Встреча [2]
15 августа 2025 г., 02:30
Токийские улицы с их шумом и гамом отвлекали Микаге от удручающих мыслей. Добираясь до клиники на плановый осмотр, он безучастно смотрел за дорогой, отмечая, как часто застопоривался в очередной пробке. Писатель задумчиво постукивал указательным пальцем по рулю, ожидая, когда с характерным звуком светофор снова даст зелёный сигнал, и движение на дороге оживёт. Это была утомительная столичная жизнь, к которой он с его излишней интровесией точно никогда не смог бы привыкнуть.
Проехав ещё несколько кварталов, Микаге припарковал свою машину на стоянке возле высокого комплекса зданий городской клиники в самой сердцевине района Накано. Это была новостройка, с прилежащим к ней внутренним двором, усаженным высокими дзельквами. Клумбы были украшены цветами самых разных оттенков. Вокруг никого. Скамьи для отдыха и скромная беседка сейчас полностью пустовали.
Тишина радовала как взгляд, так и слух. Если бы Микаге не знал об удушающей атмосфере клиники, пропахшей смрадом тысяч болезней, стойким запахом фармацевтики и антисептика, мог бы даже ошибочно подумать, что здесь хоть чуточку комфортно, прямо как в той районной библиотеке Камакуры.
Прикрыв за собой дверь автомобиля, писатель направился в вестибюль. Гул вновь возобновился, словно по заказу. Он подошёл к девушке, стоящей за стойкой регистратуры, после чего тихо кивнул ей в знак приветствия.
— Микаге Рейдзи. Записывался на приём к неврологу вчера днём, — уточнил писатель, уже привычно предъявляя ей регистрационную карточку пациента. Он лениво опёрся о стойку локтём, пожирая её взглядом, из-за чего девушке стало неловко. Она отчего-то вся съёжилась под этим настойчивым конвоем.
— Погодите минуту, я сверюсь с данными, — девушка тут же бросилась к компьютеру, вбивая регистрационный номер в базу и пробивая нужную карту.
Очередь, выстроившаяся за его спиной, раздражала слух. Двое болтали о погодных условиях, которые, по их мнению, не заладились в последний месяц года. Другая кашляла, и каждый звук, который она издавала, вызывал нервные мурашки по коже. Это выбивало писателя из пограничного транса и возвращало прямиком в реальность. На секунду он почувствовал, что от какофонии запахов и звуков у него вскружилась голова, сердце забилось лихорадочнее, а кровь забурлила как адский котел. Он опустил руку вниз и нервно почесал запястье тремя неровными грубыми движениями, фиксируя боль как константу.
— Все готово. Пройдите в зону ожидания.
Ему вернули регистрационную карточку. Почти мгновенно и грубо Микаге выхватил её из рук растерянной девушки, после чего направился в свободную зону.
Долго ждать не пришлось. Мягкая обивка дивана успокоила его дрожащие пальцы комфортом, но, когда его позвали на прием, назвав нужный кабинет, мышцы тут же напряглись словно пружины. Микаге с тяжелым вздохом направился из вестибюля по коридору, затем прошёл по лестнице, туда, где, как он уже знал, было неврологическое отделение — его постоянное и бесполезное средство для борьбы с головной болью, а теперь ещё и вероятное алиби для спонтанной поездки в Токио.
Бред. Это не фильмы. Камакурская полиция, загруженная делами, не стала бы привлекать к расследованию частных детективов ради поисков одного человека, пропавшего без вести.
Но информация, которой владел незнакомец, определённо была от полиции.
Теорию с тем, что это был знакомый Соты, Микаге отмёл сразу, как только увидел незнакомца. Кто, потеряв товарища, ведёт себя так? Здесь нет ни эмоциональной разбитости, ни печали. Только сплошной вызов, граничащий с издевательством. Вызов ему. Микаге.
«Я всё о тебе знаю, и ты никуда от меня не сбежишь», — вот что гласило это предупреждение.
Микаге встал и на дрожащих ногах прошёл обратно в гостиную. Сил совсем не оставалось. Он остановился там, где лишь неделю назад произошло убийство.
«Как он узнал…?!»
Его жёлтые глаза ещё долго гипнотизировали место, где должно было быть пятно, но теперь лежал новенький пол. Затем, словно проводя параллель, он посмотрел на висящую в углу картину. «Бездна» тоже источала интенсивную, всепоглощающую ауру, похожую на засасывающее болото или чёрную дыру.
И тут до Микаге дошло. Его мышление на секунду совсем остановилось, затем легло отчётливым пониманием.
«То, что для меня выглядит привычно, для чужака, видящего это, знак, улика…»
Холод стал интенсивнее. Всё обрело свой первозданный, но логичный вывод. Развязное поведение незнакомца, его странные вопросы, необычная внешность и вычурные глаза.
»…а ваш придурок…? Тоже с ним?»
Тот разговор между двумя токийскими девушками. Сугуру Гето, столичный маг, был здесь не один. Кто-то по имени Годжо здесь, в Камакуре, вместе с ним. И этот кто-то только что нанёс ему визит, скользко намекая о своих подозрениях.
«Он не думает о картине, как тот маг. Он подозревает… меня напрямую».
»…и вот, как обычно, полиция бесполезна».
Микаге вспомнил ещё одну важную часть разговора в кофейне. Значит, полиция была заодно с магами. Как минимум потому, что поручили им расследование, поняв, что дело зашло в тупик. Это объясняет, почему маги знал о пропаже Соты и о других жертвах.
«Пускай «Сильнейшие» разбираются».
