Все оттенки сущего

      Стерильная лаборатория насквозь пропахла антисептиком, холодом и едва уловимым запахом крови. Операция успешно завершена.       Хирург замер, окинув взглядом результат: абсолютная симметрия. Идеально ампутированные конечности были сложены в морозильные камеры. Он убирал лишнее. Руки — чтобы хватать, ноги — чтобы бежать: всё это иллюзия свободы действий. Он возвращал объекту его истинную, честную форму. Форму, в которой человек пребывает с рождения до смерти, даже если обманывает себя движением.       Тусклый серебристый свет падал на кушетку, где лежал «живой инвалид». Его перформанс для тех, кто всё ещё спал. Белые стены давили пустотой — идеальные декорации для завершённого искусства.       Хирург снял испачканные перчатки, тщательно обработал руки и надел новые. Чистота резала глаз. Его пациент не двигался, лежа в анабиозе. Это был не акт садизма: он не получал удовольствия от крови или криков, иначе бы ни за что не использовал анестезию. Акт, который другие могли посчитать зверством, был посланием миру. Его личным выражением протеста, таким же мелочным, как и любой другой жизненный опыт.       В пяти метрах от него стоял ящик. Голубой ящик. Стеклянная поверхность превращала мутные блики света в мелкие подобия трупных пятен. Шаги хирурга напоминали сердечный ритм. Подошвы дорогих туфель стучали, отдаваясь в ушах метрономом. У нормального человека похожее ощущение, вероятно, вызвало бы приступ клаустрофобии. Но его пульс оставался ровным, как линия на кардиомониторе.       Тонкие пальцы коснулись стекла, отворили крышку. Внутренности кота Шрёдингера теперь выпотрошены, выставлены на всеобщий суд. Здесь ничего не было. Коробка пуста. Но зрителей поблизости не оказалось. Он проверил отсек в двойном дне: индикаторы аккумуляторов горели зелёным. Система жизнеобеспечения проработает ровно столько, сколько нужно для «игры».       «Как жаль…»       Прискорбия не было. Только холодный, методичный расчёт. Он проверил герметичность швов, посмотрел, идеально ли примыкает крышка, оставив открытыми лишь замаскированные под обивкой вентиляционные клапаны. Затем придвинул тяжёлую коробку ближе к кушетке, где лежал его «шедевр».       «Посмотрим, будет ли фортуна на твоей стороне», — пустая мысль, в которую не было вложено ни грамма эмоций. Одно лишь голое любопытство. Он подбросил монетку и сделал ставку на то, что в этот раз никто не успеет.

***

      В госпитале N в Лос-Анджелесе к полудню заканчивался час пик. В основном на консультации приходили дамы с детьми или же старики, которые посещали больницу просто от скуки, чтобы пожаловаться на внуков или неоплаченные счета. Все их претензии к миру были известны Дэвиду наизусть. Закончив долгую первую половину смены, он опустился на свое место, придирчиво сдувая пылинки с отполированного до блеска рабочего стола.       Частный госпиталь зарабатывал неплохие деньги, и в некоторых столах были припрятаны взятки. Руководство знало о «проплаченных» клиентах, из-за которых порой не получали лечения менее обеспеченные, и закрывало на это глаза. Его же личный шкафчик содержал лишь отчёты и другую макулатуру, от которой он спешил избавиться при первой же возможности.       В кабинет вошла Сьюзи, молодая медсестра с охапкой историй болезни. Она любила разносить сплетни, но сегодня её лицо выражало искреннее сочувствие.       — Я принесла карты на подпись, док, — начала она, положив стопку бумаг и придвинув к нему кружку. Запахло кофе, и резкий аромат ударил в мозг, вытеснив удушливый антисептик, въевшийся в кожу. Сьюзи открыла верхнюю папку и принялась что-то дописывать, нервно постукивая ручкой. — Ваша новая пациентка из шестой палаты… Господи, такая молодая. Эх, бедняжка.       — Допустим. Что дальше? — он стянул перчатки и сделал глоток. Рецепторы ласкала горечь. Терпкий привкус напитка растаял на языке, смешавшись со слюной.       — Просто не представляю, каково это, — вздохнула Сьюзи, не отрываясь от заполнения граф. — Она ведь совсем не может двигаться и толком говорить. Я поинтересовалась, как она себя чувствует, но она только мычит. Ни слова разобрать не могла. Это ведь… это навсегда?.       — Спиноцеребеллярная атаксия, Сьюзи, — спокойно ответил Дэвид, наблюдая за тем, как дрогнула её рука над бумагой. — Редкое нейродегенеративное наследственное заболевание. Процесс необратим.       — Атаксия? Никогда не видела такой острой формы, — протянула она, на секунду замерев. — Я думала, это последствия тяжелой травмы или инсульта ствола. Она же совсем не владеет телом.       — Там уже каша вместо мозжечка. Дегенерация зашла слишком далеко, — Дэвид говорил ровным лекторским тоном, подписывая протянутые ему листы. — Импульсы просто не доходят до мышц. И голосовых связок это коснулось в первую очередь. Тяжелейшая дизартрия, поэтому вместо слов — мычание.       Дэвид видел, как медсестра податливо закивала, её глаза наполнились жалостью. Её русые волосы были заплетены в низкий хвост, голову покрывала медицинская шапочка, открывая врождённое строение лица: округлое, без острых углов и сужений. Анатомически ближе к низшему сословию, чем к аристократии.       — Ну ничего себе. Значит, по сути, она заперта в теле. А что насчёт головы? Она хоть понимает, что с ней происходит?       — Интеллект сохранён в полной мере. При этом типе паралича больной осознаёт каждый момент своего угасания, — Дэвид допил кофе, поставив кружку на стол. Палец пробежался по ручке, оценивая гладкую поверхность фарфора.       «В том и трагедия личности. Хрупкий разум, запертый в несовершенстве тела», — циничная мысль была лишена иронии, лишь пропитана оттенком досады. Не было ни учащённого пульса, ни сжимающихся мышц — лишь голая, как оголённый провод, констатация факта.       Когда Сьюзи вышла, забрав подписанные карты и оставив его одного, Дэвид подошел к окну.       «А сильно ли ты отличаешься от неё, Сьюзи? От той девочки, над которой чувствуешь превосходство?» — подумал он.       Ответ на этот вопрос Дэвиду не требовался.

