Amen Cadence

Кто-то когда-то сказал: «Per aspera ad astra». Через тернии к звёздам. Чтобы достичь звёзд, нужно сначала сломать себя, уничтожить, износить до потёртостей и дыр. И я честно пытаюсь это делать, пока круговорот событий вокруг меня мельтешит каруселью в парке развлечений. Покой – это деградация. Стабильность – смерть. И я лечу на крыльях ветра, бегу, мчусь на каждый концерт, квартирник, мюзикл. На каждый очередной стрим, прослушивание, фотосессию. И я пытаюсь, правда пытаюсь не похоронить себя заживо, не выгореть, не сорваться в пропасть с шаткого моста, но сил иногда хватает лишь на что, чтобы...   Когда наступают долгожданные выходные, я просто усаживаюсь на кровать и несколько минут [часов?] просто тупо пялюсь в стену. Не слежу за мыслями, пропускаю половину логических связей, уплывая раз за разом в вопросы о том, что ещё надо сделать, куда сходить, кому позвонить и с кем договориться. Мотаю головой, пытаясь вернуть блаженную пустоту и нежелание куда-то бежать, но только сильнее застреваю в киселе. Чёрт.  Быстро заглядываю в холодильник, даже не пытаясь вспомнить, когда и что конкретно я в последний раз ел. Но, набравшись то ли энтузиазма, то ли нежелания получить гастрит, тянусь к телефону, чтобы забить в гугл какой-нибудь рецепт. После безуспешных попыток выбрать хоть что-нибудь из обилия цветастых картинок супов, пасты и прочих кулинарных изысков, режу овощи в салат и долго смотрю на истерзанный тупым ножом бледно-зелёный огурец. Прям как я. Хе.  Возвращаюсь на кровать. Возвращаюсь мыслями к блаженной пустоте. Возвращаюсь к отсутствию привычной необходимости куда-то бежать. Возвращаюсь... интересно, как там Настя? В груди что-то обрывается вниз, будто прыжок с моста в бездну – вот-вот достигнешь дна и разобьешься на тысячу мелких осколков, обломков. Не нужно об этом думать. Не нужно о ней вспоминать. Не нужно к этому возвращаться.  Пытаюсь переключиться. Скольжу взглядом по своему компу, двум стримерским креслам, микрофо… блядь, завтра же «Камикадзе»! Чуть не подрываюсь с кровати, совершенно забыв о необходимости собрать вещи и... Агата просила приехать пораньше, но что входит в её понятие «раньше» – в душе не ебу. Мысленно перебираю варианты развития событий и останавливаюсь на том, что мне не помешала бы компания. Яр же в Питере, да?  Тянусь к телефону, пролистывая контакты вниз, не цепляясь взглядом за кучу уведомлений, предложений и просто восторженных воплей-соплей, на которые я давно перестал обращать внимание. Наконец нахожу знакомую улыбающуюся рожу. Рожа в ответ издевательски подмигивает. Вот же пидор. Открываю диалог и пишу без экивоков: 

Александр Казьмин: 

«Меня тут на мероприятие в Питер позвали, завтра приеду. Встретишь?»

22:04

Через пару минут – фига ты быстрый – приходит ответ: Ярослав Баярунас:  «Где хотя бы привет, Казьмин, ты совсем совесть потерял? Что за мероприятие?» 22:06 Фыркаю, слабо улыбаясь – ты в своём репертуаре, Яр. Боже.

Александр Казьмин: 

«А ты прям жить не можешь без моего привет. Ребята с Камикадзе решили намутить что-то в Питере, у меня только адрес». 

22:10

Смотрю на меняющее цвет сообщение и решаю все же доебаться на предмет основного вопроса, который больше похож на риторический. 

Александр Казьмин:

«Так ты встретишь?»

22:11

Риторический-то, может, и риторический, но ответ мне нужен. Из головы совершенно вылетело, что он ведь тоже... выступает. Блядь.  Ярослав Баярунас: «Ааа, вот оно что. Будем мы с тобой одну сцену подметать. Только я волосами, а ты коленями». 22:13 Усмехаюсь, качнув головой: моя привычка опускаться на колени не давала ему покоя примерно никогда.  Взъерошиваю свои волосы. Внутри какое-то непонятное чувство, разливающееся теплом и странной признательностью. Что он есть. Что он отвечает. Что он будет рядом. Хочу его немного повеселить и набираю одну из любимых постоянных шуток, которые должны были его уже – хорошо, что не физически – заебать.

Александр Казьмин:

«А мне мама говорила, что актёром много не заработать. Приходится подрабатывать уборщиком». 

22:16

Ярослав Баярунас: «Во сколько ты приедешь? На Московский?» 22:17 Сухая лаконичность тебе не идёт. Нет. Неужели шутка не зашла? 

Александр Казьмин:

«Завтра в 08:45. Да, на Московский».

22:18

Ярослав Баярунас: «Есть в 08.45 на Московский, мой генерал. «Родные просторы» захватить?» 22:20 Неприлично громко ржу вслух. Дурацкий древний мем, тупая шутка, но почему-то каждый раз так смешно от этой игры слов. Ещё и любимые конфеты приплёл. Говорю же, блин, пидор. 

Александр Казьмин:

«Почему ещё не захвачены? Я думал, ты их всегда в рюкзаке таскаешь. Или нет?»

22:23

Вечно он с этим своим рюкзаком. С рюкзаком, с дурашливой улыбкой, с этими касаниями-обниманиями, с фонтаном идей и планов, часть из которых вообще нереализуема, а часть реализуема через жопу. Но убери всё это из жизни – солнце светить перестанет.  Ярослав Баярунас: «В рюкзаке я таскаю мини-вселенную, больше туда ничего не помещается».  22:24 Фантазии у тебя на парочку вселенных хватит, Яр. 

Александр Казьмин:

«А я думал, чё он у тебя такой тяжёлый всегда».

22:24

Искренне улыбаюсь. Нравится мне разговаривать с Яром. Он обычно простой, легкий, суетной, резкий и... Ярослав Баярунас: «Там груз ответственности, бренности бытия и неразделённой любви к тебе, ага». 22:25 ...шутит дурацкие шутки. Это же... шутка, да? Просто шутка. Ничего странного, он так постоянно [на сцене, а не наедине, ты знаешь, знаешь, з н а е ш ь] делает, всё нормально. Пока я увлечённо ем себя чайной ложечкой, приходит новое сообщение: Ярослав Баярунас: «Ладно, давай, до встречи».  22:25 Теряюсь, не нахожусь, пробегаю взглядом по буквам снова. И ещё раз. И ещё. 

Александр Казьмин:

«Пока». 