Последний гвоздь в крышку гроба прозвучал в подсознании как набат. Как приговор.
Декабрьские деньки были закончены. Близился тот самый январь. Фестиваль Эбису, на котором снова произойдёт катастрофа. Опять погибнут люди, и его существование будет стёрто магами, начав тем самым новый цикл страданий.
«Нет! Нет! Нет!!! НЕТ!!!!! Я. НЕ. ХОЧУ!!! Почему бы всем просто не исчезнуть и не оставить меня в покое?! Нет… ПОЧЕМУ Я ПРОСТО НЕ МОГУ ИСЧЕЗНУТЬ НАВСЕГДА?!!!»
Микаге несколько раз ударил кулаком о стену, пытаясь почувствовать что-то, кроме жуткой горечи с привкусом желчи в горле. Он просто хотел, чтобы его оставили в покое. Хотел исчезнуть тихо, но знал, что это невозможно. Или запереться в этом доме подальше от всего — от внешнего мира, магов и людей. Но знал, что это бесполезно.
«От себя не убежишь…»
Слабая ухмылка обожгла его лицо принятием. Он свернулся калачиком, прижавшись к стенке, затем, вплетя пальцы в волосы, издал тихий смешок, который тут же…
— Хе-хе.
Раздался тихий смешок. Он и сам не поверил, что мог смеяться сейчас.
— Хе-хе-хе. Ха-ха-ха-ха. А-ХА-ХА-ХА!!! Ха-ха-ха-ха ха-ха-ха-ха ха-ха-ха-ха!!!
…срыв прошёлся по гостиной громким оглушительным хохотом. Он давился слезами, глушил отчаянье смехом, чувствуя прилив сил, ощущая, как кровь, словно подчиняясь ему, выгоняла из жил липкий страх, сменяя его яростью, таким первобытным гневом на весь мир. Микаге сжал руки в кулаки до хруста и ударил стену кулаком с такой силой, что она проломилась.
«Хватит! Хватит, я сказал! Больше я не дам тебе воли. И не дам магам убить НАС».
Микаге, слегка покачиваясь, встал на ноги, и, опустив голову вниз, смотрел на гостиную, которая теперь казалась ему такой пустой.
«Давай. Тебе же нужно выплеснуть свою ненависть на ком-то? Так прекрати выливать её на слабых как трус! Обрати её на тех, кто заставил НАС страдать».
«Мой сёгун…»
Отголосок из глубин подсознания. Жалкий скулёж побитой собаки, которой и являлся этот бешенный пёс на самом деле под всеми его глубинами безумия.
«Он давно мёртв. Ты больше не можешь ему отомстить», — фиксировал мысленно Микаге, впервые в жизни чувствуя превосходство над собственным же неугомонным монстром.
«Но МЫ можем оборвать НАШУ жизнь. Если уничтожим КАРМУ до основания?»
Тишина.
«Доверься мне. Дай мне свою силу, и я завершу этот цикл. САМ».
Отклик последовал незамедлительно. Ему оставалось лишь принимать, отравлять собственное мышление многовековыми знаниями, хлынувшими в голову.
Это походило на поток бесчисленной информации. Терабайты знаний вливались в него, как будто отдел знаний, прежде перекрытый замком, наконец был вскрыт. Каждая книга вписывалась в его сознание словно код.
Слишком много. Слишком интенсивно. Слишком плотно.
Микаге был стёрт, как и его личность. Происходила перезапись, и, кроме потока бесчисленной информации, он не ощущал ничего. Ни единой эмоции. Просто впитывал знания как губка.
***
Получив рецепт на лекарства, состоящий из антидепрессанта, снотворного и обезболивающего для купирования острых симптомов вегетативной дисфункции, Микаге решил прогуляться пешком по площади столичного округа, оставив свою машину на автостоянке. Жизнь здесь кипела ключом. Народ проталкивался двусторонним потоком, машины гудели параллельным движением. Гомон голосов не утихал до сих пор, и его периферическое зрение была переполнена рябью движений. Микаге покачал головой, отгоняя от себя усталость. Чтобы спрятаться от солнца, нещадно слепящего глаза и укрыться в тихом местечке, писатель выбрал маленькую уютную кофейню на окраине улочки. Приоткрыв дверь, он услышал мелодичный звук колокольчика, приятный и успокаивающий после раздражающего токийского перегруза. — Добро пожаловать, хозяин! — раздался громкий и высокий голос работницы. Микаге не удостоил ее ни беглым взглядом, ни ответным откликом. Он вздохнул, пройдя к одному из столиков, и сел за стул, деловито откинувшись на высокую спинку. Спустя несколько секунд к нему подошла молодая официантка в причудливой униформе, протянув меню. — Ваш заказ? — заученно спросила она, соблюдая формальности. Он принялся рассматривать ассортимент, отмечая, что в меню были одни сладости, немного сэндвичей и пирогов. После вчерашнего происшествия с Сотой ему совсем не хотелось есть, и Микаге ткнул пальцем в первый же попавшийся десерт. — Его, — он отстраненно пролистал ещё пару страниц, найдя в меню перечень напитков, — и вот этот кофе. Передав ей меню, он расположился поудобнее. Официантка засеменила к стойке, оповещая вторую работницу о заказе. Палец писателя машинально коснулся дубовой поверхности столика, оглаживая лакированную поверхность, словно сметая с него несуществующую пыль. На самом же деле он мысленно заземлялся, оглядываясь по сторонам. Две молодые девушки, сидящие за соседним столиком, тихо переговаривались друг с другом. После столичной молодежи, которая то и дело общалась на повышенных тонах, их голоса казались музыкальными. Микаге лениво прислушался к разговору, пока ожидал свой заказ. — …Сугуру там… верхушка настаивала… на самом деле руководство в Киото… — заговорила первая девушка. У неё была короткая стрижка, приятный и стандартный