Amen Cadence

Каждый вдох даётся с трудом. Но тело, это глупое тело, мерзкое, грязное, выпотрошенное, вывернутое наизнанку тело ещё сопротивляется объятьям смерти. Не надо. Прошу. Свет режет глаза. Надо закрыть кран в ванной. Кран. В ванной. Нужно сосредоточиться. Нужно... Красные тени клубятся в углах комнаты, глодают мои ноги, пожирают заживо, и двинуться невозможно, потому что сил нет, надежды нет, разума нет, меня самого уже нет.  боже пожалуйста саша прости меня спаси меня убей меня саша я молюсь тебе о тебе я верю в тебя прошу господи пусть у него всё будет хорошо пусть он живёт я никогда не оставлю его буду рядом в дуновении ветра в шорохе в звоне колоколов боже что же я наделал прости меня умоляю прости прости прости прости прости прости прости ПРОСТИ МЕНЯ Так лучше, так надо, я знаю, что так надо, так правильно, я ведь... правильно всё делаю, да? Я знал, на что иду. Я не жалею. Кран. Вода. Надо встать. Конечности не слушаются, тело ватное, руки дрожат, пол близко, пол не предаст и не оставит, он будет всегда землёй, твердью, как я хотел быть для тебя, слышишь, Саша, мне жаль, я сделал ужасное, страшное, жуткое. Я знаю, что уже ничего не будет, и меня не будет, и только хочу, чтобы ты жил и не знал, пусть ненавидел меня, но жил.  Встать. Надо подняться на ноги. Надо закрыть кран в ванной. Вот так, на колени, на дрожащие ладони, подгибающиеся запястья. Глухой удар. Боль. Что-то влажное. Мокрое. Что это? Белое, красное – в темноте нет цветов, темноте всё едино, темнота принимает всех и всё, и больше не будет солнца, я никогда больше его не увижу, я никогда больше тебя не увижу, тебя не увижу, тебя не... Боже, Саша, мне так жаль, что это произошло, я так не хотел... Натужный писк телефона режет по лихорадочно оголённым нервам, я же всегда ставил на беззвучный, почему оно, хватит, заткнись, прекрати. Замолчи. Нужно доползти до крана. Из него вытекает вода, моя жизнь по капле уходит в этот зловонный сток, голова болит, виски ломит и крутит. Саша, Саша, Саш, Сашк... Цепочка на шее душит. Футболка серая эта душит. Мир душит. Я ведь его убил. Я ведь тебя... уничтожил собственными руками. Нет, не могу. Больно. Больно, как же больно. Мне страшно, Саш, я не хочу так заканчивать, но я знаю, что уже не выкарабкаюсь, всё кончено, пожалуйста, только бы он был жив, только бы он не умирал, он же ненавидит меня, и пусть ненавидит, так правильно, так надо, это то, чего я хотел. Я хотел... А чего я хотел? Ты мой бог, ты мой мир, моя вселенная, галактика, ты – отражение звёзд, я хочу тебя, преклоняюсь перед тобой, мой личный Джудас, прошу тебя, я...  Очередная попытка подняться. Кости ломаются и трещат, на лбу выступает пот, всё уплывает в туманное марево, и нет больше ничего, только блаженная пустота накрывает и мир выклю... Нет. Встряхиваю головой, вцепляюсь ногтями в собственную шею, раздирая кожу. Не отключаться, не отключаться, не отклю... Давлю сильнее, под пальцами чувствуется влага. Знаю – она красная. Или чëрная? Не плачь... Я знаю, ты не будешь. Пожалуйста, перестань. Пожалуйста, хватит. Пожалуйста, прекрати стучать, мне больно, больно, больно, невыносимо.  