22:26

Блядь. Что это было?  *** С утра меня будит вибрация телефона – бля, я же ставил что-то тяжёлое на будильник, какого хрена? Powerwolf воскрешать меня отказывается, и от кровати отскребаться приходится самостоятельно. Сбросив будильник, плетусь в ванную. Из зеркала на меня глядит растрёпанное пугало со слипающимися глазами – шикарный видок, прямиком на сцену с какой-нибудь глэм-метал группой типа Mötley Crüe. Умылся холодной водой. Стало чуточку легче. На дорогах привычные суматоха и пробки, вызванное такси еле плетётся сквозь бетонные джунгли. На вокзале толпы народа и бесконечная давящая очередь. Кое-как скидываю рюкзак на ленту, телефон с наушниками и ключами – на стойку, перехожу через рамку, которая и не думает обращать на меня внимание. Сотрудники охраны, к счастью, тоже. Прохожу дальше, глянув на время, – торопиться некуда. Нахожу взглядом расписание, отмечаю мысленно путь и платформу. И морщусь. Справа визгливо плачет ребёнок, слева бухой мужик [пять утра, какого хуя?] пытается доебаться до двух девчонок, стоящих у какой-то забегаловки. Вмешаться, что ли? Пока я раздумываю о пользе безвозмездной помощи и рисках получить по ебалу, мимо проходит Росгвардия. Прямиком к не особо трезвому товарищу. Ладно, иногда не бежать впереди паровоза бывает полезно.  Несмотря на шесть утра, «Сапсан» полон и свободных мест почти нет. Протискиваюсь на своё. Рядом оказывается какой-то дед. Поездка обещает быть удачной, бля. Может, поезд сойдёт с рельсов? Или его заминировали, и скоро всë взлетит на воздух? Или нас сейчас захватят террористы, которые... Так, всё, хватит.  Мотаю головой, пытаясь выкинуть из неё полусонную тревожность. Дедок начинает что-то спрашивать, пытаясь завязать разговор прежде, чем я заткну уши наушниками или отрублюсь. Отвечаю невпопад, глядя в окно, и мысленно молюсь о том, чтобы он заткнулся. Но Фортуна сегодня явно показывает мне фак. Дед ворчит что-то о прогнившей Америке, нынешней молодежи и старой доброй политике партии, явно считая, что мне лет восемнадцать и меня надо научить уму-разуму. Разочаровывать я его не стремлюсь, стремлюсь надеть наушники и полуотрубиться. За музыкой его не слышу. Не слушаю. Не хочу слышать.  Буквально засыпаю под расслабляющий русский фолк-рок, подзабытая «Мельница» убаюкивает не хуже какого-нибудь новомодного ASMR. Сон или реальность? Истина или иллюзия? Мне выпадает что-то между, и я дрейфую в полузабытьи, то считая количество оставшихся остановок [Две там их? Три? Или вообще нет на этом маршруте?], то ловя какие-то совсем уж лсдшные картинки из царства Морфея.  Открываю глаза, заставляя себя перейти в царство реальности, пока поезд везёт меня дорогой приключений. Надеюсь, колено мне не прострелят. Окрестности Чудово. Звоню своему чудову, инспектируя переход из положения «лёжа» в положение «бегом». Расслабленно скалюсь в трубку, протягивая ехидное: «Доброе утро, Найт-Сити». Судя по ответу, меня послали куда-то в Бологое. Протискиваюсь сквозь вагон к туалету, чтобы умыться и почувствовать себя наконец человеком. [Казьмин, будь человеком]. Вернувшись на место, снова достаю телефон – интернет всё ещё ловит через раз, но это уже хоть что-то. Отвечать лениво, так что я только подтверждаю Агате, что эксклюзивная доставка Александра Казьмина в пути и не задерживается. Дедок, сидящий рядом, впал то ли в кому, то ли в летаргию, что облегчает жизнь в разы и позволяет бодрствовать без опасения быть погребённым под тонной од прошлому в целом и СССР в частности. Но музыку я всё равно не выключаю, рассматривая проносящиеся мимо деревья, столбы и строения, которых по мере приближения к Питеру становится всё больше. В голову снова лезут мысли о Насте, и я болезненно хмурюсь – да чёрт возьми. Ушла, сказав, что я неперспективный красавчик, который не удовлетворяет её запросы. И, помимо всего этого, не уделяю ей достаточно времени, потому что вечно торчу в театрах и концертных залах. Отрицать, что она права... сложно. Отрицать, что я не могу в нормальные отношения – невозможно. Отношения – это чувства, эмоции, совместное времяпрепровождение и бла-бла-бла. А я, мечтающий об этом едва ли не с детства, так и не смог к своим тридцати хоть во что-то похожее на детские сказки о прекрасной и чистой любви. И пришёл к выводу, что такого в целом не существует.  Когда поезд наконец начал замедляться в предвкушении станции конечного прибытия, выдыхаю почти радостно: четыре часа в позе креветки с упирающимися в кресло коленями – так себе удовольствие. Сообщаю деду, что мы приехали, и плетусь за ним как черепашка, даже не стараясь: ме-едленно и пропустив вперёд почти весь состав пассажиров. Тоже мне, блядь, уважение к старости.  Номер вагона Ярославу я не сообщал, поэтому у выхода его ожидаемо не находится. Направляюсь к вокзалу по течению нисколько не поредевшей толпы, верчу головой, придерживая рюкзак. Где этот индивид повышенной опоздаемости? Уже решив, что из вокзала придётся выбираться самостоятельно, замечаю приветливый взмах рукой и лицезрею Ярослава во всей красе оверсайзной косухи и футболки. У него вообще по жизни два состояния: вырвиглазные пиджаки или шмотки на три размера больше, в которых он выглядит как вешалка. Задумавшись о стилевых приёмах, получаю толчок чемоданом и, досадливо поморщившись, отхожу в сторону. Выключаю всё ещё играющую музыку касанием пальцев, заставляя Честера замолчать. Чуть улыбаюсь. Ну привет.  — Смотрите-ка, явился и даже не опоздал. Яр, ты ли это? — голос слегка хрипит, но не особо критично. Получается чуть более злобно, чем хотелось изначально. Яр, судя по реакции, был к этому готов, а судя по тяжёлому дыханию – очень старался оказаться «не ты ли».  — Ты не поверишь, я почти опоздал. Но не мог пропустить явление Христа народу, поэтому прилетел на крыльях Сирин, — насмешливо скалится в ответ, а потом шагает ко мне и резко обнимает, не давая мне опомниться.  — Ничё не перепутал? — пауза получилась какая-то уж слишком большая, пока я пытался осознать происходящее. Обжимающиеся на вокзале парни выглядят так себе, поэтому я только хлопаю Яра по плечу и отстраняюсь, едва заметно передёрнувшись. — Христос у нас ты, тебе и являться.  