для японки тёмно-каштановый оттенок волос, негрубый, но между тем настойчивый голос. На ней была синяя униформа, и на секунду, приглядевшись, та Микаге показалась до боли знакомой. Писатель слышал только обрывки из того, что она сказала, так как не сразу вник в разговор, но тут же прислушался к дальнейшему потоку из праздного интереса. Не каждый день увидишь юных особ, которые обсуждали какую-то «верхушку» и руководство Киото в одном флаконе. — …а ваш придурок тоже с ним? Наверное, от него мало толку. Болтает языком вместо расследования, — второй голос звучал почти цинично. Микаге услышал, как девушка издала звук, похожий на усмешку, после чего взяла в руки свой клубничный смузи. У этой же особы были чёрные волосы, заплетённые в два низких хвоста, однако благодаря свету, пробивающемуся сквозь светлые занавески кофейни, они приобретали насыщенный синеватый отблеск. Чудачка и не пыталась выглядеть нормально, нацепив на себя костюм мико. Это показалось Микаге странным. Однако после безвкусной униформы горничной на официантке и знания того, что Токио славился косплеершами, он мог бы списать эти причуды на синдром восьмиклассника местных. Мог бы, если бы не… — … нетривиальное дело. Близится фестиваль Эбису. Кажется, там будет много народу… — он снова уловил кусок разговора девушек, прежде чем официантка поднесла ему заказ с дружелюбной неестественной маской на лице, отставив в сторону бокал с шоколадным парфе и поставив перед ним дымящуюся чашку с насыщенным чёрным кофе. Острый запах напитка пробил его обоняние. А в сочетании с противной приторностью парфе превратился в пахучий коктейль из тошнотворной горечи и сладости. — Ваш заказ, хозяин, — она наученно поклонилась, после чего, забрав за собой поднос, скрылась прочь. Микаге же почувствовал, как что-то в нём оборвалось. В жилах захолодило. В Токио говорили о предстоящем фестивале Эбису так, будто их это напрямую касалось. И не только. Имя Сугуру ему о многом говорило. Микаге, несмотря на его психическую нестабильность, не страдал амнезией, поэтому прекрасно помнил имя того мага, который единожды приходил к нему в дом, а затем донимал его вопросами после презентации. Две странные девушки подросткового возраста только что стали для него красной тряпкой, за которой следовало ещё пронаблюдать, пока они не ушли. Микаге взял в руки стаканчик с парфе, зачерпнул десерт ложкой, пережёвывая его без энтузиазма и замечая, как сахар таял на его языке, наполняя глотку липкой сладостью, от которой побежали мурашки по коже. Он едва не закашлялся, потянувшись к кофе и сделав быстрый глоток, с облегчением вздохнул, когда горечь резанула вкусовое восприятие. — …и вот как обычно полиция просто бесполезна… — продолжала болтать та, что с каре, помахав ложкой в воздухе. Она поменяла позицию и теперь оглянулась, словно ожидая, когда её пустующую тарелку, где раньше лежал кусочек торта, наконец заберут вместе с пустым стаканчиком. — Пускай «Сильнейшие» разбираются сами. Мы на отдыхе, — та, что походила на мико, поднялась с места, поправляя свою одежду, и взяла в руки какой-то пакет, стоящий подле. — И с брачным контрактом тоже, — с иронией высказалась та, что с каре, вставая следом за жрицей. Сейчас Микаге сумел разглядеть её в полный рост краем глаза. Не слишком высокая, в тёмно-синей униформе, точно похожей на ту, в которой щеголял маг по имени Сугуру Гето по ЕГО Камакуре. Не слишком длинная юбка выше колена, капроновые чёрные колготки и простая обувь, — определённо какая-то местная токийская униформа магов. — А, вот это точно умора. Так этому Годжо и надо, — произнесла чудачка в одежде мико. Затем они обе пошли на выход из кофейни. Микаге отвернулся к окну, делая вид, что созерцает токийские улочки, полные пестрящей толпы, на самом же деле внутренне прислушиваясь. Прозвучал колокольчик, и дверь за девушками закрылась, оставляя кафе с двумя посетителями — им самим и ещё одним стариком, сидящем за несколько столиков от него.***
Отдыхая у себя вечером, пока временно гостил у тети, Микаге слегка приоткрыл окно, впуская внутрь холодный воздух. Затхлость комнаты томила его, вызывая внутреннюю нетерпимость. Писатель сел на подоконник, водрузив на него свое лёгкое тело, и молча уставился на улицу, найдя опору ладонями. Он смотрел, но ничего не видел. Пустая тёмная синева и раздражающий лунный свет. Неоновые пестрящие огни мириадами лампад усеивали бездушный город, запертый в бетонных коробках в виде старых многоэтажек, новостроек и небоскребов. Хаотичный свет звёзд терялся на фоне искусственного огня. Шум машин, рассекающих магистраль, был диссонирующим, особенно после привычного камакурского затишья с пением цикад и тиканьем часов в гостиной. Всё здесь пахло искусственным движением. Ни следа безграничного камакурского покоя, к которому он привык. Он тонул в той синеве, словно в бездне океана, но не хотел всплывать. Каждый её слой был дорог сердцу, и попытка вырезать Микаге из этой пучины, даже хирургически, была равноценной отрыванию куска от собственного сердца. Это были мгновения покоя на родине. Сейчас на пороге к смерти каждая минута жизни, которая для другого человека была