***

      Дневной морок усугублялся духотой. Начальник бригады раздавал поручения, остальные спешили, чтобы сдать объект до дедлайна.       — Поторапливайтесь! Нам осталось три дня до конца сроков! — снова послышался приказной тон.       Стояла сухая жара. Когда рабочие завернули за угол, Чарли поморгал, не веря собственным глазам. Перед ним сюрреалистично возвышался стеклянный контейнер. Ещё вчера его здесь не было, но сейчас ящик Пандоры определённо открылся. Странно, что никто не слышал шума тяжелой техники ночью — такую махину нельзя было принести в руках. И сама коробка была… синей.       — Эй, парни! Живо сюда!       — Чарли, скотина! Чё орёшь?!       Недовольный напарник подошел ближе, но тут же замолчал. Чарли постучал по стеклу. В ответ раздался глухой звук, а следом — едва слышное электрическое гудение, идущее откуда-то снизу, из основания ящика.       — Ты меня ради этого позвал? Больше заняться нечем? — выплюнув фразу, мужчина, в отличие от Чарли, наплевал на безопасность и без колебаний открыл крышку. Совсем не побоялся, что это мог быть террористический акт, посчитав за шутку.       И они оба потеряли дар речи.       В герметичном контейнере, обитом вельветом, лежало человеческое тело, лишённое конечностей. К грудной клетке были прикреплены датчики, а из-под ключицы выходила капельница. Монитор у края коробки, питаемый скрытыми аккумуляторами, мерно пикал, отмечая ритм всё ещё работающего сердца.

***

      Сэм закончил ознакомление с отчётами. Сейчас он внимательно разглядывал снимок. Маньяк потрудился на славу, обескровив жертву и подключив её к автономному аппарату жизнеобеспечения.       «Нашли слишком поздно», — сделал неутешительный вывод детектив.       Сэм снова вчитался в отчет коронера.       «Вентиляционные отверстия были скрыты под обивкой. Воздух поступал. Но капельница… она была бутафорской».       Данные вскрытия указывали, что в момент обнаружения жертва, вероятно, ещё подавала признаки жизни. Окончательной причиной смерти стала полиорганная недостаточность на фоне обезвоживания. Убийца дал ей воздух, чтобы продлить агонию, но лишил воды.       «Странно. Почему синий?» — судя по всему, коробка была из стекла, которое отсвечивало из-за внутренней вельветовой обивки.       «Срезы идеальные. Узлы на сосудах наложены профессионально. Это напоминает врачебную холодность. Хирурга, знающего своё дело».       «Это мог быть врач. Психопат, который проводил эксперименты. Но зачем?» — мысль оборвалась сама собой.       «Разве это не слишком очевидно? Первым делом полиция будет искать среди хирургов. Что, если первые жертвы умирали, а тот, кто творил «искусство», принимал это как опыт?»       Холодок пробежал по коже. Сэма прошибло до дрожи.       «Мне нужен профайлер».