Ощущаю весь спектр чувств от порывов адски холодного питерского ветра и добавляю:  — Как у вас тут холодно.  Яр только плечами жмёт, будто неуязвимый, пока я поплотнее кутаюсь в кожанку. В рюкзаке есть толстовка, но надену я её уже в съёмной хате, не в толпе.  — Ты просто жаркая пташка, Казьмин, — он смеётся, кивая в сторону выхода из вокзала. — Пошли, пока не замёрз. Ты где остановился?  — На Беговой студию снял.  — Ааа, это нам на зелёную вверх, — глубокомысленно изрекает Ярослав после зевка, будто я сам не знаю. Закатываю глаза, отворачиваясь, чтобы он не увидел выражение моего лица. — Да, пойдём, — киваю коротко, направляясь к метро и стараясь побыстрее оказаться в закрытом помещении.  *** До квартиры мы добираемся два с хреном часа, потому что теряем ориентацию. В пространстве, а не то, о чём вы подумали. Доверившись Ярославу и его картографическим навыкам, позволяю ему вести, но после третьего круга воззваний к совести двагиса, перехватываю инициативу и нахожу хату сам.  — Ярик, ты кретин. Топографический.  — Неправда, — обиженно отзывается это чудо в серой футболке. И мне вдруг становится до острого режущего чувства спокойно рядом с ним. — Я просто не туда смотрел.  — Ты хоть знаешь, где находится тот клуб? Или это ДК?  — Ай-яй, Казьмин, — грозит мне пальцем Яр, вдруг становясь похожим на тётю Любу. Не конкретную, а абстрактную, стереотипную такую. — Нехорошо не знать, где выступаешь. Ты со своим графиком «убей-себя-сам» скоро вообще перестанешь воспринимать окружающий мир.  Отмахиваюсь как от назойливой мухи – по поводу необходимости отдыха мне не сказал разве что ленивый. Но убеждение, что нужно всегда куда-то бежать, живёт во мне с тех самых пор, как... короче. Если бы я не бежал, то ничего бы не добился. А я не хочу всю жизнь прожить никем. Не хочу.  Яр устраивается на лавке у подъезда, пока мы ждём хозяина квартиры с ключами. Достаёт из кармана пачку Marlboro, невозмутимо закуривает, игнорируя мой недоумевающий взгляд.  — С каких пор ты куришь?  — С давних, ты просто не замечал.  — А как же голос, горло, связки? Где вот это всё?  — Да ладно, от сигарет голос разве что сексуально хрипеть начнёт, — беспечно отмахивается Яр, вызывая у меня желание стукнуть его чем-нибудь тяжёлым.  — А когда посадишь к херам – что делать будешь?  — Петь, Саш. Ты лучше вот что мне скажи, — его резко посерьёзневший тон заставляет меня несколько напрячься. — Ты знаешь, что такое цыганский поцелуй? Смех и дымный выдох в мою сторону.  — Что? — несколько секунд туплю. [Это не глаз дёрнулся, это у меня мимика такая]. Разгоняю ладонями дым от лица, морщась от запаха. В никотине улавливается что-то ягодное. — Я думал, ты серьёзно.  — А я и серьёзно, — вскидывается, затягиваясь, Ярослав. — Так знаешь или нет?  — Нет, не знаю. Что это?  — Это поцелуй с сигаретным дымом. Когда один выдыхает дым в рот другому. — А почему цыганский? — скептически интересуюсь, отодвигаясь подальше от серых клубов, медленно растворяющихся в воздухе.  — Потому что есть легенда, что так курили цыгане. За неимением большого количества сигарет выдыхая дым в губы друг другу, — лучезарно улыбаясь, поясняет мне Ярик. И почему-то эта улыбка так заразительна, что я тоже невольно приподнимаю уголки губ. — Хотел бы попробовать? — Я не курю, — напоминаю ему, задумавшись о технических аспектах сего действа. И внезапно ловлю в голове картинку. Губы на губах. Тонкие. Очерченные. Сизый дым по коже. Ломкое касание. На языке фантомно чувствуется странный привкус.  — Саш?.. Вздрагиваю. Выныриваю из образов, непонимающе смотрю на Ярослава. Что я только что?.. — Всё нормально? — интересуется Яр с таким видом, словно я собираюсь тут по меньшей мере в обморок грохнуться. По большей – отбросить коньки прям щас. — Да норм всё, — ладонью взъерошиваю собственные волосы, пытаясь вернуть контроль и самообладание. — Просто задумался.  — О цыганских поцелуях?  — Об эскимосских, — фыркаю, скрывая собственное замешательство.  — А это как?  — Это когда носами трутся.  — Чего? — Яр, кажется, искренне недоумевает. Мне становится забавно.  — Кончиками носов потираются. А потом к щеке прижимаются носом и вдыхают запах.  — Слушай, а это мило, — задумчиво тянет он, откидываясь немного назад и переводя взгляд вверх на питерское небо.  От дальнейшей исповеди о видах и назначениях поцелуев меня спасает хозяин хаты с ключами.  *** В клуб мы приезжаем за два с половиной часа до начала активных шевелений на сцене, как и просила Агата. Я бы приехал ещё раньше, но Ярик – черепашка, которая старается, но не успевает пройти один отрезок пути быстрее, чем остальные. Репетируем, прогоняем реплики, проговариваем в который раз одно и то же, примеряем костюмы, в перерывах между этими делами догоняясь кофе и какой-то едой из ближайшего супермаркета.  За полчаса до выступления к нам в гримёрку врывается, словно вихревое торнадо, Агата. Гневно сверкает глазами, сжимая в руках телефон вместо топора палача. Судя по всему, ассоциацию словил не я один, потому что Ярослав будто невзначай отходит подальше. Сейчас перекрестится и молитву читать начнёт. Отче наш, иже еси да не беси. Аминь.  — Всё пиздец, — выговаривает Агата, поглядывая куда-то на дисплей.  — Что случилось? — спрашиваю, стараясь звучать размеренно и спокойно. Кошусь на Яра, который явно морально готовится к какому-нибудь апокалипсису, и поджимаю губы, чтобы не рассмеяться. Свет, камера, мотор.  — Девчонки-визажистки в пробке стоят, не успеют приехать, — обозначает проблему Агата, и я всё сильнее пытаюсь удержать рвущийся из груди нервный смех.  — Без мейка не вариант? — самое очевидное решение, которое приходит в голову.  Агата отрицательно качает головой. — Вы вампиры, какой без мейка?! — Может, ты сделаешь? — вмешивается в диалог Яр с очередной идеей из ящика Пандоры.  — Я не успею! — гневно восклицает Агата, всплеснув драматично руками. — Там ещё Кирилл, Стёпа и Женя. Как мне рас, блядь, пятериться?  