пустой, для Микаге становилась важной. «Правильно говорят. Чем ближе конец — тем больше осознаешь ценность жизни». Он поджал под себя ноги, сцепив руки в замок и, уперевшись в них щекой, задумчиво прикусил губу. «Я не хочу так жить. Но и умирать боюсь. Как же это жалко». Писатель повернул голову и уткнулся носом в колени, выцарапывая длинную дорожку по бедру через ткань брюк. «Прекрати ныть, Микаге. Просто возьми себя в руки. Назад дороги нет». Он поднял голову и, спрыгнув с подоконника, пальцами подобрал короткие пряди, собрав их в один короткий хвост. Скользнув по комнате к столу, писатель взял лежащую там резинку для волос и повязал их, туго зафиксировав. Рука коснулась футляра. Микаге приоткрыл его, надев на себя очки и поправив оправу, достал скетчбук, который купил по дороге сюда. Микаге разучился рисовать, как ему казалось. Яркая вспышка жизни, которая была лишь мёртвыми отголосками несуществующего для него прошлого, возникла в голове как остаточный образ. Он снова там, в маленьком японском додзё при храме, одет в простое кимоно, совершенно органичное тому времени, сидит перед мольбертом, рисуя портрет любимой. Она мягко улыбается, касаясь привычным жестом чёрных волос. Фиолетовые глаза мистически притягательны словно та самая бездна, которую он нарисует позже, запечатлевая навеки. «Точно… Сайто. Эта девчонка…». Микаге устало прикрыл глаза, ощущая животную вспышку раздражения, проявившую себя где-то в недрах его живота. Он прикусил внутреннюю сторону щеки, негодуя, после чего расположил скетчбук на полу, достав карандаш. «Почему она так на неё похожа? Не понимаю… Думал, что она может быть ею, но это не так. Я не чувствую прямой связи между нами. Это странно. Слишком странно». Микаге сжал переносицу кончиками пальцев, когда в глазах слегка потемнело. Покачав головой, писатель взял карандаш и стал наносить неуверенные штрихи слой за слоем. Сначала это были рубленные движения, которые сопровождались постоянными остановками, затем карандашный набросок портрета становился всё более отчетливым. Словно в насмешку над самим собой, он на автомате рисовал лицо, въевшееся в подсознание как выжженное клеймо. Это лицо не давало ему покоя веками. Снилось в кошмарах снова и снова. Он представлял, как убивает этого человека в своих фантазиях. Рубит на части, расчленяет, разрывает к чертям собачьим, вливает в него порцию своей крови и заставляет покончить с собой так же, как когда-то заставили совершить сэппуку его самого. И одновременно с этим… пугающие образы иногда сменялись жгучей, ощутимой тоской. Она была концентрированной, всеобъемлющей пустотой в груди. Там, где билось его сердце, всё слишком сильно сжималось от боли, щемило так, что хотелось разрыдаться. Микаге посмотрел на карандашный набросок. Перед ним был мужчина благородных кровей. Серьёзный, с резкими чертами лица, очерченным подбородком и сощуренными глазами. Выглядивший старше своих лет из-за тяжёлого взгляда и сдвинутых к переносице бровей, с короткой бородкой, подчёркивающей его мужественность. Облачённый в одежды сегуна, его любимый и ненавистный старший брат… Кончик пальца замер. Микаге отшатнулся от портрета как от огня, отшвырнув скетчбук прочь. «Мой сёгун… За что…? В чём я виноват?» Время остановилось. Что-то в нём оборвалось вместе с этой мыслью. Второй раз за день. «Мой сёгун». «Со мной». »Я виноват». ОН. НИКОГДА. РАНЬШЕ. НЕ. ОТОЖДЕСТВЛЯЛ. СЕБЯ. С. ЭТИМ. ИМЕНЕМ. «Заткнись! Заткнись! Заткнись…! Не говори со мной!» Микаге бросился к скетчбуку. Без зазрения совести он разорвал бумагу, избавляясь от ненавистного образа, словно вместе с этим портретом пытаясь разорвать ту связь, что сковала его на целые века. Он лихорадочно смял бумагу в ладонях, до боли в ладонях, затем скатал её в шарик и выкинул прочь, издав вымученный вздох и, зачёсывая челку назад, утёр пот со лба. «Полный идиот. Ты не у себя дома. Не устраивай истерики. Сконцентрируйся».***
Вернувшись в Камакуру после трёхдневного затишья, Микаге первым делом поручил своей новой служанке вернуться к работе. После того случая девушка, работавшая здесь раньше, ожидаемо уволилась, не выдержав напряжения между ними. Оно и не удивительно, ведь это был не совсем добровольный акт. Фактически — завуалированное принуждение. Раньше бы писатель испытал муки совести, но, кажется, годы злодеяний бешеного пса охладили в нём и его собственный разум настолько, что те крохи эмпатии, которые дремали раньше, теперь отмерли вовсе. «Сота». Микаге пытался не думать о том, что сделал. Забыть как о страшном сне, но вновь и вновь возвращался к этому моменту. Моменту, когда повернул не туда из-за страха. Сота был верным, любящим товарищем. Он всегда звал его в столовую, когда с ним никто не заговаривал. Иногда водил его в местный кинотеатр или в парк, даже если Микаге упирался. Они были не разлей вода, если так подумать. Даже расстояние не убило в его…друге… ту убийственную щенячью преданность. «Прямо как в Бэнкее…» Микаге мысленно обругал себя. Прошла уже почти что неделя, а он снова и снова возвращался к этому моменту. Он должен был взять себя в руки. Декабрь неумолимо подходил к концу, и его день