Все оттенки сущего

      Сатору вернулся в рекан за полчаса до сумерек. Поиск миньонов вслепую оказался гиблым делом. Они искали иглы в стоге сена.       Тени в саду вытянулись тонкими иглами, воздух сгустился в горечь мёда — казалось, кто-то смешал золото с акварелью синевы — с той самой бездной, в которой тонула Камакура. Сильнейшему шаману этот город казался красивой и мирной усыпальницей: сам не замечаешь, когда мир теряет очертания, а сумерки поглощают, утягивают в трясину, засасывают с головой в омут той самой Синей коробки, обёрнутой вельветом, отражающимся в стекле.       Стерильно-голубой — этот проклятый цвет, преследующий его. Им насыщено небо, пропитан океан. В зеркале — Шесть глаз, что видят мир как атомы, тоже этого оттенка. Саби — тотальное одиночество, преследующее повсюду. Давит прямо как стены морга, в котором Иэйри препарирует трупы.       Сатору ввалился в номер Сугуру без всякого стука. Как обычно, сдвинул сёдзи, хлопнув ими сильнее, чем нужно, без всяких прелюдий и улыбок. Не было ни привычных пирожных в руках, ни шутливых подколов.       Сугуру, смотревший во внутренний двор, где первые тени сумерек уже поглощали остаточные пятна золота и багрянца, пачкающих монотонный барьер, отреагировал не сразу — за годы работы он хорошо изучил привычки Сатору. Тот никогда не стучится, но если не говорит с налёта и не шутит — значит, быть беде.       Сатору подождал, когда друг повернётся. Тишина, повисшая в номере рекана, была удушливой почти как знойными вечерами в Киото — хотя за окном стоял мороз и серебрился снег, в голове Сатору воочию запели цикады. Такое напряжение стояло, что аж уши закладывало.       Сатору отбивал мерный ритм по циновкам, напряжённо думая. Всё это время его друг, его вторая половина концепции «Сильнейшего», так и не сдвинулся с места, молчал.       — Что, даже не спросишь, как прошла вылазка?!       Не выдержал он. Воздух со свистом вышел из лёгких, и на конце фразы слетело недовольное фырканье.       — Ты думаешь, я не вижу по твоему лицу? Судя по тому, как ты молчишь уже минуты две и прожигаешь дыру в стене, вылазка была бесполезной.       — Да ты гений! Слушай, мы копаемся в навозе. До фестиваля осталось всего две недели, — Сатору, и без того считавший это расследование муторным, теперь совсем потерял терпение. — А мы в тупике. Полнейшем.       Предсказуемо. Сугуру не стал отвечать. Это было очевидно. Друг давал пространство Сатору, чтобы тот сам сформулировал, что они будут делать дальше. Давал фору Сильнейшему. Хотя теперь, после камакурского дельца, где Сатору стал слеп почти как крот, это звучало скорее как насмешка, а не забота.       — Чёртовы крысы, — начал Годжо, снова раздражённо цокнув. Он развалился, опёршись руками о циновки, и стал раскачиваться из стороны в сторону, — плодятся по всему городу. Один кусает другого и передаёт эту заразу. До фестиваля их будет уже не одна сотня, а две, три, а то и больше.       Он сделал паузу.       — И я не вижу, где твари, Сугуру. Всё из-за чёртова барьера. Мне как будто глаза ультрафиолетом выжигают, серьёзно.       Сатору вскочил, поднявшись на ноги. Всё это время друг не перебивал его. Ни разу. Мысли Сатору, лихорадочные и стремительные, скакали одна от другой, и он начал тараторить, нервно бродя по периметру маленькой комнатушки.       — За последний час нашёл не больше десятка. Умирают легко, — он сардонически усмехнулся. В голову пришла ассоциация. — Серьёзно, они не сильнее блох. Сдавил пальцами и вывернул внутренности. Но и живучесть у такой заразы сам знаешь какая.       Сатору тяжело вздохнул, остановившись, сдавил переносицу. Настолько был раздражён.       — Эти миньоны множатся быстрее, чем мы успеваем их вырезать. Сёко сказала, что кровь проклятия заражает их как раковая опухоль. И самое бесячее — чёртов барьер! Я не могу найти всех до единого, потому что Шесть глаз бесполезны!       