Её гнев окутывает и на мгновенье парализует. Не страхом, скорее безысходностью, потому что вариант решения проблемы... приносит в очередной раз Ярослав: — Ну… мы могли бы попробовать накраситься сами.  — А ты умеешь? — интересуется Агата, скепсис которой можно пощупать в воздухе. Впрочем, я тоже уверен, что Яр хуёво разбирается в вариантах вечернего макияжа, потому что на все концерты нас красят девчонки. Нет смысла особо знать, чем отличается кёрлер от хайлайтера.  — Конечно, — Яр, судя по всему, с нами не согласен. — Только у нас косметики нет. — Я не уверен, что... — высказать вслух свои опасения я считаю не просто нужным, а необходимым. В конце концов кто, если не я? Но Яра, похоже, не остановишь. — Дашь свою косметичку, Агат? — он уже всё решил. Сейчас будет воплощать. В двух актах.  — Господи боже, я об этом явно пожалею, но ладно. У меня в гримёрке на столе валяется. Только ради всего святого, Ярослав, не угробь мне косметику.  Откровенно говоря, я думал, что Агата будет сильнее сопротивляться. Но, кажется, у нас и правда нет выбора.  — Да умею я ей пользоваться, — Ярик как булавка: если защёлкнулся на идее, то уже не отцепишь. — Я довольно неплохо рисую. На бумаге. А это ничем особо не отличается.  — Ну-ну, — подтверждает мои подозрения Агата, протянув что-то невразумительное и засобиравшись куда-то дальше, чтобы не видеть последующий пиздец своими глазами. А мне вот придётся не только видеть, но и ощущать.  Ярик тут же умотал за косметикой. Вернувшись, усадил меня на стул и принялся рыться в недрах сумки с видом мясника перед особенно аппетитным окороком.  — Дай я сам, — становится страшно, поэтому я решаю взять дело в свои руки. Снова. — Ты мне глаз выколешь.  Тянусь к нему, но Яр быстро отпрыгивает назад, из-за чего я едва не падаю со стула, а вот косметичка способностью группироваться не владеет, поэтому артистично расползается содержимым по паркету.  — Блядь! — единый разум в двух телах, почти одновременно.  — Да сядь ты спокойно, Саш. Пока ещё время есть. Не понравится – сотрёшь. Где-то тут мицелярка или гидрофильное масло должны быть, — обиженно возится по полу Яр, собирая косметос обратно в сумку и вызывая у меня лёгкое недоумение. — Что? — интересуюсь, возвращаясь в положение «сидя». — Мицелярку я выучил, что такое гидрофильное масло?  — Та же хрень, смывает косметос, — демонстрирует чудеса глубины познаний Яр. — А мицелярка чем не устраивает? — приподнимаю бровь и прикусываю щёку, чтобы не разразиться какой-нибудь тирадой про общество потребления и выкачивание денег.  — Ватным диском с мицеляркой надо прям тереть, а это плохо для кожи рожи и глаз. Ну и к тому же мицелярка удаляет не всё, — проговаривает Яр, вызывая у меня ещё один удивлённый взгляд. Пока я занят пребыванием в ахуе, он находит пыточный инструмент под названием «карандаш для глаз». Наклоняется надо мной и... смотрит. Большими своими глазищами. Голубыми. С полопавшимися капиллярами, увившими белки алыми прожилками. Взгляд странно беспокойный, лихорадочный, нетерпеливый. И я застываю под ним, словно под взором Медузы, окаменевший и превратившийся в неподвижную статую.  — Ладно, лимит доверия к тебе немного вырос, — капитулирую, признавая своё полное поражение, и отдаюсь во власть карандаша и рук Яра. Без понятия, что у него там получается. И с какой попытки. Я просто стараюсь расслабиться и сидеть так, чтобы ему было удобно издеваться над моим лицом. Дальше очередь теней, – судя по длинному выдоху, с ними всё в порядке после падения – цвет которых можно гадать по ромашке. Красный? Зелёный? Чёрный? «Зная Яра, щас будет розовый», — смешливо выдаёт внутренний голос, но я с облегчением замечаю отсутствие этого цвета в палитре. Закрываю глаза. Чувствую касание кисти и очень надеюсь, что не буду по итогу выглядеть как фанат группы «Kiss». Очередь консилера, – кажется, это называется так – который делает из меня вампира. Хорошо, что в эту светлую голову не приходит мысль пошутить про глиттер и Эдварда Каллена. Или не пошутить. С него станется измазать меня блёстками и сказать, что так и было.  — А теперь... — Яр как-то уж слишком показушно лыбится и жестом фокусника вытягивает из шля... косметички помаду. Морщусь и качаю головой. — Нет.  — Ну Са-а-аш, — когда он так смотрит, всегда напоминает мне Морта, того мелкого лемура из Мадагаскара. Вот надо тебе этой хуйнёй страдать?  — Нет, — противостою этому грозному року.  — Ну пожалуйста, — Ярик мог бы чемпионаты по «заеби ближнего своего» устраивать. И выигрывать там одной левой. Не отцепится же.  — Ладно глаза, губы зачем? Последняя попытка остаться Джо, а не Джозефиной.  — Потому что ты вампир. Красная помада. Как будто кровь на губах. Выглядеть будет красиво.  — Чёрная, — фыркаю, скрещивая руки на груди.  В глазах Яра танцуют чертята и пророчат мне что-то страшное. Но пророчество не сбывается из-за малого количества оставшегося времени, полагаю.  — А ты? — кошусь на него после того, как рассмотрел себя в зеркале и, на удивление, удовлетворился собственным внешним видом: подведённые чёрным глаза с бордовыми тенями на верхнем веке и во внешнем уголке, а также чёрная помада. Выглядит и правда достаточно по-вампирски, что уже хорошо. — Я ща, — Яр ворчит, берёт косметичку и отворачивается к зеркалу. Помощь предлагать я не рискую: мои художества только сдавленные маты вызовут. Поэтому оставляю Яра делать своё дело. Я занимаюсь своим: запихиваю себя во фрак, застёгивая многочисленные пуговицы, цепляю клипсы на ухо и кольца на пальцы. Получается аристократический и несколько эпатажный вампир. — Губы красить не будешь? — спрашиваю у Яра, когда он откладывает косметику в сторону, закончив только с глазами. Честное слово, выглядит он настолько инопланетно с этим макияжем, что я секунд на десять перестаю дышать.  — Времени нет, — отзывается он, проходясь по лицу кистью. И спешно бежит переодеваться. — Скоро рассвет.  — Парни, вы... — заглянувшая в гримёрку Агата кажется вполне удовлетворенной нашим внешним видом. Что, на Луи с Лестатом потянем? Это всё ещё лучше, чем Эдвард с Джейкобом. И похер, что последний – псина. — Ладно, сойдёт.  Выступление проходит в каком-то хаотичном и лихорадочном возбуждении, я заражаюсь настроем Ярослава, которого очень заметно ведёт. Вдвоем шутим дурацкие шутки, прыгаем по сцене и даже пытаемся друг друга сожрать. В конце совсем сходим с ума, кидаем в зрительный зал листы несчастного либретто. Потом Яр пытается бросить стул, но я перехватываю его – Яра, не стул – поперёк талии, оттаскивая, и зал заходится бурными овациями. Приняв это за поощрение, Яр пытается вырваться, а потом пихнуть меня куда-нибудь вниз со сцены. Ну малое дитя, ей-богу. Хотя в моменте весело.  В гримёрке прихожу в себя добрых десять минут и ещё столько же стираю ватными дисками яркое недоразумение с лица. Ярослав сидит рядом с видом человека, понявшего эту жизнь во всех её аспектах и преисполнившегося в своём познании. Поэтому я решаю его отвлечь.  — Яр, а ты выставлял что-нибудь из «Любовь творит чудеса»?  Никакой реакции, никакого ответа.  — Ярик!  — ...А? — всё же отзывается он, выплывая из мыслей. Остаётся понять, из каких.  — Я спрашиваю, — вздыхаю, стараясь звучать спокойно, — ты выложил рок-блок из «Любви»?  — Куда?.. — На ютуб, Господи.  — Можно просто Ярослав.  — Баян.  — Такой же древний, как и ты. А блок да, блок выложил.  — И что там?  Ярослав тянется к телефону и открывает приложение. Рассматривает внимательно, лыбится, цитирует: — «Как же сильно я люблю дуэт Ярика и Саши, словами не передать». Видишь, мы нравимся людям.  Листает, судя по всему, ниже, и внезапно его черты обостряются, являя... злобу.  — Что там такое? — знаю я эту реакцию, слишком хорошо знаю.  — Ничего, — он очень фальшиво пытается выглядеть беспечно и легко.  — Что там, Яр?  — Да говорю же, что ничего! — вот же партизан на допросе. Тянусь сам, открывая в поиске его канал и тыкая на иконку рок-блока. Раскрываю комментарии, проглядываю ответы, упираюсь в чужие гневные слова и пытаюсь держать себя в руках, чтобы не упасть в море древнейшей бездны под названием «самокопание».  Ловлю себя на нестерпимом желании забиться куда-нибудь в угол хотя бы минут на пять. Буквально силой воли заставляю себя остаться на месте. Закрываю глаза. Открываю. Закрываю снова. О т к р ы в а ю.  Не смей. Не смей, не смей, не смей, блядь, не смей плакать. Выдыхаю. Вдыхаю. Выдыхаю снова. В д ы х а ю. Яр рядом хмурится. Смотрит осуждающе, когда я пытаюсь улыбнуться как ни в чём не бывало, раскалывает моё состояние до «всё не_в_порядке» и «всё не_нормально». Буквально выцарапывает в душе вот это вот: бля, да нихуя не ок, я устал, я заебался, а эти слова, просто слова, но они же... Они же.  «Бездарь и выскочка».  Закрываю глаза. Выдыхаю.  «Шурик тут же пойдёт улицы подметать».  Вжимаю короткие ногти правой руки в запястье левой. Нервно, напряжённо. До разноцветных искр перед глазами, до острой отрезвляющей боли, до тщетных попыток затолкать обратно тревогу и иррациональную обиду.  — Эта тварь не имеет права так говорить о тебе, — глухо и лающе, будто из-под толщи воды, доносится голос Ярослава.  — Да брось ты. Если бы каждый раз, когда... — спринтовые попытки прийти в себя – пять секунд полёт [не] нормальный – никогда мне не удавались. Да и Яр меня слишком хорошо знает, чтобы не суметь раскусить.  — Нет, не брошу, — булавка защёлкнулась, надо отцеплять.  — Я такое слышал уже не раз. Да и она не последняя. Всё нормально, Яр, я же не могу нравиться всему миру, в конце концов.  «Я даже самому себе не нравлюсь», — думаю горько и насмешливо. Но вслух не говорю.  — Я бы убил её.  Слова Яра отдают каким-то замогильным холодом и такой решительностью, что я на мгновенье прям вижу в его руках... хм, чужую шею. Молилась ли ты на ночь, ненавистница Александра Казьмина? Хах.  — Если бы ты убивал каждого моего хейтера, то население Земли сократилось бы на треть, — смеюсь я, скорее, над собственной нелепой шуткой.  — Не ври, тебя даже не знает столько людей, — Яр подхватывает заданный мной тон, и воздух, наконец, легчает на несколько атмосфер.  Почему-то думаю: «Я бы жил ради тебя, даже если бы меня ненавидел весь мир». Открываю глаза. Вдыхаю.  И в какой-то момент меня прошивает мыслью-воспоминанием. Это меня настолько веселит, что я еле выговариваю, оповещая Яра прежде, чем он решит, что пора бы вызывать скорую: — Вот видишь, Ярик, не я один говорю о том, что мне пора подрабатывать уборщиком.  Продолжаю давить из себя улыбку, пытаясь звучать насмешливо, а не расстроенно. Почти здоровая самокритика. Зачем показывать, что хуёво от этого, если можно не показывать, ну. И Яру легче, и мне, и... я же не живой человек в миропонимании этого комментатора, просто картинка, которая имеет не то звучание или вид, который хочется. Которую можно сделать персонификацией собственного недовольства, злости, неудовлетворённости.  Ведь это... то, чего я хотел? Среди восторженных возгласов и лестных отзывов всегда будет негатив. Не тот голос [Казьмин блеет и переходит на ультразвук, кто-нибудь, выключите его], не та роль [ему не идёт, получился не маньяк, а какой-то душный педик], не те жесты [Казьмин вообще деревянный на сцене], не та нота [это не фа, это фак], не тот ты.  [Зачем ты вообще поступал в театральный, Саш?] И всё же в груди что-то неприятно чешется. Собираю мысли, как детали мозаики, закидываю вещи в рюкзак. Хочу сбежать и посидеть в одиночестве.  — Ладно. Поеду домой.  — А как же секс, наркотики и рок-н-ролл? — Яр пытается шутить. Думаю о том, что по приезде в пустую хату меня ожидают белые стены, загоны и бессонница. Спать по три часа в сутки становится уже какой-то традицией. Хуёвой. — Пошли поедим куда-нибудь, а?  — Переспать я хочу разве что с кроватью, — задумываюсь о том, насколько это хорошая идея, и вдруг осознаю, что мучительно не хочу оставаться сейчас в одиночестве.  — Любишь тройнички? Я могу присоединиться к вам с кроватью, — Яр врывается в ход моих мыслей, но я сначала вообще не понимаю, что он?.. Долго смотрю на него, прежде чем осознать смысл шутки. И меня прорывает на внезапный смех. Ну, уже хорошо. Что не истерика.  — А вообще… я согласен.  Я целых двадцать секунд наслаждаюсь сменами эмоций на лице Яра. Сначала удивление. Потом недоумение. Потом подозрение. Мне смешно настолько, что я не сразу поясняю, что имел в виду.  — На пожрать я согласен, а не то, о чем ты подумал, извращенец, — всё же выговариваю. Хоть фотографируй это и выставляй в инсту. Смеюсь. Вот же... Чучело в перьях. Но на самом деле рад, что не буду сейчас наедине с собой.  — Можем найти какую-нибудь кафешку. А можем просто купить чего-нибудь в магазине и пойти гулять, — тут же проявляет деловую продюсерскую хватку «чучело в перьях», когда мы, распрощавшись со всеми, выкатываемся на улицу. Холодную, между прочим, улицу.  — Холодно для прогулок, — ёжусь, кутаясь в куртку, пока Яр снова закуривает, совершенно неэлегантно выматерившись, когда подпалил не с той стороны. Разобравшись наконец с концами, он выдыхает дым, рассматривая верхушки старинных домов. Думает о своём, о Баярунасовском.  — Так какие планы? — нарушаю молчание, интересуясь списком доступных опций. В Питере я редко куда-то выбирался, за работой не видя развлечений в упор, так что надежды на... — Цыганский поцелуй, — скалится, выдыхая дым, Яр, стоя полубоком. И надвигается, поднимая руки по направлению ко мне на манер зомби. — Поцелу-у-уй, — протягивает жутким голосом с подвыванием.  — Лягушку пойди поцелуй. В Неве водятся. Может, превратишь в прекрасную принцессу, — пытаюсь неловко отшутиться и отпрыгиваю от «зомби» подальше. Старательно отгоняю режущую взгляд картинку, смотрю на загорающиеся фонари – спасительные лучики света во тьме безысходности окружающего мира. Вот это я завернул.  — Ты, Казьмин, сам принцесса, — смеется Яр, прекращая меня преследовать. — Ладно, а если серьёзно – пойдём в бар?  *** Яр тянет меня на Думскую. На грёбаную Думскую. Второй этаж «Скандала» – что, у нас по плану поссориться? Где там мой топор? Защищайся, старюха-ларёчница. Бля, какое дебильное слово. Хе-хе. Ржу вслух, зарабатывая вопросительный взгляд Яра, но мотаю головой. Оглушительная музыка – какой-то попсовенький драм-н-бейс – шибает по мозгам, окутывая атмосферой алкогольного веселья и наркотического шика. Устраиваемся за столиком, заказываем коктейли. Долго смотрю на ром-колу в роксе, оценивая все «за» и «против». «Против» оказывается больше, но я забиваю это топором в угол сознания в целом и хуй в частности.  В баре Ярослав оказывается как-то непозволительно близко. Соприкасаемся – кожей к коже, а меня мурашками продирает вдоль позвоночника, когда он буквально шепчет-кричит в опасной близости от моего уха: — Будешь ещё что-нибудь?  Отстраниться – не услышишь друг друга. Остаться на месте – почему-то пробирает странным теплом и в груди будто тысяча маленьких крыльев дрожит. Что со мной делает дурацкий алкоголь? Что со мной делаешь дурацкий ты? Что со мной?.. — Ты решил меня напоить?  — Нет, только отвлечь. Ты выглядишь грустным и потерянным, — метко в цель, прям в яблочко, да только не в ту и не туда. Лихорадочно размышляю над способами побега из личного Шоушенка – собственной головы.  — Просто устал, — отлично, Саша, десять из десяти, ещё более банальное оправдание придумать сложно. — Работы много.  — Брось, ты всегда работаешь. А выглядишь ты так откровенно паршиво не всегда. Боже, блядь, булавка несчастная.  — Много всего накопилось.  — Много всего – эт всегда плохо, — Яр произносит это с какой-то затаённой ухмылочкой, словно знает уже всё, словно насквозь меня видит, словно читает как книгу открытую.  — От меня Настя ушла, — неожиданно для самого себя проговариваю то, что на подкорке ебало всё это время. К психологу, что ли, сходить... — В смысле? — Ярослав то ли не расслышал, то ли не понял – один хер.  — Просто ушла, — хватаюсь за стакан, как за личный спасательный круг.  Отлично, давай ещё алкоголизм к списку достижений добавим. Что это вообще такое? Мне нужно ещё.  — Как это просто? Почему? Вы же ладили так хорошо и... — Яр выглядит так растерянно, будто его засунули в стиралку. И нажали на отжим.  — Сказала, что у меня нет перспектив. И что я ей время не уделяю, потому что вечно торчу где-то, — дёргаю нервно плечом, тяну руки к принесённому стакану. Кажется, это Лонг-Айленд. А, нет. Зелёная фея. Улети к звёздам без смс и регистрации.  — Пошли... Пошли погуляем, а? — Ярик меняет тему со скоростью света, переключаясь с почти детской непосредственностью. Подожди, блядь, Баярунас, я не успеваю.  — Ты ж сам хотел в бар.  — Тут шумно очень, голова болит, — Яр и вправду – или мне только кажется из-за розового неона? – выглядит бледным и не слишком здоровым. Мертвый, блин, анархист.  — Ладно, — соглашаюсь в очередной раз.  Выбираемся из бара – направо, к каналу. Алкоголь бьёт в голову сильнее, чем я предполагал, поэтому мне нужно немного времени. Опираюсь на перила Банковского моста, смотрю вниз. На плещущуюся воду.  — Я ведь... почему всё так, Яр? Почему счастье – настолько недоступная штука? — не могу совладать с подступившей к горлу меланхолией. Думаю о Насте. Об отношениях. О любви.  — Потому что счастье – это миф.  — Миф? Почему ты так думаешь?  — Потому что человек по определению не может быть счастлив.  — Это как? — кажется, разговор пошёл совсем не в то русло.  — Счастье предполагает изобилие и достаток, а тогда люди быстро начинают скучать. И становятся снова несчастны.  — Но есть же люди, для которых счастье в адреналине. В новых впечатлениях.  — Да, но ты же не можешь получать новые впечатления постоянно, а? Значит, и постоянно счастлив быть не можешь.  — А как же любовь? — разговор определённо доходит до какой-то точки невозврата, абсолютного нуля, но отпустить веру во что-то светлое и хорошее внезапно оказывается сложновато. И я ощущаю себя почти Икаром, который хочет создать универсальное счастье для всех и каждого. — Быть рядом с тем, кто тебя понимает, поддерживает, ценит?  — Это, как правило, друзья, кстати. Потому что любят тоже не за это.  — Какой-то ты сегодня странный, — слегка отстраняюсь от перил, переводя  взгляд с канала Грибоедова на Ярослава. — И за что же, по-твоему, любят? — Эмоции, впечатления, качельки там всякие, — зло выговаривает он, вцепившись в металл до побеления костяшек пальцев. Так обычно звучат люди, умудрившиеся за свою жизнь повидать всякого, но... когда ты успел? — Особенно те, у кого с башкой не в порядке.  — А у кого сейчас с башкой в порядке? — это какая-то извечная тема. Избитая и отвратительная. Но как будто у нас есть аналоги. — И что ты предлагаешь? Не строить отношения? Не любить вообще? — Любовь – одна из самых прекрасных вещей в мире, Саш, — проговаривает Яр, пока я оторопело выдыхаю воздух, будучи уверенным в том, что он сейчас заговорит о противоположных вещах.  Ярослав хмуро смотрит куда-то в воду, а я... любуюсь бликами света фонарей, играющими на его щеке. Ловлю себя на том, что это неправильно. Всё это неправильно. Совершенно всё. Начиная от темы разговора, заканчивая моей на тебя реакцией.  — Обычно после такого заявления идёт слово «но», — я говорю это только чтобы заполнить скованное и неловкое молчание. Отцепляемся от перил – вниз по тротуару. Без понятия, как называется эта улица, но ведёт она на проспект. Надо бы вызвать такси и поехать домой отсыпаться.  — Нет, никаких «но», — идущий рядом Яр почему-то смеётся. Как-то надломно, будто с иронией или горечью.  Спрашивать почти не хочется.  Когда мы выходим на Невский, я сначала слышу гитарный перебор, – обычная акустика без усилка даже – а потом лицезрею странную пару. Не, поймите меня правильно: я не против всяких фриков, но длинноволосый панк с инструментом на коленях, аккомпанирующий седому дедку в потрёпанном пиджаке [давай без ассоциаций на Барда, Саша, пожалуйста] что-то из репертуара то ли Круга, то ли Шуфутинского – это что-то из сюрреализма. Хотя, это же Питер.  Замечаю, что оба периодически прикладываются к бутылкам. Панк – к пластиковой без этикетки, даже не доставая её из пакета, а дедок вытягивает из-за пазухи даже-не-знаю-что-в-пол-литровке. Никаких догадок. Вообще.  Колорит такой, что щас весь Невский наповал сразит. — Эй, ребят, — дед замечает наш интерес, а может, ему тупо скучно или весело. — Хотите что-нибудь спеть? Идите сюда.  — Пошли отсюда, — получается почти шипение. Впрочем, у Булавки другие планы. Получите-распишитесь, кто-то недостаточно сегодня голос сорвал, выпил, выпел и. Блядь, ну Ярик.  «Блядь, ну Ярик» тащит меня к цвету питерской интеллигенции.  — Давай, Андрюха что угодно сыграет. Что хочешь? Иди сюда, — дедок явно профессиональный зазывала. На Яра вон действует безотказно, как наркотик. Любимое «щас спою» проснулось.  Они о чём-то переговариваются с панком, но я с непривычной позиции зрителя не слышу. Лишь стою под холодными порывами ветра. Абсолютно пьяный, абсолютно непонимающий, потерянный среди этих старинных барельефов, погребённый среди архитектурных памятников, утонувший среди каналов. Умерший под удушающим моросящим дождём депрессивного города и воскресший под звуками филигранного гитарного перебора и колдовского голоса.  — Вот тебе чувства, — на припеве Яр, кажется, смотрит прямо на меня, заглядывает в душу, раздирает на части, выжигая и очищая. Замираю, как под взглядом змеи, впитываю слова и теряюсь, теряюсь, теряюсь, модуль... не найден. — В них и причина любого искусства. Мы ранены грустью. Но где-то на дне наших глаз я вижу надежду. Между... нами границы, страницы, вершины и катакомбы. Время любить – не время разбрасывать бомбы.  Ч т о ты делаешь, з а ч е м ты это делаешь. П о ч е м у ты на меня так смотришь. Пожалуйста, прекрати. Пожалуйста, не прекращай. Пожалуйста... что?  — Время любить – не время разбрасывать бомбы.  Яр заканчивает, отцепляется от микрофона, а я не могу отцепиться от самого себя, от картинок, от вопросов, от [само]обвинений. Я же не такой. Это же всё неправильно. Так нельзя. Этого не может быть.  [Да кому ты пиздишь, Саш?] — Круто поёшь, — дедок хвалит между тем Ярика, просит спеть что-нибудь ещё, даже предлагает дуэт, но он игнорирует. Смотрим друг на друга как два идиота. Никогда ещё не видел его настолько растерянным, даже уязвимым. Открытым нараспашку. Только я не хочу в это всё влезать.  Не.  Хочу.  Блядь. Что ты делаешь? [Самоповтор, Саша]. Заткнись.  Первая ступень шизофрении.  Ты это серьёзно, Яр? Ты заигрался в фансервис? Эти шутки твои дебильные, взгляды эти, касания. Поцелуй-с-сигаретным-дымом. Блядь, Господи, нет. Зачем? Нас никто не видит из этих девочек-фанаток, что какого-то хрена дрочат на это ебанутое гейство. Так нахуй ты сейчас?.. Идём молча, пока я падаю в собственные мысли, будто Алиса в кроличью нору. Заворачиваем во двор. Точнее, я заворачиваю, а ты как-то подозрительно покорно и молча тащишься за мной. Ещё один поворот. Двор-колодец. Открытая решëтка. Что, Фортуна разнообразия ради решила быть повежливее?  Захлопываю сильнее, чем нужно – тишину прорезает лязг металла. Шорох листьев. Ветер? Рывком толкаю Яра к стене, вжимаю в неё собственным телом. Близко. Слишком близко. Перед глазами плывëт, сознание чуть путается, мысли ходят не привычным строем, а плутают где-то между «какого хрена» и «что если». И это как-то до сбившегося дыхания страшно.  — Что всё это значит? — получается не вопрос, а сдавленное рычание.  — Какой ответ ты хочешь услышать? — огрызается Яр, дёргаясь и пытаясь меня оттолкнуть, но я только вцепляюсь пальцами в чужие плечи. Он обмякает, будто разом растеряв весь свой запал, потухнув, как спичка под порывом ветра или дыханием. И вновь загорается. Фантомно видятся языки пламени и разлетающиеся в разные стороны искры. И твои глаза. Шалые. И совершенно не фантомные.  — Ярослав, — почему-то единственное, что я могу сейчас выдать – твоë полное имя. Попытка звучать укоризненно проваливается с треском.  — Александр, — он зеркалит даже тон. Потом издаëт смешок – срывающийся, тусклый, какой-то неестественный.  — Что ты...  А хочу ли я услышать ответ? А готов ли я услышать ответ?  [Ты же знаешь, Саша]. Н е т. — ...