рождения, привязанный к фестивалю Эбису, вот-вот отнимет последнее, за что он борется — сотрёт остатки его личности, так отчаянно цепляющейся за подобие мирной жизни. Писатель сидел в своем доме, в гостиной, где недавно заменили ванную и пол «по прихоти» капризного хозяина. Сейчас он читал книгу о конфунциазме, продираясь сквозь банальные, местами слишком скучные трактаты китайской философии. Тихо. Слишком тихо. Часы мерно отбивали ритм. Один-два-три. Тикали, сводя с ума. В камине потрескивал огонь, умиротворяющий слух. Иногда слышался шорох его одежды, когда он шевелился в кресле, или шелест страниц, когда переворачивал страницу. Удушающая, но привычная тишина тёмных оттенков, тонущая в камакурской лазурной бездне. Прекрасная привычная картина в сравнении с токийским шумом. Тринь. Тринь. Тринь. Настойчивый звук домофона. Снова и снова. Повторялся, не прекращаясь. Микаге пытался проигнорировать его, думая, что это мог быть почтальон или ещё кто-нибудь с навязчивой рекламой. Но этот кто-то по ту сторону ворот оказался слишком упрямым к его собственному несчастью. Тринь. Тринь. Тринь. Трель всё не затыкалась. Кто-то стал нажимать быстро и обрывисто, назойливо показывая, что не уйдет, пока ему не откроют. Раздражённый до чёртиков, писатель поднялся с кресла и размеренными шагами прошёл к домофону. Нажав кнопку обратной связи, он недовольно пробурчал. — Слушаю вас. Что-то хотели? Он тяжело вздохнул, невольно сжимая руки в кулаки. Думать как параноик не хотелось, но в голову снова и снова приходили дурные вероятности, от которых ему хотелось откреститься. — А, здравствуйте. Я знакомый Кигучи Соты. Хочу пару вопросов задать, — послышался совсем незнакомый голос. Имя Соты упало как камень, осевший где-то в животе. Микаге явственно почувствовал, как его внутренности скрутило, а пальцы, лежащие на кнопке, медленно задрожали. Непривычно бодрый голос по ту сторону пугал своей небрежностью. Микаге его точно не знал, но инстинктивно опасался. Слишком уж это был равнодушный тон для того, кто пришел спрашивать о пропавшем товарище. — Кто вы такой? Никогда не слышал от него о вас, — высказался Микаге, и его тон стал ледяным, словно он пытался надавить на человека по ту сторону связи, чтобы он уходил. Но упрямец не собирался отступать от своего. — Ну что вы! Мы оба приехали из Америки. Учились вместе, типа того. Я в Камакуре проездом, скоро вернусь в Токио, — бодрый голос стал ещё более неестественным, слишком напускным, и писатель не купился ни на единое слово, произнесённое им. — Ну же, впустите. Мне нужно спросить кое-что очень важное! — Спрашивайте так, — снова настойчиво повторил Микаге. По ту сторону же ему ответили. Это был едва слышный смешок, затем наглый человек продолжил как ни в чем не бывало. — Пара вопросов, не больше. Иначе я буду стоять здесь до вечера, пока не надоест. Вы же не будете вызывать полицию, правда? — издевательский тон стал приторно-сладким, почти мурлыкающим. Микаге понял, что холодное раздражение в нём сменялось явным, жидким и расплавленным огнём, горящим в лёгких. Проблем с полицией ему сейчас точно не нужно. Даже если косвенно, привлекать внимание правоохранительных органов к себе, пока к нему не пришли с официальным допросом, себе дороже. И человек по ту сторону, догадываясь или нет, пользовался этой слабостью. «Вот мудак!» В сердцах выругавшись, Микаге нажал кнопку, открывающую ворота, и, больше ничего не говоря, отошёл от домофона, направившись обратно к креслу. Устало вздохнув, он опустился в него, сдерживая подкатывающее к горлу негодование. Пальцы слегка дрогнули. Он аккуратным движением поддел ногтем край страницы, хотя не прочёл ни строчки на прошлой. Настолько волнение пульсом билось в жилке. Ощутимо, противно, гадко, прям как и его зашуганное сердце сейчас. Дверь отворилась, и в прихожей послышался шум снимаемой верхней одежды. Благодаря излишней тишине, в этой адской пытке из безмолвия и изоляции от внешнего мира, которые раньше казались ему спасением, сейчас писатель слышал каждый шорох, отчётливо, словно здесь были картонные стены. Вот снятие пальто и скрип его вешалки. Затем незнакомец нагнулся, стянул с себя обувь и с отчётливым звуком, похожим на производное от щёлканья и стука, поставил ботинки на полку. Половицы не скрипели, но Микаге слышал отчётливую походку незнакомца, несмотря на возможную мягкость носков, смягчающую её. Ожидание было пыткой, где сенсорная депривация полностью затмила логическое мышление. У Микаге вскружилась голова, и он издал сдавленный стон, положив два пальца на висок и фиксируя температуру тела. — Ой-ой-ой. Тут прям готический замок. Необычный выбор для коренного жителя японского городка. Пустой комментарий снова прозвучал издевательски, как и тон, с которым он был брошен вслух. Незнакомец прошёл в гостиную, оглядываясь по сторонам, и теперь Микаге мог отчетливо разглядеть его. Первое, что бросилось в глаза, — это белые как снег волосы. Солнечные лучи едва пробивались сквозь завесу плотных штор, и поэтому тень, отбрасываемая люстрой с её мягким светом, легла на пряди незнакомца словно осевший пепел, окрашивая кончики волос и саму макушку