***

      «Нарциссический тип личности», — заключила Кэтрин после того, как изучила материалы дела.       Для Сэма, сидящего напротив, её вывод был ожидаемым. Он кивнул, глядя на то, как она задумчиво подпёрла рукой щёку, касаясь кожи ухоженным ногтем.       Кэтрин выглядела подчёркнуто дорого и строго: идеальная укладка, деловой костюм, который стоил больше, чем годовая зарплата детектива, и взгляд, в котором читался стальной интеллект. Она втянула никотин в лёгкие, затушив тонкую дамскую сигарету в пепельнице. Шлейф её тяжелого парфюма смешался с вишнёвым привкусом дыма, создавая атмосферу давящего напряжения.       — Это человек, считающий, что демонстрирует миру искусство, — продолжила она холодным тоном. — Или же проецирует на него свой внутреннее состояние. И у убийцы определённо есть доступ к ресурсам и оборудованию, о которых мы пока не знаем.       — Как думаешь, это дело рук врача или иллюзиониста? — Сэм поморщился от табака, пропитавшего кабинет. Сам он не курил, позволяя себе лишь редкий бокал вина по выходным.       — Вероятно, хирурга. Срезы слишком точные для самоучки. И богатый, зараза. Иметь транспорт и лабораторию для такого преступления крайне необходимо, — Кэтрин констатировала этот факт четко, сухо и безлично. Трагедия личности, стоявшая за жертвой, её не трогала.       — Тоже об этом подумал. Для перевозки такого груза нужна спецтехника. И он хорошо знает местность, раз не попался на камеры. Уж не знаю, есть ли у него доступ к базам или же изучал сам, но очевидно, что он всё продумал, — Сэм придвинул фотографию с места преступления к себе, изучая взглядом ящик.       Стеклянное покрытие, вельветовая обивка — всё это воссоздавало жуткий эффект холода, стерильности, безграничности и глубины.       — Еще вопрос. Я бы мог понять, если бы жертва была измучена таким образом. Но он погружает их в анабиоз. Значит, удовольствия от процесса не испытывает. Так зачем всё это?       — Потому что это не садизм, — Кэтрин отсекла его сомнения, которые кружили в воздухе. Она откинулась в кресле. Сэм видел, как сухая усмешка изогнула губы женщины. Она явно не считала его компетентным. — Это очевидное послание. Послание нам всем. Только пока неясно, что он хочет им сказать.

***

      Четвёртая жертва найдена в парке. На этот раз камеры видеонаблюдения были выведены из строя. Какой-то местный вандал разбил объектив незадолго до происшествия — просто глупая случайность. Но пугало другое: преступник узнал об этом мгновенно. Скорее всего он не планировал это место заранее, но мастерски воспользовался чужой ошибкой, успев доставить коробку в образовавшуюся «слепую зону».       В этот раз пострадал ребёнок. Конечности были ампутированы и идеально обескровлены, тело подключили к аппарату жизнеобеспечения. Ничего не изменилось, как и с предыдущими тремя.       Сэм сидел в диспетчерской, просматривая записи с местной автостоянки. Камера, установленная у шлагбаума, предназначалась для фиксации въезжающих машин, но её широкий угол обзора захватывал и кусок шоссе, ведущего к парку.       Качество съёмки было ужасным. На оборудовании явно экономили. Вся картинка шла мутно-серой рябью, свет фар то и дело засвечивал матрицу. Разобрать что-то казалось нереальной задачей, поэтому он слегка щурился, часто моргая, чтобы снять напряжение с глаз.       «Следствие работает за копейки, выполняя монотонный труд. Убиваем здоровье за хлеб и крошки», — подумалось ему. Эта ирония вызвала в нём не насмешку, а глухую неудовлетворённость жизнью.       — Так, стоп, — он оборвал мысль, щёлкнув мышью и поставив запись на паузу.       В потоке бесконечных легковых машин и такси, работающих за полночь, выделился один объект. Это был грузовой фургон — не фура, но и не минивэн. Что-то похожее на транспорт службы доставки или скорой помощи. Вполне высокая машина, чтобы разместить там лебёдку, и вместительная для ящика с «перформансом».       На таймкоде горели дата и время: 18 сентября, 02:30. Машина ехала в направлении парка. В этом не было чего-то подозрительного. А вот вторая запись заставила Сэма напрячься. В 03:40 камера засекла этот же самый фургон, едущий в обратном направлении.       Он подался вперёд, вглядываясь в монитор, щурился, пытаясь разглядеть хоть что-то. Однако разрешение камеры не позволяло такой роскоши. Номер машины был белым смазанным пятном на зернистом экране.       — Твою мать… — выдохнул Сэм, обессиленно откидываясь на спинку стула.       Он с силой потер лицо ладонями, словно пытаясь стереть увиденное. Скулы сводило от напряжения, а в висках пульсировала тупая боль, ставшая привычным фоном последних суток.       Это была косвенная улика. Ничтожная, недостаточная, чтобы определить убийцу или хотя бы взять след. По дорогам Лос-Анджелеса могли ездить десятки подобных машин: уборщики, курьеры или случайные прохожие. Если он приложит это к делу, начальник покрутит у виска и назовёт его профнепригодным (что уж там, все остальные ведь работали, только он страдал ерундой, пожирая фастфуд). Любой адвокат разобьёт его аргументы в пух и прах, списав всё на ночную доставку в круглосуточный магазин.       На руках у него ничего: ни чёткого направления, ни номера, ни лица водителя. Сплошная интуиция, подсказывающая, что ниточка верна.