впрочем, неважно. Пойдём. Надо такси вызвать.  Да, это малодушный побег от самого себя.  — Подожди! — Яр дёргается, хватаясь за мое предплечье, но тут же убирает руку, словно обжигаясь. — Я хочу покурить.  «Покуришь, пока ждём такси» я запихиваю поглубже себе в глотку и сжимаю губы. Смотрю, как он чуть подрагивающими руками открывает чëрно-фиолетово-синюю пачку Marlboro. Щëлкает колёсиком дешёвенькой пластиковой зажигалки – свет выцепляет его лицо из полумрака, освещая острые черты. Тени ползут сверху вниз, подрагивают, двигаются будто в причудливом шаманском танце. Треск бумаги под затяжкой. Тлеющие хлопья пепла.  Степень энтропии достигает критической отметки. До дна не достать, сколько бы я ни барахтался в воде; она захлёстывает тяжёлыми удушающими волнами, накрывает, топит, убивает.  Мне нечем дышать, Яр.  Я з а д ы х а ю с ь под твоим никотиновым дымом. Дай мне вдохнуть. Пожалуйста, я.  Картинка-воспоминание. Фантазия, [не] ставшая реальностью. Губы на губах. Сизые вьющиеся струйки. Тëплое дыхание. И.  Я ощущаю это раньше, чем вижу твой рывок вперёд. Ко мне. Дым скрывает вуалью твои глаза. Короткий вдох. Я тяну пальцы, вплетаю их в волосы на твоём затылке и – не могу, не могу, не могу – накрываю твои губы собственными. Целую тебя? Вот так просто? Забыв о Насте, забыв о неправильности, забыв о том, что это ты? Что ты делаешь?  А что делаю я?  Проходит мучительная секунда, прежде чем ты отмираешь. Отвечаешь. Буквально сносишь меня своим хаотичным пламенем. Целуемся как безумные, больные, дорвавшиеся до оазиса после сорока лет прогулки по пустыне. Чувствую прикосновения тёплых рук, сам сжимаю пальцы на твоей серой футболке. Из нежнейшего хлопка.    Время остановилось. Замерло. Застыло. В этом мире остались только твои руки, только твои губы, только ты, ты один. Вся моя вселенная умещается в этом одном квадратном метре. А ещё...  — Блядь, — кто из нас это сказал?  ...какой же ты красивый.  Вспоминаю о том, что человеку нужно дышать. Хватаю ртом кислород, утыкаясь носом куда-то в висок Яра, ловя себя на том, что сжимаю руки на его плечах настолько крепко, будто боюсь, что он убежит, растворится, просочится песком сквозь пальцы.  — Поехали ко мне? — [фу, Саша, как это пошло и отвратительно звучит].  — Не получится, — издает вдруг смешок такой же тяжело дышащий Ярослав. И начинает нервно хихикать.  — Почему?.. — пытаюсь вспомнить, что у него назначено на за... в смысле уже давно сегодня. Последнее Испытание? — Ты можешь от ме... — Литейный разведëн. Троицкий, Благовещенский и Дворцовый тоже. На свою Беговую ты попадёшь только после пяти утра, — поясняет приступ несанкционированного веселья Ярик, и я подавляю порыв хлопнуть себя по лбу.  — А, чëрт, я об этом даже не подумал, — он прав, мосты разведены. [А мы нет]. — Можем снять комнату в отеле.  Блядь, ну да. Это не то, о чём вы подумали, мы просто опоздали на развод мостов. В голове почему-то заиграл марш Мендельсона. Боже, Саша, о чём ты думаешь, что ты наделал, что только что произошло, почему все ведут себя так, будто мир только что не закончился?  — Да, наверное... Яр внезапно улыбается. Так тепло-солнечно, что хочется зажмуриться. И за руку его взять почему-то хочется. И внутри что-то восторженно дрожит теми же тысячами крыльев.  — Саш... — Что?  — Просто... имя твоё произносить нравится.  Господи, блядь, боже ты мой.  *** Комната отеля встречает нас двумя кроватями, свежестью какого-то дешёвого стирального кондиционера и абсолютно очаровательным минимализмом. Ни добавить, ни убавить.  Яр, как только захлопывается дверь, отсекающая пространство и время от нас двоих, крепко сжимает меня в объятьях. Повисает почти. И я оторопело обхватываю его одной рукой за талию, другой – под острыми лопатками.  — Яр... — шепчу на пробу.  — М? — чувствую тёплое дыхание где-то у шеи. — Что, Саш?  — Красивый ты, Ярик, — озвучиваю вертевшуюся на языке всю дорогу до отеля мысль. — Особенно когда такой.  — Какой?  Ну и что мне тебе ответить, чудовище атлантидистое? Таких не бывает. Открытый, горячий, горящий. Согревающий и испепеляющий. Убивающий и воскрешающий.  Пока я мысленно тренируюсь в искусстве риторики, Яр, так и не отцепляясь от меня, тянет нашу сложную многорукую и многоногую конструкцию к кровати. Тащимся, попутно избавляясь от курток и обуви, будто перестать касаться – смерти подобно.  — Ляжешь со мной, Сашк?  Весь тянется ко мне, льнëт, вот-вот мурлыкать начнёт, словно котёнок. И я внезапно чувствую себя совершенно потерянным и оглушённым той тонной чувств и эмоций, что прямо сейчас придавливает меня к полу и раскатывает в тонкий казьминопласт. Вам казьмиццу с радостью в соусе из ахуя или со страхом, рубленым восторгом и совершенным непониманием происходящего? Издаю смешок, роняюсь на кровать, прихватывая с собой персональную Булавку.  — Лягу, Ярик, — смеюсь, утыкаясь куда-то ему в плечо. [Мне невыносимо сейчас смотреть в твои глаза]. — Уже лёг.  — Саш... Сашк... — имя моё этим приглушëнным мурчащим шепотом, его руки-ноги костлявые, длинные, тощие; волосы вездесущие, лезущие мне в глаза и рот, пока мы пытаемся уместиться вдвоём на узкой кровати. Вижу детали, будто на старой затёртой киноплëнке. Чувствую, что никогда не смогу стереть это из памяти. Приобнимаю его неловко одной рукой за плечи, путаюсь в собственных и его конечностях. Улыбаюсь и думаю о том, что со стороны я сейчас наверняка похож на обдолбанного дебила, совершенно ошалевшего от счастья.  [Счастье, Ярик, – это когда ты рядом].  — Не оставляй меня, — эхом откликается он на мои мысли.  — Не отпускай меня, — отзываюсь, и в моменте Яра становится буквально слишком много. Он везде, как дорвавшийся до дозы наркоман, – касается, трогает, гладит.  Неловко тыкаюсь губами ему в щëку, чувствуя совсем лёгкую щетину под прикосновением, и ловлю когнитивный диссонанс, когда осознаю, что... Нет. Нет, нет, нет. Думать об этом я буду потом, а сейчас... — Спи, Ярик.  Что-то заканчивается,  Что-то начинается.  Наша история начинается. И я верю, что… …всё будет хорошо.