Он раздражённо потрепал шевелюру, растормошив волосы. Годжо окончательно психанул, опустился на татами и на выдохе продолжил.       — Если бы я просто убил этого писаку, чёрт знает, какие могли быть последствия, — он произнёс «титул» с особым нажимом. Презрение и невольная сардоническая интонация проступили в голосе. — Марионетки могли сорваться. Проклятье либо спустило контроль самостоятельно, либо устроило хаос нам назло! Любой исход — массовая давка и резня похуже того фестиваля. Больше трёхсот! Трёхсот марионеток, которые всё множатся и множатся! Я без понятия, что нам делать, Сугуру!       — Сатору, — послышался тихий, почти отстранённый голос друга. Он был словно пощёчина для Годжо, который не знал, куда руки деть, — успокойся. Суета ещё ни одной проблемы не решила.       Годжо бросил нервный взгляд на веранду, ведущую в сад. Солнечный луч, играючи, скользнул по намытой до блеска поверхности дощатого пола.       Тени углублялись. Небо затягивало в чистую синь, поглощая яркие краски; в их гуще проявился первый свет звезды. Здесь, в отдалённом рекане у холма, было мало людей — вся бурлящая эхом жизнь осталась там внизу, где суетился город. Несмотря на барьер и 'синдром апатии', охвативший Камакуру, людей, превращённых в урезанные подобия самих себя, отовсюду — не только из близлежащих городов, но и других префектур — к фестивалю съезжались туристы. Торговые улицы кишели шумом. В храме Эбису уже начали подготовку — разбили ларьки, украшали постаменты для ритуальных танцев. Ящики переполняли подношения тех, кто молился богу торговли во имя собственного материального благополучия или процветания города. Всё это так замыливало глаза — эта иллюзия нормальности выглядела как дешёвая декорация гармонии.       — …Одержимость — вот на что это похоже, Сугуру, — продолжал Сатору, постучав себя пальцем по запястью после протяжённой паузы. — Симбиоз паразитического проклятия и человека. Даже если убьём носителя, ничего не изменится. Нужно разорвать связь между сосудом и проклятой кровью, но, как сказали старики, в Японии нет ни одной реликвии, которая может стереть проклятие такого уровня без вреда человеку. Они слишком переплетены — уже не знаешь, где корень, а где ветки.       Сатору наконец вздохнул, принимая патовую ситуацию, в которую их поставили, и стянул очки, протерев стёкла.       — Перво-наперво — барьер. Он слишком мешает работать. Раздражает, — Годжо сказал об этом так, словно собирался стереть завесу мага среднего уровня, а не божественное творение — столько цинизма было в его словах. — Дальше — миньоны. Чем больше их сотрём, тем меньше вероятность, что на фестивале повторится давка. Используешь свои проклятия, чтобы стереть их в порошок. В это же время, — Сатору посмотрел на коротко остриженные ногти с отстранённым выражением лица, — разберёмся с сосудом. Возьмём живым, если сможем. Запечатаем, уже схватив. Не получится — значит, сотрём в порошок, как миньонов.       Повисла пауза.       — Третье — крайняя мера. Отчаянная, — поправил его Гето. — И ничего не исправит. Пройдёт меньше века, как его кровь снова проявится. В другом сосуде.       — Да зна-а-аю я, — лениво протянул Сатору, повертел очки в руках и одним жестом вернул их на место.       Проклятые Шесть глаз были для него и даром, и проклятьем одновременно — они давали понимание фундаментальных принципов магии и мира, но забирали другое — человечность, одновременно перегружая мозг избытком поступающей информации. Кошмарное сочетание.       — Значит, сначала барьер, — подытожил Гето.       Сатору не ответил. Лишь слабо улыбнулся. То, что друг не стал спорить, говорило только об одном — об их абсолютной синхронизации. Почему-то именно эта мысль и вызвала ту сухую усмешку.