Поднимаюсь на колени. Живот скручивает резью. Когда я ел в последний раз, что я ел в последний раз? Не вспомнить, не помню, пустота в голове и мысли вяло текут через Стикс в мир подземного царства. К Харону, к Аиду, к чертям, и ничего уже не изменить, не поменять, не исправить, не переменить виниловую пластинку. Только бы подняться на ноги, мне нужно, нужно, нужно. Да, вот так, хваткой за полку. Что-то падает, валится на пол, бьётся. Звон и скрежет. Громко, больно, виски разрывает, мозги плавятся в агонии. Кричу, обхватив руками голову. Или только думаю, что кричу, ведь из глотки вырывается только сиплый хрип. Вылезти, надо вылезти. Надо закрыть кран в ванной. Стук в голове – или это в сердце? – отдаëтся эхом в реальность. Саш, я хотел...  Цепляюсь за балконную дверь, поворачиваю ручку, подтягиваясь вверх. Где мои силы, почему это так сложно, что со мной, где я, кто я, как меня зовут? Саша, помоги мне, я потерялся. Пожалуйста, Саша, умоляю тебя, прошу тебя. Шатаясь, с трудом перешагиваю порог. Спотыкаюсь обо что-то, чернеющее во тьме. Падаю, теряю равновесие, теряю себя, тебя, мир. Я потерялся, боже, где я, окно нараспашку и... Свежий воздух в лёгких заставляет задыхаться. Его слишком много. Слишком много звуков. Снизу машины, огни, неон. Снизу жизнь, а во мне её больше нет, ничего нет, ничего не осталось, я совсем один в этой какофонии звуков, воздуха, мира.  Пачка сигарет. Дрожащие руки. Танцующее пламя зажигалки. Ярко-рыжий отсвет на стекле. Судорожная затяжка, от которой тянет проблеваться, но я упорно заставляю себя вдыхать едкий дым. Задерживаю дыхание, концентрирую этот яд внутри, эту гниль внутри, эту боль внутри и не могу даже плакать, слышишь, Саша, я не могу даже плакать больше, и подняться не могу, и стоять, ноги не держат, и сигареты не помогают, ничего не помогает, ничего и не поможет, кроме... Кроме тебя. Но тебя нет. И не будет больше. Сигарета тухнет, пролетая этажи и лестничные клетки моей сломанной души, отпущенная сквозь пальцы вниз, разбрасывая искры на бетон, – отличный пресс-релиз моих похорон.  Каждый вдох – это боль. Каждый выдох – маленькая смерть. Вернись, мой снежный принц, пожалуйста, вернись, согрей меня, Кай, мне холодно... Вваливаюсь обратно в квартиру, дрожь бьёт руки, ноги, сердце. Где-то был... где-то здесь он должен быть. Снег. Твой снег, Кай? Едва дышу, пока кашель складывает меня пополам. Здравствуй, пол, это снова я. Снова настойчивый непрекращающийся стук. Хватит. Фокусирую взгляд. Книги, статуэтка, перевёрнутая чашка. И я. Тоже перевëрнутый. Картина безумного художника-импрессиониста. Холст, масло. Если бы.  Душит нервный смех, сознание плывёт, разделяется на составляющие, разбирая меня на элементы, на винтики-болтики, на кости, мышцы и литры крови, которые я бы все, не раздумывая, отдал бы тебе, веришь, отдал бы тебе всё, всего себя, только тебе не надо, только ты не оценишь, я для тебя сейчас не лучше грязи под твоими подошвами. И моë гниющее червивое сердце тебе не надо, и окровавленная душа, вывернутая наизнанку, истрёпанная, изнасилованная. Тебе это не нужно. Но мне нужно тебе сказать кое-что важное, Саш. Пусть в пустоту. Пусть в никуда. Просто выслушай. Умоляю.  Где снег?.. Пакетик с белыми кристалликами. Я хочу забыть, забыться, хочу уничтожить себя и свой разум, утонуть в бесконечных водах, очутиться на пляже, под пальмами и кипарисами, на песке, обжигающем, истязающем, сколько там Джисусу было положено плетей? Тридцать девять. А Джудас получил лишь тридцать серебряников, почему так неспра... Господи, о чём я думаю, что я несу, что я... Я так много хочу тебе сказать, Саша, и у меня так мало сил, слов и времени.  