***

      В его доме почти всегда был уютный холостяцкий бардак. Во всяком случае, раньше Сэму казалось именно так. Но возраст перевалил за тридцать, и юношеский энтузиазм сменился зрелостью, а затем и глубоким разочарованием.       Ему без четырех лет сорок, и у него была лишь ипотека в качестве подарка самому себе на день рождения. Ни жены, ни ребёнка, ни должности.       Мужчина прошёл в спальню, не включив свет. Носки воняли после долгого рабочего дня; то ли кроссовки некачественные, то ли здоровье пошаливало. Честно говоря, его это мало волновало.       В голове разыгрывалась пленка. Начальник, снова приписавший заслуги не ему, сверхурочные, влеплённые как раз к Рождеству. Пока все будут проводить время в кругу семьи, вдыхая запах хвои, Сэм спразднует на дежурстве в стенах дешёвого участка, заваленного макулатурой, бесконечно пережёвывая в голове, какой он неудачник.       «Должен был отказаться. Чего мялся как придурок? Еще и мужчиной себя называю», — он раздражённо включил мобильный, прочитав несколько сообщений. Мать интересовалась, как дела и когда зарплата.       «По какой еще причине можно звонить сыну? Ну конечно…» — мысль прозвучала вяло, без злости.       Он не ответил. Просто положил телефон экраном вниз на тумбочку, заглушая вибрацию. В квартире стояла ватная тишина, которую нарушал лишь шум холодильника.       «Снова промолчал. Снова согласился», — эта констатация факта давила сильнее, чем крики начальства.       Он резко встал с постели, подошёл к окну, глядя на переполненные улицы ночного Лос-Анджелеса. Мир казался ему смазанной картинкой, декорациями, потерявшими объём. Он не чувствовал мышечной боли, хотя напряг руки до хруста костяшек пальцев. Ощущение было отвратительнее, чем дело, которое он распутывал.       «Мне стоило указать на то, что я и без того не ходил в отпуск в прошлом году. Если бы я упомянул об этом или пригрозил трудовой инспекцией, может быть, отвязались бы хотя бы на месяц», — сомнения ели его заживо, и вместо Рождественского счастья его переполняла внутренняя пустота. Он смотрел на небо, омрачённое яркими лампадами неоновых огней и холодным безразличным светом звёзд, и не был уверен, что ещё жив.