***

      Тренировки продолжались в привычном режиме. Тем же вечером, не теряя времени, Сатору зашёл в номер к Каори, которая погрузилась в чтение, игнорируя то, что он наказал ей хотя бы попытаться точечно применять способность. Видимо, девчонка слишком боялась упражняться одна. Это дико раздражало — до закушенной внутренней стороны щеки.       — Опять бездельничаешь?       Сатору переступил порог её номера, захлопнув сёдзи. Ужин до этого момента прошёл в тишине: Сайто, очевидно, до сих пор не привыкла к ним, послушно молчала, как будто была на каторжных работах. Ясно, что магия для неё была не интуитивным делом, а ремеслом, которое она не могла и не хотела постигать.       — Сатору-сан...       Привычно слетело с её губ. Сатору окатил её ледяным взглядом сверху вниз, затем тяжело вздохнул. Первая ученица — и такая бездарность.       Сугуру советовал ему быть с ней помягче, Сёко говорила искать подход. Он же видел перед собой шамана, имеющего в арсенале смертоносное оружие, но из-за бесхребетного характера неспособного применить его. Неустойчивость, слабость — это раздражало, тем более в коллегах по цеху. Такие люди были скучны и понятны в своей примитивности. Их нужно было стабилизировать, закалять в трудностях или выкидывать на свалку истории — другого метода он пока не придумал.       Сатору молча оттянул рукав белой рубашки и расстегнул ремешок брендовых наручных часов. Швырнув их ей на колени, услышал глухой стук — от неожиданности Каори едва удержала книжку дрожащими пальцами.       — Останови механизм, — приказ прозвучал как пощёчина. Он видел, как Каори глупо моргнула, переводя взгляд с него на тикающий циферблат, показывающий восемь вечера.       — Не ломай корпус. Не расщепляй механизм. Останови — и всё. Представь себя хирургом. Будто делаешь разрез, а не отпиливаешь ногу пациенту, — Сатору прислонился к стене, сложив руки на груди, смотрел на неё через тёмные стёкла. — Пробуй. Сейчас.       Она схватилась за часы как за спасательный круг, будто заземляя себя, чтобы опять не нырнуть в мир фантазий. Пальцы сжались вокруг корпуса слишком крепко, резиновый ремешок промялся под давлением. Она прилагала слишком много усилий — никакой настоящей концентрации, только давление: как будто она не пыталась понять принцип, а хотела побыстрее выполнить задачу. Проклятая энергия, сгустившаяся в пальцах, неравномерно выплеснулась — тёмная, плотная, как кислота, разъедающая металл.       Предсказуемый эффект. Часы расщепились прямо у неё в руках. Два ремешка свободными концами выпали на татами. Корпус безбожно обратился в мелкий порошок, напоминающий пепел, — просачивался сквозь пальцы, осыпаясь вниз.       — Неправильно. Я сказал остановить механизм, а не разрушать его. Ты даже не пытаешься понять, что тебе объясняют.       Его категоричная ремарка была последней каплей. Каори сжала руки в кулаки, резко подскочив. Сатору безразлично регистрировал, как на её глазах блеснули слёзы — не пролились, а сгустились в уголках. Уголки поджатых в одну линию губ дёрнулись. Сильнейший знал это выражение. Видел на лицах гражданских сотни тысяч раз. Это было выражение слабого, уязвлённого самолюбия, которое сейчас ревело в ней обидой.       — Я стараюсь! — она вскрикнула, и голос прозвучал слишком громко для неё, прорезался истеричными нотками, от которых на лице Сильнейшего проявилась лишь тень неприятия — звук ударил по ушам. — Я правда стараюсь, как могу! Делаю всё, что могу, и не понимаю! Не понимаю, чего вы от меня хотите! Что бы я ни делала — всё неправильно! Вы раз за разом смотрите на меня как на пустое место!       — Ты выпускаешь слишком много энергии, когда применяешь технику. Если ты не можешь контролировать свои негативные эмоции, они контролируют тебя. Я объяснял это сотни раз, но ты не слышишь, — сказал он ровно. Истерика Каори для него была раздражающим писком комара, от которого хотелось отмахнуться, не больше. Он не понимал и не принимал, как можно быть такой глупой и безнадёжной в обучении.       — Я устала, Сатору-сан!       Она шагнула к нему, упёршись в бесконечность. Сатору не позволил бы ей повторной дерзости. Прошлая пощёчина была единичной акцией щедрости, тем более что в тот раз он правда перегнул палку. На этот раз был всецело прав. Дерзость девчонки только веселила.       — Мне всё равно, что там нужно! Потому что эти тренировки, — её голос дрогнул, но нажим оставался, — нужны вам! Я никогда не просила ничему учить меня. Вы сделали всё сами — увезли в Камакуру, стали возиться со мной. Постоянно твердите, что я должна учиться, что эта техника такая крутая и важная, а я бездарность — и видя, что я не могу, — продолжаете давить, наплевав на мои чувства! Надоело... Вот тут стоит, — она провела поперёк горла, — я не могу дышать рядом с вами. Это просто уже невыносимо.       Сатору молчал. Он смотрел на Каори как на диковинную зверюшку. В мире, где от силы и воли шамана зависело, выживешь ты на следующий день или нет, подобная слабость психики казалась преступной халатностью, почти отсутствием инстинкта самосохранения.       — Почему вообще такому великому клану, как Годжо, понадобилась в жёны девушка из побочной, угасшей ветви?! Это не имеет смысла!       Каори, не зная истории клана Фудзивара, всерьёз полагала, что Сайто не имели никакого влияния. На самом же деле Годжо знал: в эпоху Хэйан они заложили фундамент многим техникам, которые дожили до нынешних веков. И именно они, придворные интриганы, первыми отвернулись от богов, отчего Япония и начала катиться в эпоху полного духовного упадка.       Не получив ответа, она сбежала. Ушла из собственной комнаты прочь — видимо, в холл, на первый этаж. Быстрым шагом, размахивая руками — так уходили люди, которые пытались ставить точку; те, кто, обозлившись, зажимали чувства в себе, гасили, пытаясь переварить обиду внутри.       Сатору смотрел ей вслед. Не двигаясь. Долго, пристально. Лишь сморгнул усталость, спустя паузу тяжело вздохнув.       Слабый ветерок, ворвавшись, сдул крупицы пепла. То, что раньше было брендовыми часами, оставило на татами лишь два ремешка, лишённых циферблата.       «Частично она права...» —подумалось ему. «Она имеет право злиться. Потому что её привычный мир — это удобная клетка. А я пытаюсь заставить сломать эти прутья».       Человеческая суть просто отказывалась принимать как данность технику божественного уровня. Уметь разрушать то, что не подлежит разрушению, — пока у объекта ещё есть время, — это не навык, это концепция. Шесть глаз разглядели дремлющую в Каори силу ещё в первый день, когда она испортила воду в пруду. Её врождённая техника — редкая жемчужина для боевого потенциала шаманов. Это стазис. Заморозка времени и пространства вокруг объекта — точечная, мощная, математически выверенная. Потомки Фудзивара использовали стазис и вкладывали в его ядро проклятую энергию, вызывая цепную реакцию. Стазис замораживал объект во времени и пространстве, а потоки энергии оплетали его как паутина и рушили структуру изнутри. Стирание. Инструмент, который требовал понимания концепции, иначе обращался в руках безнадёжного мага в гранату.       Мужчины клана Сайто умели созидать — умножать проклятую энергию саму на себя, но не могли освоить технику, потому что не постигали стазис. Женщины же, напротив, наследовали глубокое понимание техники, но не могли освоить обратную проклятую технику. У Каори же даже эта техника была неконтролируемой — кипящей лавой без понимания принципов. Хирург с тесаком, а не скальпелем. Вот на кого она очень похожа.       Он не пошёл за ней. И решил, что будет реже давить. Потому что её разум, кажется, был не способен объять понимание собственной техники.       Может, он требовал от неё невозможного изначально?       И Годжо ушёл к себе, оставив этот вопрос висеть в воздухе.