Стук врывается в мои мысли, переворачивая их, перекручивая в мясорубке, превращая в белый шум. Ничего не вижу. Ничего не слышу. Ничего не говорю. Ничего не чувствую. Не хочу. Руки трясутся, не удержать, не открыть зиплок. Разрываю судорожно тонкий полиэтилен. Рассыпаю снег-порошок на пол, утыкаюсь губами, носом. Вдыхаю пыль. Вдыхаю соль, ржавчину и гибель, вину и боль, медь и золото. Закрываю глаза, удерживая весь мир в своих руках, весь мир на своих плечах, я ведь Атлант, я ведь, я ведь удержал бы и тебя, веришь? Конечно не веришь, ведь я не удержал. Разрушил всё. Себя, тебя, разбил, как Венеру Милосскую, чтобы без рук, без ног, без головы, без чувств. Но мрамор кожи твоей я до сих пор ощущаю под губами, и это сильнее, чем кокаин, чище, чем алкоголь, круче, чем секс. Надо закрыть кран в ванной. Саша. Саша, ты слышишь меня? Молю, умоляю, приди ко мне, дай мне дышать тобой, подари глоток воздуха. Но ты не придёшь. Никто сюда не придёт. Я отрезан от мира десятью квадратами комнаты, и больше ничто не существует. Мне не нужен мир без тебя. А миру не нужен истерзанный, мёртвый, грязный я. И тебе я не нужен. Осознание этого снова собирает свой набор из пыточных инструментов, заботливо калит скальпель на огне, смотрит на меня нежно, призывно, маняще – закрой глаза и впусти меня в себя, почувствуй эту боль, разделëнную только тобой одним, растворись в ней, позволь ей поглотить тебя всего. Полностью, без остатка. Прокручиваю мысленную мясорубку снова и снова, перемалывая собственное естество в бессмысленный фарш.  Я не жалею, слышишь? Ни о чëм не жалею, когда смотрю на реки крови перед глазами, когда смотрю на нож в своих руках, когда смотрю на... За стенкой долбит музыка, насилуя тишину с извращённой жестокостью ценителей плохого вкуса. Но так даже интереснее. Лучше. Честнее. Внешняя мерзость как олицетворение внутреннего уродства. Чувство отвращения захватывает от кончиков пальцев до концентрирующейся где-то в глубине души – эфемерной оболочки, которой люди придумали звучное название – чëрной дыры, поглощающей всё, до чего дотронется, дотянется, обхватит чернильными щупальцами. И это моя жизнь. Ну да, лозунги были красивыми. Когда-то даже с позолотой и фанфарами. Сейчас остались только мерзкий привкус никотина и перехватывающий дыхание спазм. И аве, Цезарь, идущие на смерть приветствуют тебя. Идущий. Я. Только стоящий на коленях на обломках Колизея. Я убил тебя. Я убил себя. Я убил е г о. Надо... закрыть кран в ванной.  Я ни о чём, блядь, не жалею. Нет. Заткнись, заткнись, заткнись. Он заслужил. Этот ëбаный мир не заслужил тебя. Лежу с закрытыми глазами. Сознание гаснет, схлопывается, взрывается нейтронной звездой. Я... Нет. Нет-нет-нет, нужно... мне нужно... Что это? Сирена. Завывает. Кричит. Разбивает реальность вдребезги. Я в Сайлент Хилл? Где этот пирамидоголовый чел с тесаком, пусть приходит, я готов, я хочу, я... тону в липком омуте из воспоминаний. Вижу Сашу, смеющегося над моей шуткой, смотрящего на меня с нежностью, со страхом, с ненавистью, со злостью, Сашу, кричащего на меня, почему всё так, как всё обернулось так, почему, Саша, почему ты ничего не сказал, почему скрывал, за что ты так со мной? За что, Сашк? Закрываю лицо руками. Под пальцами влага. Это кровь? Слëзы? Что со мной?.. А я ведь... Так и не сказал тебе... Я так жалею, что не сказал... Чертова сирена, Господи, да когда ты уже заткнëшься? Снова стук. Это мое сердце стремится выпрыгнуть из груди? Ну да, никому не захочется быть в столь жалкой оболочке, никому не... Я не знаю, что я... Саша... Саш... Я так и не сказал тебе... Сашк, я...  