***

      — Что за бред я только что прочёл, Сугуру? Главный герой покончил с собой в конце! А маньяк просто сдался. Какого чёрта это вообще популярно?!       Годжо с пренебрежением откинул книгу от себя. Она захлопнулась, демонстрируя мягкую обложку в пластиковом чехле.       Перед ним было ещё одно, уже художественное, обоснование этой аллюзии; синяя акварель, разбавленная интенсивностью мазков или глубиной цвета, смешивалась в неоднородную массу оттенков, вызывая ту же клаустрофобию, что и текст, напрочь пропитанный жутким отстраненным символизмом. Складывалось ощущение, будто история душила, вызывала дикое раздражение где-то под ногтём, впившись в особенно чувствительный нерв, как иголка от кактуса.       Бездна. Перед ним разверзлась настоящая бездна из экзистенциального бреда, медицины и символизма, пропитанного штампами из современных детективов, нарушающих традиции жанра лишь в самом конце истории.       — Ты дочитал? Что думаешь?       Сугуру снова впитывал в себя материалы дела. Теперь ещё более интересные, чем раньше. То, что Годжо собственноручно смог откопать в Киото и выбить силой из старейшин клана Камо.       — Думаю, что камакурский писака — образец для дурки. «Синяя коробка», как же. Написать такую хрень, чтобы заявить миру, что не хочет жить. Каким же извращённым чувством иронии надо обладать!       Годжо лениво откинул книгу в сторону, брезгливо смахнув её на татами, словно перед ним был не признанный шедевр, а погань, которую каким-то чудом умудрились опубликовать в топовом издательстве.       — Я думаю, что это послание миру. Но оно слишком сложное. Возможно, в метафорах о «Синей коробке» заложена его картина мира. Как у хирурга. Во всяком случае, похоже на то, — высказался Сугуру, но Годжо лишь пожал плечами, закинув в рот очередную чипсину. Хруст раздавил интеллектуальную тишину;       Сильнейший оперся одной рукой о пол, наклонив голову набок и посмотрев на Сугуру.       — Не-а. Ты мыслишь слишком глубоко. И одновременно плоско. Ты смотришь на текст как диагност. А я смотрю на него как маг. И теперь у меня есть ответы на все вопросы. Ну, почти.       Теперь даже Сугуру был ошеломлён. Он пару раз поморгал, отложив информацию из Киото в сторону.       — Что ты имеешь в виду? Исчезновения людей, камакурское чудовище, цепочка инцидентов, рукопись, картина и апатия местных жителей связаны вместе?       Сугуру почесал затылок. Впервые тот ничего не понимал. Сатору это нравилось. Да, они собрали информацию из архивов. Нашли ключевые улики о том, что подобная резня происходит едва ли не каждые сто лет, и семейные реестры, сохранившиеся до сих пор, которые так или иначе уходят корнями в род Минамото.       Но что это даёт? Перед ними проклятье, привязанное то ли к человеческому сосуду, то ли к картине, которое ко всему прочему умудряется циклично перерождаться. Уничтожь они его — и всё повторится. Запечатай — и пострадает человек. Не совсем невинный, но всё же.       Сатору видел эту дилемму на его лице, и его собственный интеллектуальный триумф, подвластный Шести глазам, разгорался в нем, как спичка. Кровь побежала по венам, голубые глаза за линзами очков расширились. Он сам не ожидал, что издаст что-то среднее между усмешкой и довольным хохотом.       — Ай да Сугуру. Ай да красавец. А я говорил, что твои скучные расследования затянут нас в тупик. И мне, как всегда, придется все разруливать своим безупречным интеллектом, — Годжо несколько раз цыкнул на него, чем явно вызвал глухое подавленное раздражение в друге, ещё и шутливо покачав пальцем в воздухе.       — Сатору, давай ближе к делу. Какого черта ты там выяснил?!       Нетерпение било ключом. Сугуру раздражённо откинул бумаги в сторону, поджав ноги под себя. Простыня под ним скомкалась, когда он заёрзал на месте.       — Окей-окей, так и быть, поработаю просветителем. Куда вы оба без меня. И ты, и малышка Сайто, — на его очередное хвастовство последовал незамедлительный ответ: чёрные глаза уставились с прищуром в такой интенсивности, что по коже прошлись мурашки. — Кстати, у нас подвиг. Каори-чан стала лучше контролировать свои силы. Уже не только философствует и концентрируется, а рушит по заказу! Видать, терпение и труд…!       — Сатору, заткнись уже! Я сказал — ближе к делу. Сейчас не до шуток. До фестиваля осталась почти неделя.       На него повысили голос. Это происходило редко. Сугуру вообще был спокойным, лояльным к другим, особенно к нему. Подобное нетерпение, смешанное с плохо скрываемой тревогой, отчего-то озадачило Сильнейшего. Да уж, его друг точно не переносил, когда его превосходили во всех аспектах, как по части интеллекта, так и в силах.       — Начну с главного. Я почти уверен, что у нас не одна проблема, а целых две, — Сатору поднял палец вверх, другой же рукой положил чипсину в рот и, с хрустом раскусив её, продолжил говорить с набитым ртом.       — Не одна проблема? О чём ты?       Сугуру был озадачен ещё сильнее. Его лицо приобрело оттенок озадаченности, рот приоткрылся, чтобы не вылить потоком дальнейшие вопросы, которые явно кружили в его умном мозгу. Проблема была не в уровнях интеллекта, а в восприятии реальности.       — Кое-что, чего ты не видишь. Но, вероятно, тоже чувствуешь. Не заметил, что здесь слишком неестественные пейзажи? Как нарисованные декорации. Да и пусто на самих улицах. Что подводит нас к общей статистике об апатии, проценте самоубийств и людях, которые ощущаются как куклы.       В ответ ему кивнули. Сугуру определенно чувствовал это всеми фибрами тела, но не знал, как облечь мысль в слова или же не подобрал своим рассуждениям доказательной базы.       — Ты же не намекаешь…       Дедукция сделала своё дело. Сугуру замолчал, обдумывая услышанное. Мрачное выражение сменилось глубоко задумчивым. Он уставился мимо Сатору, куда-то в бумажную стену рёкана, словно там скрывали всю правду.       — Намекаю, Сугуру. Над Камакурой барьер. И он точно выше уровня Тенгена. Поэтому даже я вижу только пелену. Шесть глаз подавлены помехами, и я чувствую их уже давно. Раньше мои глаза почти не перетруждались, но теперь я переутомляюсь до такой степени, что часто хочу спать.       Это откровение меняло всё. Они столкнулись не с обычным Проклятым духом, а с чем-то, что даже у Сатору вызывало диссонанс. Восприятие Шести глаз было не просто байкой; они видели потоки энергии, всё сущее до атома, если только оно не подавлялось более продвинутой техникой, что и вызывало рябь и сбои. Это объясняло, почему более сильные, явные потоки энергии регистрировались, а тонкие, ведущие к источнику, терялись в потоках помех.       — Не может быть… Здесь есть свой Тенген?       Для Сугуру это было нонсенсом. Но для Сатору — вызовом. Он не привык, когда реальность не подчинялась ему. Сильнейший маг манипулировал законами физики и видел всё; кощунством было то, что кто-то там выше пытался ему помешать.       — Не просто Тенген. Это определённо уровень Божества. Никто другой не способен так искусно подавлять мои глаза.       Настала гробовая тишина. Шестерёнки в голове его друга закрутились. Сугуру придвинул листок с родословными поближе, тщательно изучая.       — Сайто — потомок клана Фудзивара. Женщины, убившей Фудзивару Ёсикадзу. Именно из-за её предка родилась та картина, — он остановился, его взгляд скользнул к колонке о реинкарнации проклятия, сошедшей с ума и погибшей во время давки на фестивале эпохи Сёва.       — Куроки Рэйна удочерена в пять лет и принята в семью якудза. Происходила из семьи, имеющей корни в клане Минамото. Мы нашли и другие задокументированные инциденты. Например, вот этот, в эпоху Муромати. Или в эпоху Эдо. Но корни отследить сложно. Информация о генеалогическом древе обычных людей теряется за столетие», — Сугуру рассуждал вслух, подводя для самого себя итоги их погружения в самые недра камакурской истории. — И самое важное — родственные корни Микаге Рейдзи. Как ты сказал, у него любопытное смешанное происхождение.       Сугуру снова оборвался, позволяя Сатору самому высказать всё то, что он узнал от старейшин клана Камо в Киото.       — Ага. У меня теперь есть любопытный компромат на Дзенин. Отец не просто так ест свой хлеб. У него в клане Камо был свой человек. А те в свою очередь, будучи киотской элитой, очень даже часто взаимодействуют между в своих крысиных норах, — упаковка снова зашелестела, когда Сатору вынул последнюю чипсину, забросив себе в рот. От пряного привкуса он поморщился, но решил не отвлекаться. Сегодня сладкое было на закуску. — Так о чем это я. Посмотрел на личико нашего подозреваемого и приметил три странных детали.       Годжо сделал паузу, определённо пожалев, что на форзаце «Синей коробки» не оказалось личика их милого камакурского проклятия.       — Первое. Он не стареет. Совсем. Это не пластическая хирургия, как можно подумать. Мои Шесть глаз не видят ни идеальных швов, ни типа того, — распрощавшись с упаковкой, Годжо смял её в руке, игриво бросив в Сугуру, словно снежок. Тот без труда поймал комок, даже не потрудившись прокомментировать событие. — Сколько там ему будет? Тридцатчик в этом году? А выглядит едва ли не младше нас.       Сатору сделал паузу. Он вытянул длинные ноги, глядя на то, как Сугуру без единого вопроса к нему переваривал услышанное. Но главные новости были впереди, и Сатору растягивал удовольствие, желая увидеть, как вечно стоическое лицо покроется потом, и его друг отведёт взгляд, потеряв дар речи от шока. Следующее его заявление было хуком прямо в солнечное сплетение.       — И кое-что не давало мне покоя. То, как он обращает людей в своих «миньонов». Я отвез образцы тканей одного в Токио. Отдал на изучение Сёко. И знаешь, она обнаружила кое-что любопытное. Управление кровью. Это редкая способность, сам знаешь. В магическом обществе ею пользуется только клан Камо. Во всяком случае, мне известно только о них.       — Так вот почему ты упомянул Камо. Думаешь, он связан? — Сугуру снова посмотрел на друга, всерьёз уверенный, что они подошли к границе разгадки тайны. Вот только Сатору не был бы собой, если бы не скрыл самую важную часть до последнего момента, даже не предоставив тому основную информацию для полного понимания ситуации. Ему нравилось это чувство — контролировать ход событий, заставлять друга опираться на него, лидерствовать, доминировать. Подержав эту триумфальную ноту, он продолжил.       — Я сначала тоже так подумал. Но там такая мешанина, Сугуру, что наша Каори-чан сейчас бы в обморок рухнула, если бы услышала. Недаром это еуе любимчик всё-таки.       Издевательский тон в голосе не оставил Сугуру равнодушным. Сатору всё понимал, но издевался, специально тянул резину, чтобы подольше его позлить.       — Не тяни уже резину. И оставь эту Сайто в покое. Сейчас есть дела поважнее.       Тон друга не оставлял возражений. Сатору пожал плечами, ничуть не разозлившись на выпад Сугуру. В последнее время тот часто терял хладнокровие. Оно и понятно, они столкнулись с жутким делом, которое било прямо в корень его мыслей — слабых нужно защищать. Для Годжо же проблема была куда прямее — как победить реинкарнацию, одобренную божеством сверху, и что вообще можно сделать с тупым барьером, выкачивающим из людей энергию и превращающим их в биомусор.       — Я в шоке, что ты сам об этом не задумался, когда увидел его вживую, — в обмен на очередную колкость Сатору окатили убийственным взглядом. — Так уж и быть, буду добр и поделюсь. Помнишь цвет глазок и волос писаки? Карие, с золотом в радужке. А волосы такие чёрные, с зеленоватым отливом на свету. Никто не приходит на ум? Там не всё схоже, но отдаленные черты есть. И это объяснимо. Связью с другим, не менее именитым родом — Асикага. Бывшие Минамото, только отколовшиеся. Да-да, опять возвращаемся к ним. Изучил я родословную его мамаши, точно из них.       — …это все объясняет. И усложняет одновременно. Вторая реинкарнация подряд — и Минамото, — Сугуру быстро начал соображать. Ему понадобилось меньше тридцати секунд, чтобы сплести все нити воедино. За это Годжо его и обожал (читай, любил, но он никогда не признает этого вслух). — Фудзивара исторически были связаны с эпохой Гэмпэй. Что объясняет, почему Сайто здесь. И как она связана с проклятьем. Вот только я одно не пойму. Что насчет твоего брака? Это совпадение?       Вопрос был провокационным. Он волновал Сатору с самого начала их поездки в Камакуру. В стечение обстоятельств он не верил. Как можно поверить в то, что клану девушки, с которой он вынужденно обручен, припомнили долг как раз в тот момент, когда началась движуха с убийствами, и что ключевой подозреваемый оказался тесно связан с его невестой. Это выглядело как заговор, не меньше.       — Подозреваю, что клан Камо знал о камакурском чудище раньше нас. И что они расследовали всуе то, что мы уже знаем, придя к тому же мнению — просто убить это недостаточно. Теория Сатору была дырявой, как решето.       — Это не имеет смысла, — Сугуру покачал головой. Его отрицание было явным непринятием ключевой цепочки, которую в голове выстраивал Сатору. — Если бы клан Камо знал всё, то они давно бы уничтожили Микаге Рейдзи. Тихо и без лишней шумихи. Это дело привлекает слишком много внимания, поэтому…       — Ты мыслишь как маг. А надо мыслить как политик. И клан Камо именно такие, — Сатору фыркнул. Его презрение к верхушке было очевидно в голосе. Он даже не скрывал подобного отношения к старпёрам. — Они ужи, выгодополучатели. Оставаясь в стороне, Киото сбрасывает потенциально проигрышное дело Токио. Они следят за Камакурой уже давно, еще с эпохи Сёва, и знают, чем все заканчивается. Тогда они просто подложили нам свинью.       — Стоп. Погоди, Сатору. Возвращаясь назад, — Сугуру оборвал его политические измышления ровно на середине, словно что-то незначительное, неинтересное, — при чем тут Дзенин? И ты сказал про внешность Микаге Рейдзи. Сейчас мне кажется…       Он не закончил. Сатору похлопал в ладоши, и его смех оживил их почти мёртвую атмосферу расследования, хотя и был катастрофически неуместным в этой душной комнатке рёкана.       — Бим-бом! Сугуру! Наш человек в клане Камо накопал интересную инфу. Так вот, мамаша нашего писателя когда-то работала служанкой в клане Дзенин. И неожиданно «уволилась», пропав без вести, сменила фамилию и через девять месяцев на свет появился наш депрессивный писатель.       