смеялись, голубые глаза Фандорина, напротив, источали гнев.       «Ненавижу его», твердо подумал Фандорин, берясь за чайник и наливая чай в начале гостю, потом себе. «Он думает, что победил и выиграл трофей? Ну-ну, посмотрим, будет ли он рад такому трофею. Я буду самым строптивым трофеем в его жизни, и пусть только попробует какой-нибудь мой каприз не удовлетворить».