***

      — Йоу, старик! — более чем бодренько выдал Сатору, набрав знакомый номер. — Мы тут в тупике застряли.       На другом конце провода застыла пауза. Затем тишину раздавил мощный голос — Сатору всегда сравнивал голос Масамичи с грубым скрипучим деревом, о которое ударили мощными вибрациями проклятой энергии: тяжёлый, густой, устойчивый, при том глубокий, тонущий в недрах горловины.       — Са-то-ру Год-жо, — его имя, произнесённое по слогам, должно было послать мурашки по коже. Настолько очевидно было, что старик злился, с трудом сдерживая недовольство в отсутствии экспрессии. — Почему ты не схватил сосуд сразу же? Отвечай. От ответа зависит — урежу ли я тебе жалование в следующем месяце.       — Потому что нельзя.       То, как он осадил Масамичи — быстро и категорично, — похоже, вызвало глухое возмущение в старике.       — Почему?       Вопрос оказался закономерным. Сатору втянул воздух, сцепив зубы. Со свистом выдохнул. Снова объяснять всё то же самое, что объяснял Сугуру, — было жуткой пыткой. От камакурского дела уже тошнило, и он, без того непривыкший к мышиной возне, на секунду подумал, что стоило всё же рискнуть и правда схватить сосуд сразу. Подобная мысль была актом отчаяния. Сатору вырезал её безжалостно, на корню. И рассказал. Повторил всё то, что часы назад выложил картами Сугуру.       — ...Итак, сначала нужно разобраться с барьером. Снести его к чертям собачьим, — резюмировал он, и в голосе зазвучали нотки непреклонности. — Иначе мы играем в сапёра. Нарвёмся на мину — и всё рванёт, потому что я ослеп под этой синей хренью.       — Структура барьера, — сухо перебил его жалобы Масамичи, — уровня Тэнгэна-самы. Это вотчина другого уровня, Сатору. Богов. Ты вообще понимаешь масштаб проблемы? Или совсем гордыня вскружила голову?       — Знаю.       — И? Если понимаешь, то...       — Сказал — знаю, — резко очертил границу Сатору, почти рявкнув в трубку. — Но это не значит, что согласен.       Пауза. Сатору не смеялся как обычно. Он представил суровое лицо Масамичи, сейчас ожесточённое тревогой: каменные черты, позволившие лишь мускулу дрогнуть; сузившиеся глаза за стёклами брутальных солнцезащитных очков; плотно сжатые губы, выражающие крайнюю степень неудовольствия. Такое выражение часто проявлялось, когда они с Сугуру чудили. Сейчас бунт, судя по тону голоса Яги, перешёл все мыслимые и немыслимые границы.       Сатору глубоко уважал директора. Но никогда не видел в нём авторитет. Для Сильнейшего, привыкшего к тому, что его сила — абсолют, авторитетом был только тот, кто равен ему самому.       И в этом мире таким человеком был всего один шаман.       Сатору сбросил звонок прежде, чем Масамичи сказал ещё хоть слово. Больше не было смысла в разговорах.       Телефон лёг в карман. Он вышел в коридор и зашёл в комнату Сугуру — без предупреждения, без стука, несмотря на глубокую полночь.       Полная луна залилась алым багрянцем. Яркая россыпь Плеяд казалась дешёвым декором на искусственном небе. Ночью Шесть глаз перегружались информацией чуть меньше. Матрица менялась, краски становились глуше, темнее. Если утренний поток походил на рябящий помехами экран телевизора, то сейчас реальность словно поглощалась густым туманом.       — Сугуру. Готовься. Выступаем через час. Я попытаюсь найти источник барьера. Разнесём его владельца в щепки вместе!       Сатору ободряюще, но криво усмехнулся, стягивая очки пониже к носу.       — Ты всё-таки решился, — тяжёлый вздох был ему ответом. Сугуру не улыбнулся. Скучающе защёлкнул крышку раскладушки, поднимаясь с кровати.       Это была особенность Сугуру — за что Сатору так его ценил в том числе. Друг никогда не задавал лишних вопросов, даже когда они шли надирать зад мнимому божеству.