в рябистые серые оттенки. Затем Микаге перевел взгляд, скользнув по высокой атлетичной фигуре под два метра. Свободная рубашка и брендовые слегка зауженные брюки с ремнём подчеркивали подтянутые мышцы. Но самой кричащей деталью оставались нелепые солнцезащитные очки, которые резко контрастировали с зимним образом, делая незнакомца разве что чудаком или странным человеком, которому есть что скрывать. «Прямо как и мне». Волнение не достигло самого края разума. Микаге позволил себе легкую усмешку. Тот, кто пришёл сюда, определённо не выглядел заурядно. Альбинос в брендовых вещицах, — не каждый день увидишь такое зрелище в Камакуре. Да вот только странно, что кожа совсем не бледная, что тоже выбивалось из стандартов. «И аура вокруг него… такая подавляющая. Кто это вообще?» Писатель тут же двинулся на диване. Положив ногу на ногу, с резким звуком закрыл книгу, аккуратно отложив её в сторону. Натянув на лицо привычную мягкую улыбку, которую использовал для публики, Микаге указал незнакомцу на противоположную сторону софы. — Присаживайтесь и поведайте мне цель вашего визита, — поддерживая официальный тон, Микаге обратился к нему вежливо, но с долей нажима. Он привлёк к себе взгляд незнакомца, бегающий по комнате, раздражаясь тому, как его святыню нагло пожирали глазами. — Сюда…? Окей, — незнакомец с излишним, почти искусственным энтузиазмом уселся на софу и, развалившись на ней, нагло опёрся о подлокотник. — Ей богу, здесь прям готический замок! Или нет, подождите, больше похоже на комнату из дешёвых книжек о магах. Очень похоже… Антикварные вещицы, камин, устаревшая мебель, — это стиль такой? Или часть писательского вдохновения? — Давайте уже ближе к делу, — перебил его яркую тираду Микаге, устало прикрыв глаза. От шума и подавляющей ауры, впивающейся в нервы, его ощутимо пробрало, но он тут же взял себя в руки, вновь посмотрев на незнакомца и сложив руки на груди. — Ну-ну, ты такой строгий и нелюдимый. Всё, как и описывал Кигучи-кун, — сладкий тон в голосе был подобно вброшенного в кровь яду, незаметно обвиняющий и в то же время делающий вид, будто это пустая потеха. — Ещё раз повторю — ближе к делу. Чего вы хотите? — Микаге с нажимом произнёс эту фразу, и его тенор приобрел оттенки стали. Человек перед ним в свою очередь был ничуть не напряжён, даже излишне расслаблен. Его рука скользнула к солнцезащитным очкам, стянув их. Незнакомец вытянул платок из кармана брюк нарочитым движением и сделал вид, что протирает стёкла, запотевшие от холодного пара улицы. Теперь Микаге смог рассмотреть его лицо в полной мере. На фоне загорелой кожи и белых волос насыщенные голубые глаза смотрелись неестественным ярким пятном. Лазурь в радужке была неоднородным плящущим оттенком, концентрируясь в глубокие цвета самой синевы или разбавляясь в самые нежные мазки голубого, словно в основной колорит акварели капнули воду. Писателя прошибло до самого мозга. Где-то у основания затылка, где регулировался поток крови, поступающей в мозг, очень раздражающе, словно ползучий червь, зашевелился нерв. Самый его край оказался оголён будто сорванный провод. Хватило малости, чтобы лицо Микаге приобрело хмурый оттенок, а разглаженные черты прежде сошлись в мимических морщинах. «Ещё один маг… или это моя паранойя?» — Как грубо! Такая отстранённость ранит моё сердце, правда, — продолжал тот, небрежно всплеснув одной рукой, другой же надевая очки на место. Незнакомец сделал вид, будто бы это только был невинный жест, а не демонстрация чего-то. — Правильно говорят, у писателей мало времени и нервов. «Ей богу, так бесит! Сволочь…» Микаге незаметно прочертил росчерк ногтём, оцарапывая обивку собственной софы, но не разрывая прямого контакта с наглецом. — Да ладно, не смотри на меня так! — незнакомец поднял руку вверх с точно таким же нелепым раздражающим смешком. — А то прям пугаешь. Что ж там было, о чём это я…? Ах, да, Кигучи-кун. Я не могу с ним связаться с прошлой недели. Ты часом не в курсе, куда он пропал? — Откуда мне знать? Понятия не имею, где его носит, — так же естественно ответил Микаге, даже не напрягаясь. Он приготовился к тому, что допрашивать его будет полиция, но никак не маги. — Откуда? Хм-хм, интересно. А знаешь, что я слышал от Кигучи-куна перед тем, как он пропал? Что он пойдёт на вечер встречи со своими одноклассниками. И один из них — Микаге-чан. Это же ты, верно? Известный писатель, Микаге Рейдзи-чан, — наглая ухмылка на лице незнакомца была победоносной. Микаге почувствовал, как его раздражение перешло в явный гнев. — И что с того?! Мы виделись на вечере встречи. Затем разошлись. Всё на этом, — ответ прозвучал незамедлительно. Незнакомец задумчиво постучал себя пальцем по запястью, словно обдумывая что-то, затем обернулся, глядя на просторы гостиной и приспустив очки к переносице. — Да-а-а правда что ли? — протянул он, откидываясь на изголовье софы и покачиваясь на месте. Затем одним рывком сел, наклонившись вперёд, и опасно прищурил глаза, испепеляя Микаге взглядом. — А мне он написал сообщение. Ранним утром или ближе к обеду. Что же там было…? Ах, да! Сказал, что заглянет к тебе на огонек. »…так Сота написал