Стук долбит по мозгам. Закрываю голову руками, пытаюсь сжаться, съёжиться, исчезнуть. Меня нет, я песчинка, пылинка, я никто, меня нет и не существует, отстаньте, отъебитесь, отвалите от... Кран. Нужно закрыть кран. Приподнимаюсь на слабых руках, ползу в сторону ванной. Только ноги почему-то не двигаются. И руки не двигаются. И я всё ещё лежу посреди комнаты. Смотрю на перевёрнутую чашку. Силюсь вспомнить что-то важное. Сирена перебивает мысли, звучит в голове, сердце, душе, застревает комом в глотке. Я хотел... хотел тебе сказать...  я тебя люблю Сашк  Я всегда буду рядом. Колокольным звоном. Шелестом ветра в листве. Я всегда буду с тобой. Поверь. Надо зак...  Моя исповедь останется без ответа. Моя исповедь останется лишь штрихами на ленте моей памяти. На отрезке моей жизни. На осколках моей воли. Плывущими волнами, тянущимися картинками, верой и нуждой в тебе, Саша.  Будь моей му́кой, музой, музыкой. Будь – всем и чем-то большим. Яркостью сожжённым на восходе солнца испепелённым лучами, покрытым тайной, мраком. Истерзанным, безумным, больным – будь со мной, только со мной. Касайся, держись, утопай – только, пожалуйста, не отпускай. Не разжимай сплетение пальцев, не убегай от оков, не пытайся разбить звенья холодных цепей. Позволь оплести вешней лозой, шипами впиться в тело – чтобы сгорело всё к дьяволу. Танцем с огнём в языках пламени вечно скитаться суждено – опалит, но не сожжёт, оставит память: смятый лист остывшей осени. Сигаретный дым, сбегающий в открытое окно, вьющийся в небо, к свободе, к звёздам, к космосу, к смыслу мироздания. А мне – гранитная плита с пеплом и витиеватой надписью. Плач чаек и скорбь ветра в листве тонкого клёна.  Море неспокойно, вьётся, волнами наступает, лижет гальку – уносит с собой все грёзы и надежды, мечты и желания. Убивает и освобождает, шумит в ушах потаённым смыслом, рассказывает секреты, делится сокровенным – только слушай и дыши затасканным тиной воздухом, пеплом с сигареты рассыпайся на осколки, обломки, частью судна мелко стучась о раскатистую скалу, языком выделяющуюся посреди серо-карминной ночи, переходящей в рассвет. Нет фонаря и не было – путь ничто не осветит, следы уничтожат волны, сотрут и меня, и существование, словно бы и вовсе никогда не было. Лишь призрак, вечный скиталец и странник, верный пророк, несущий тяжесть тысячи жизней, знание и веру. Венок в волосах терновый, впивается, мешает, полы одежды хлещут по ногам, умоляя время остановиться, прекратить бег, замереть, устало склонив голову перед величием мироздания. Шаг за шагом – в восход, в жизнь, в смерть, в мимолётное ощущение.  Под пальцами – влажный камень и тёплая кожа. Растрëпанные волосы, колыхающиеся  под порывами ветра, звон металла украшений – музыкой переливается, сливается, пестрит перед глазами разноцветными лентами, калейдоскопом цветов, мыслей, чувств. Под кожей – чернильные строки, голоса едва слышные, увядающие, засохшие лепестками роз, бережно хранящиеся в книге жизни. Выцветшие старые фотографии с безликими лицами, потёртые и затасканные, поцарапанные виниловые пластинки, старая пишущая машинка под неустанный стук клавиш – история жизни, мемуары, биография. Настойчивый привкус горьковатой мяты, терпкого рома, ночной тишины и острых слов. Едва ощутимый запах полыни, лаванды и сигаретного дыма, сливающийся с пылью старых книг в заброшенной библиотеке памяти.  