Соткан

Глеб был соткан из боли и слез. Из умирающих частиц, которые скреплялись между собой и держали его полумертвое тело. Он существовал, держась на отрицательных эмоциях. Парень был пронизан страхом и болью, которая буквально сочилась из него. Он утопал в собственной яме грехов и бед, которые убивали его каждую секунду его и так короткой жизни. Глебу было так больно от собственной слабости, что нервная система каждый раз просто не выдерживала и давала сбой. Он мог начать реветь от незначительной мелочи и никому ничего не объяснить, пока все вокруг бегали и пытались хоть как-то помочь бедному парню. — Глеб, Глеб, тише, все нормально, — сидя на корточках перед ним, говорил Сережа, пытаясь перехватить руки Викторова, закрывающее мокрое и вздрагивающее лицо. Они были на студии уже не несколько часов, пока Глеб пытался выдавить из новый текст, который никак не хотел писаться, а потом записать песню. Сегодня у них совсем не шла работа, даже под грозные уговоры его продюсера. Под конец у Глеба совсем сдали нервы и он разрыдался прям при всех, не сумев сдержать свои эмоции. Слэм, поняв, что перегнул, попытался спокойно поговорить и объяснится. — Глеб, все хорошо, это не важно. Похуй, мы сделаем это в другой день, не переживай. Но никакие объяснения и слова не помогали: Викторов упал в лапы истерики и не хотел никак успокаиваться. Все парни уже столпились в комнате, пытаясь сделать хоть что-то, лишь бы облегчить страдаем Глеба. Кто-то принес воды, передал Сереже, который, в свою очередь, возился со своим подопечным и подходил со всех сторон. Нервная система дала окончательный сбой и сломалась, не давая возможности отмотать все обратно и исправить. Он пытался защититься от всех и от всего, строя барьер вокруг себя, не давал никому пройти через него и прятался там, надеясь на какую-то безопасность. И пока все пытались достучаться до него, Глеб ничего не слышал и не хотел понимать, ощущая лишь одно желание: окопаться в крепких, теплых руках, которые возьмут его и крепко прижмут к себе, стеной огорождая от всего мира, будут успокаивать и баюкать, пока кудрявый не придет в себя. Не будут торопить, давая всем чувствам проявиться и вылиться в свет. Позволят вывалить эту гадость ему на колени, потом отведут в туалет и смоют с лица сопли, слюни и слезы, все протрут и дадут воды, заставляя физическое тело тоже приводиться в норму. В помещении звуки были ужасные: всхлипы не переставали приходить и не собирались отступать, в какие-то моменты они походили на тихие крики. Рыдания вырывались изо рта, ладони дрожали и скрывали лицо и губы, пока Глеб свернулся калачиком на диване и плакал. Он обнял свои колени руками и максимально свернулся. — Я не знаю, что делать. Он, блять, вообще не успокаивается, — сказал Сережа, когда еще через 15 минут все становилось только хуже. — Я позвоню Серафиму. Последний шанс, — ответили ему. Слэм кивнул и сел на диван рядом с дрожащим комочком, обнимая его руками. До Глеба было невозможно достучаться и он больше не предпринимал попыток, просто гладил его по плечам и спине, в надежде на то, что ему станет легче. На концерте у своих друзей Серафим бывать любил: это всегда очень интересно и разрывающие. Особенно, если это концерт Пирокинезиса. Куча совместных песен, один барабанщик на двоих и практические общие фанаты, которые зачастую, идя на концерт одного, надеялись увидеть еще и другого. Они уже отпели самые популярные фиты и Андрей проводил со сцены Сима, которые поднабрался энергии от людей и друга, улыбка почти не сходила с его серьезного лица. Все таки он был очень счастлив от того, какая у него сейчас жизнь. Особенно от того, что каждый раз он понимал, что добился этого всего сам. Этими красивыми татуированными руками, которые в совсем молодости брались за любой труд и работали ради будущего. Из эйфории только вырвал его звонок на мобильный, который он принял. — Ало. — Серафим, это пиздец. — Че за хуйня успела произойти? Мы не виделись с вами сутки. Что Глеб натворил? — практически кричал Серафим, потому что было очень громко. Музыка громыхала и била по ушам. — Он бьется в истерике, плачет, мы не знаем, что с ним делать. И так уже минут 20. -Сука, — практически шепотом, учитывая остальные звуки на площадке, сказал он. — Скажите ему, что я скоро буду. Я приеду через полчаса, раньше не смогу. Не смотря на то, что он очень не хотел уезжать и оставлять Андрея, он понимал, что он нужен Глебу. Он любил его больше всех живых и неживых существ на этой планете, и не мог допустить того, чтоб он себе навредил или чего похуже. Так что объяснив все ребятам из команды, он попрощался и вышел на улицу, садясь в машину. Красиво было на улице. Ночь вообще всегда манила его, завораживала своей неизвестностью и тишиной. Практически утопая в своих раздумьях, Серафим мысленно готовил себя к самому худшему, и почти не заметил, как доехал до нужного места. Быстро паркуясь, он зашел в дом и побежал на втрой этаж, к своему бедному другу, который так в нем нуждался. Распахнув дверь в студию, он увидел картину: Глеб, уже переживший самые острые поры нервного срыва, лежал все на том же диване, тихо всхлипывая. Рядом сидел Слэм, больше для контроля, чтоб кудрявый ничего с собой не сделал. — Блять, успел, — выдохнул Серафим, заходя в комнату. — Наконец-то ты приехал. Слава богу. Я оставлю вас, — ответил Сережа, похлопав Сидорина по плечу. Последний же, подошел к дрожащему комочку и сел на корточки, на уровне его лица. Рукой стирал слезы, гладя по волосам и щекам, перебирал кудряшки. — Солнце, что случилось? Надеялся он на внятный ответ, но получил лишь непонятное бормотание и понял, что это бесполезно. Он переложил голову Глеба себе на колени и укрыл пледом, лежащим рядом. — Похуй на все. Я рядом. Не трать свои нервы. А Глеб, ощущая теплоту и безопасность, начал засыпать, чувствуя тяжесть родных рук на себе. Он стал успокаиваться и проблема с песней не казалась такой страшной: она казалась решаемой, как и все остальные.