кому-то. Но не о своих подозрениях… Не логичнее было бы пойти в полицию сразу?» Микаге сразу же отмёл эту гипотезу. «Нет, слишком размыто. Он врёт. Хотя я всё равно не смогу проверить. Телефон Соты был заблокирован, и я от него избавился». — Ничего не знаю. Если он и собирался ко мне, то я не в курсе. Пускай полиция разбирается с этим делом сама, — эта ложь слетела с губ так же легко, как и рука, поднявшая топор тем вечером. Всё ради одного — сохранить видимость мирной жизни, которая уже сейчас сочилась как мелкий песок в часах, — и вообще, если вы узнали всё, что хотели, прошу покинуть помещение. — Как строго! Окей, окей! Уже ухожу, раз присутствие чужака вызывает у тебя такой бурный протест. Пригладив белые волосы, незнакомец с наглой усмешкой на губах поднялся, но остановился прямо в тот же момент, исполинской стеной нависая над сидящим на месте Микаге. — Какой душераздирающий интерьер в двадцать-то первом веке. Граммофон прошлого века, — он грубо указал на предмет пальцем, — доисторические часы и вот эта картина, излучающая мрак. Настоящий музей или антикварная лавка? — Я не давал разрешения на изучение эксп…! Микаге хотел было возразить, но, прежде чем сделал это, аура незнакомца изменилась, стала холодной, отталкивающей. Казалось, температура воздуха вокруг них упала на несколько десятков градусов, а гравитация стала тяжелее, придавливая Микаге свинцом к тому месту, где он сидел. — Разрешение? Зачем? Я только смотрю. В музеях не запрещен просмотр. Незнакомец окатил его тяжёлым почти ледяным взглядом, и любой протест, клубящийся в Микаге, на секунду-другую замёрз от того, с каким безразличием и наглостью только что отнеслись к его личному пространству. Удовлетворившись явной насмешкой, тот повернулся спиной к Микаге и сделал несколько шагов вперёд, застыв в центре гостиной. — Только он как новенький. Архаичная обстановочка, старинная мебель, но вот этот пол выглядит так, будто его постелили только вчера. Что бы это не значило… «Он знает. Он всё знает…! Но откуда?!» Тяжёлое осознание рухнуло на него как кувалда. Микаге пригвоздили к месту этими полунамёками. Его сердце пропустило несколько ударов, позже пустившись в аритмический танец. Кровь ударила в голову, вызывая жар по телу. А вот кончики пальцев оставались ледяными. Их слегка покалывало. Двинуться было сложно. Мышцы походили на вату и отказывались слушаться. — Ладно, ещё увидимся, Микаге-чан! В следующий раз. Предупреждение повисло в воздухе, послужив финальныи апперкотом. В гостиной снова настала тишина, но на этот раз она была не лёгкой, будто пуховое одеяло, а весила целые тонны. Как только в прихожей прекратился шорох одежды, и дверь за «другом Соты» закрылась, писатель сначала нажал кнопку открытия ворот, выпустив незнакомца. Затем спустя минуту панически бросился на улицу, первым делом проверив, что тот ушёл. Вернувшись в дом, Микаге промучился с замком из-за дрожащих пальцев, закрывая его на два оборота. После чего осел в прихожей, прислонившись к стенке и сползая по ней. Напряжение, которое только что достигло своего пика, отпустило его в полной мере, но не принесло никакого облегчения. Его всё ещё сильно знобило, а унизительный липкий страх проникал в каждую клетку его тела. «Он. Знал. Обо всём. Знал. Но откуда?!» Полиция? Возможный свидетель? Какой-то шпион, наблюдающий за ним круглые сутки?***
Детство, проведённое в клане Тайра. Тайра-но Киёмори, взрастивший его из-за связи с предательницей Токивой, которая унизила весь клан Минамото, спасая свою трусливую шкуру и своих деток. Тихий уединенный храм на горе Курама. Он, тогда ещё носящий имя Шанао, обучался каллиграфии, истории и синтоизму. Слухи от братьев. На отдалённых островах в Идзу, где-то там далеко, жил его старший брат, сосланнный прочь как изменник, но желавший вновь возвеличить гордое имя Минамото. Первые ростки уважения расцвели ещё тогда, как и потребность быть принесённым в жертву этой благородной цели, стать ключом к победе над Тайра, погубившим их славу. Тренировки с Тенгу. Дисциплина, танец клинков, бесконечные медитации. Познание мира до самых его основ и понимание причинно-следственных связей. В то время он, будучи Ушивакамару, заключил пакт с миром. Связывающее условие, требующее всегда использовать свою силу во благо клана Минамото, чтобы принести им доблестную победу. Побег из храма и весёлые приключения. Первые друзья, соратники, — ростки его будущей армии. Первые победы и счастье от того, что теперь он может быть полезен брату и клану. Их первая встреча. Он, уже взявший себе гордое имя Ёсицунэ, преклонивший колено и голову пред своим господином. Властный, уверенный в себе взгляд Ёритомо, что принял его в клан как своего верного вассала. Война Гэмпей. Бесчисленные сражения, выигранные за счет сил грязнокровки, которого презирала часть клана. Вся слава и доблесть победы за счёт неправильного по происхождению Ёсицунэ, ставшего героем своего времени. Тихие встречи в редкие дни с братом. Созерцание опадающей сакуры вместе. Уединение в спальне. Запах сандалового масла и чернил, которыми всегда пахло от его сёгуна. Ночи в резиденции сёгуната, проведённые на веранде