Ткань под касаниями – чëрно-красный хитон. Переплетение нитей, вышивкой на ребрах слова, цепляющиеся о язык, дерущие горло, остающиеся в клетке рта за стиснутыми зубами. Метающийся зов, глубокий вдох – расцветают багровым бутоны пионов, фуксий, тюльпанов. Змеятся по коже, отражаясь жаром, болью и затаённой печалью – на острие взгляда. Ломаное движение, изгиб позвоночника – снова вздымается вверх дым, спиралями вьëтся, подчиняясь грозе. Небо тянет тяжёлые чёрные тучи, клубится, нервничает, вздымает часто грудную клетку. И только безмолвие бесконечными слезами проливается, дрожит, хватаясь пальцами за витиеватые металлические листья-колючки, острые прутья, звонкие цепи, железные оковы. Тяжёлыми багровыми каплями скатывается вниз по болезненно-белому портрету, пока вспышки жгут яростно, неистово, электричеством проникая в самую глубину, саму суть, в основание, в разум, разрастаясь паутиной в переплетении теней и мыслей.  Сон где-то вдалеке тянет когтистую ладонь, но прежде подбородка касается нотный лист, обрекая на цветы, аплодисменты и автографы острым ножом на бледном холсте. Кожей к коже – трение и невозможность сосредоточиться, выливающееся в пытку. Наглухо заколоченное сознание без права на солнечный свет – вглядываться в бесконечную тьму разлетающегося на осколки мира. Блаженная улыбка – это умрёт, спрятанное, скрытое, защëлкнутое на тысячи замков, как рассыпавшаяся статуэтка на фоне горящих поленьев в камине, – балерина больше никогда не сможет танцевать. Не сможет открыть глаза, набраться смелости глянуть в отражение, увидеть пустоту – вечную и потустороннюю, бесконечную, как песчинки в часах. Переворотом отсчитывая хрупкие секунды на заре века, разглядывая до мелькающих белых пятен мелкие буквы на собственной гранитной плите – причина смерти и анамнез, графа желаний и смысла пуста, как и отражение зрачка – снова стынет тяжёлой удушающей статикой. Не двигается, только тяжело и жарко – раскалённой лавой проходится по уже остывшим ожогам, снова даруя своё благословение. Отпечатки – заметки, прочесть которые нельзя, только молча ждать, уповая на то, что хватит песчинок, порошка и волн, бьющихся об острую вырезанную подсознанием скалу. Красный, синий – мелькание неона, застой и перебивки – музыкальная дорожка прерывается и шипит, лента кассеты обвивается вокруг шеи, стягивает, кусает, пускает строки в кровь.  Разом – только быстрее. Круговорот сущего, молитва, обращения в бездну, падение в ломкую пропасть с шаткого моста. Пределов нет, но его можно схватить, сжать, кричать – против ветра, против грозы, опаленный, сломанный, умерший вместе со стуком дерева о дерево, возродившийся, в едином порыве вспорхнувший с насиженной ветки. Сквозь боль тянущийся к спасению, успокоению, забытью, разговаривающий молча, видевший с повязкой на глазах, поводырь и проводник, взрезающий созвездие на карте звёздного неба, теплящий надежду стать одним из памятников тысячелетия, разбитой бутылкой, сонной рассветной птицей и алым росчерком среди снежно-голубого сплетения троп и путей.  Звук сирены, скрежет дверной ручки, яркий рассветный луч солнца, мучительное ощущение потери чего-то важного, ценного, жизненно необходимого – я... Люблю тебя, Саша.  Не прощай. Прощай.