Сказать, что Сугуру был шокирован, — это упростить ситуацию. Более чем довольный реакцией Сатору поплыл, ухмыляясь от уха до уха, как мартовский кот. Результат расследования полностью устраивало Сильнейшего. Он вернул себе предводительство, доказав, что не бесполезный.       — Это уже слишком. У меня голова идет кругом. Сначала божества, теперь связь с Дзенин. С кланом, который терпеть не может грязную кровь. Потомок семьи Асикага, работающая прислугой. Этот мир сошёл с ума, — тяжелый свист вышел из горла Сугуру, когда он обречённо вздохнул. Вместо ответа он отложил бумаги, собрав их в кучу, хотел было спросить Сатору о чём-то, открыв рот, но его тут же прервали.       — Это ещё не все новости о нашей новой зверюшке, Сугуру. Последнюю я оставил на сладкое, — Годжо прям с удовольствием смаковал каждое слово, и его улыбка наверняка становилась все более лучезарной. В груди застучало сердце, адреналин хлынул по венам. Он весь переполнился тревожным предвкушением и какой-то иррациональной радостью. Реакция друга будет бесценной.       Сейчас последует нокаут.       — Я был дома у этого твоего писаки. И у меня есть теория, в которой я уверен процентов так, — Сатору коснулся подушечкой пальцев собственных губ, вспоминая восприятие объекта, сидящего в том безвкусном доме на софе, — семьдесят пять. Но обо всём по порядку.       Сугуру кивнул. Он не собирался перебивать Сатору или спрашивать его, когда он успел там побывать, только что вернувшись из Токио. Было видно, что он поддерживал подобный настрой.       — Во-первых, голос. У него он слишком мелодичный для высокого тенора. К тому же при выговоре использует головной и ротовой резонанс. Почти нет того самого звука, идущего из груди, понимаешь?       Первый намёк был подан аккуратно, клинически точно. Сугуру приподнял бровь, но не прокомментировал. Сатору воспринял это как намёк продолжать говорить.       — Во-вторых, сама структура эманаций. Ты ведь знаешь, как работают Шесть глаз? Они как сверхчувствительный тепловизор. Я вижу мир потоками: малейшие искры проклятой энергии и излучение самой жизни. Но в этом случае картинка сбоит. Я вижу очертания женской фигуры. Она искажена, словно зашумлена помехами, но основа — человеческая. Характер циркуляции энергии, её «почерк» и остаточный след души — всё это, безусловно, принадлежит женщине. В одном сосуде запечатаны сразу два источника. Первый — слабый, тусклый и податливый. Знаешь, похож на вялое русло реки. А второй — древний, хаотичный, злой. Он усердно скрывается, сжимая себя до тончайшей нити, но плотность этой энергии зашкаливает. Она как натянутая леска: острая и смертельно опасная. Если эта нить лопнет, сосуд просто разорвёт выплеском силы. И процесс слияния уже запущен: чужеродная энергия не просто сидит внутри, она переписывает саму суть носителя, смешиваясь с его жизненной силой. Перед нами гибрид проклятья и человека.       — Ч-чего?! Так это девушка? Быть не может. Я говорил с ним, и он вёл…       Сугуру аж поперхнулся, подавившись слюной. Лишь затем, попытавшись вернуть самообладание, он сжал переносицу до боли. Сатору явственно видел, насколько бедняга озадачен его выводами, явно не воспринимая услышанное с первого раза. Для его прагматичного друга в этом было слишком много безумия.       — Того, Сугуру. Я снял очки, чтобы получше рассмотреть ее. И мои глаза не ошибаются. Это девушка. Нестареющая девушка с частично измененной биологией. Голос — результат мимикрии. Скорее всего, гормоны шалят или что-то типа того. Проклятье интенсивно переписывает биологию, как сказала Сёко. Наверное… я в этом не силён.       И после нокаута последовал добивающий удар, который предназначался уже выбывшему из игры Сугуру.       — И ещё кое-что. Её кровь — более удивительное явление. Клетки, ведущие войну в организме. Часть проклятия пытается пожрать здоровые. Напоминает течение рака. Пока не в терминальной фазе. Но это дело времени. Тоже фраза Сёко. Если источник вируса в миньонах наша деваха — дела совсем плохи.       Теперь, когда все было озвучено, вердикт оставался неутешительным. Голос Сатору понизился, стал глубже, из шутливого обратившись серьёзным.       — Перед нами не Проклятый дух, Сугуру. Это биологическое оружие в теле мага, деформированного собственным наследием и проклятой энергией в крови. Эту тварь на свет произвёл Оги Дзенин, самый радикальный консерватор в мире магии. Ошибешься раз по молодости и загуляешь — и получишь геморрой на всю жизнь. Теперь у нас на руках есть карты, чтобы смешать всю их семейку с дерьмом. Вопрос, что нам делать с их порождением?