в сопровождении луны и настойчивого плача цикад. Редкие ритуальные танцы, которые дарил Ёсицунэ своему возлюбленному. Уединенное поклонение не Эбису и Хатиману, а его персональному божеству, за которого ему было не жаль сложить голову на войне. Беззаботные дни в окружении верных вассалов. Широкая спина Бэнкэя, всегда прикрывавшего его. Камада Моримаса и Мицумаса, два брата, верных ему до конца. Сато Цуганобу, принявший в бою вражескую стрелу на себя. Таданобу, Ёсимори, Канэфуса, — все эти имена были для него родными. Нориёри. Конечно, Нориёри. Его задорный смех в моменты, когда между братьями стояла неловкая тишина. Его задорный нрав, разбивающий самые затяжные ссоры. Его дорогой брат, позже пострадавший от репрессий сёгуна так же, как и он сам. И редкие ночи, проведённые в объятиях Шидзуки. Его любимой, которая вырвала себе сердце ради него и подарила ему навеки. И затем… проклятое окончание войны. Славная победа над Тайра, послужившая проклятьем для всего их рода. Будто даже после смерти враги не унимались, своим предсмертным духом ненависти отравляя всё то, что скрепляло Минамото единым фронтом. Япония, разобщённая гражданской войной, теперь перешла в фазу дворцовых интриг. Без того истощённая многолетней борьбой кланов, страна была вынуждена столкнуться с внутренней политикой. И он, Ёсицунэ, обиженный за то, что его труды не оценили по заслугам, сетующий на вселенскую несправедливость, как дурак искал убежище у императора, планировавшего использовать его против собственного брата. Он, ничего не мыслящий в политике, в итоге оказался меж двух огней, что примирились друг с другом, используя его жизнь в качестве разменной монеты. Изгнанный не только из Камакуры, но и из Киото, тем солнечным днем он стал не больше чем тенью самого себя. Его меч, его благородный Узуки, был отнят братом, когда его отлучили от службы. Он был назначен ронином, изменником, готовящим восстание, хотя всего лишь хотел, чтобы клан признал его заслуги, даже если бы для этого пришлось принять почести от императора. Жара. Пекло. Пот, льющийся по вискам. Воины сёгуната прижимали его голову к земле, заставляя склониться перед богом, отказавшимся от него. Тогда плакали цикады, а над головой была бескрайняя явь синевы. Потерянный в ней, он лишь ждал своего верного конца. Как побитый пес, который собирал объедки на улицах, слонялся по землям, нигде не задерживаясь и озираясь по сторонам. Все четыре года паранойи, агонии, слабости и боли, съели в нём все живое. От улыбчивого светлого юноши осталась лишь бледная тень, и та тоже оказалась пожрана сомнениями, отчаяньем и сожалениями. Затем финальная сцена пьесы. Окруженный вражеским войском, он потерял единственного, кто защищал его до самого последнего вздоха. Того, чью преданность оценил лишь тогда, когда потерял. Бэнкэй, заслонивший его от града стрел словно живой щит, осел на землю, упав в цепкие объятия. Он помнил запах крови, ощущение остывающей плоти под собственными холодными руками. Панику, бьющую в горле, и пальцы, хватающиеся за одежду монаха. В тот момент, когда Бэнкэй издал последний вздох, что-то в нём умерло. Та нить, скрепляющая с кланом, стала чуждой. Он пожалел, что не остался служить в храме. Пожалел, что ненавидел Тайра-но Киёмори, взрастившего его. Пожалел, что презирал мать за её выбор. И возненавидел. Люто возненавидел всех — и себя, и брата, и клан, — всё, что связывало его с родом Минамото. Эта лютая агония вылилась в последний жест. В хаотичную, бессмысленную резню, в которой не было ни победителя, ни проигравшего. Лязг чужих клинков не достигал цели. Одно его движение, и головы недругов летели на землю, усеивая её кровью и плотью. Расчленные на части точными взмахами, погребённые под стихией ярости в бою, зараженные его кровью, они паниковали. Раня друг друга в слепом безумии, пытаясь попасть в него, безумца, устроившего танец лезвий, они окропляли снег кровью — и его, и собственной, — устраивая самую настоящую резню. Эта сцена длилась не дольше минуты. Избавившись ото всех, он рухнул на тот самый холодный снег, где только что расцвели ликорисы. Синева над головой тоже была пустой и отталкивающей, как и его душа. Он промёрз до самых костей, согреваясь лишь жалким адреналином в крови. Бледные пальцы скользнули к мечу и подняли его ввысь. С выдохом холодного пара в воздух и напором руки, сжавшей рукоять, лезвие без труда вошло в его собственную грудь и пронзило лёгкое. Кровь тут же излилась из его рта, хлынула на снег ещё одним алым пятном. Рука воина, привыкшего убивать, направила лезвие вниз, оставляя длинную рваную рану, тянущуюся от груди к животу. Он вскрыл себя заживо, символически избавляясь от мусора, которым был при жизни. Слабость накатила медленно, постепенно. Меч выпал из рук, и он завалился на бок, закрывая рану рукой и чувствуя, как холодная вязкая жидкость пропитывала ладони. Последнее, что он видел, было безразличное пустое небо в оттенках печальной синевы. И образ брата, смеющимся над его агонией. «Будь ты проклят. Ты и весь твой род». Эти чувства, как ядовитые змеи, заклубились в нём как раз перед тем, как его сознание окончательно угасло.
