Демон в маске

      Не так давно в орден Гусу Лань стали приходить жалобы на жутковатый шум и гам, тревожущий покой мирных сельских жителей. По словам сетовавших людей, пугающие звуки исходили прямиком из расположенного близ поселения леса. Однако, сколько бы старожилы города ни искали, сколько бы ни ходили, ничего так и не смогли найти. Ни внутри, ни снаружи, совершенно ничего. Ночью, правда, пойти туда так никто и не отваживался из-за звуков. Особо резвые и бесстрашные дети были надежно заперты в домах, а горожане, достаточно разумные для того, чтобы не искать неприятностей на свои просветленные головы, отправились за помощью к тем, кто не по наслышке должны были разбираться в подобных странностях. Орден сразу же отозвался на просьбу о помощи и отправил учеников, во главе которых был всеми известный любимец самого Ханьгуан-цзюня: Лань Сычжуй. Непонятно откуда взявшийся ученик, непонятно как завоевавший внимание столь прославленного человека, как второй Нефрит ордена Гусу Лань, но оттого не менее толковый и перспективный юноша, поразивший и старших и младших своей необыкновенной смекалкой и гибким умом. Да и выглядел он весьма хорошо для своих всего лишь пятнадцати лет. На такого действительно грех было не засмотреться. Чем, собственно, и занялись местные девушки и даже молодые парни, когда группка учеников прибыла на место происшествий.       Слушая со всех сторон доносившиеся касаемо них перешептывания, молодые заклинатели проследовали за местным старожилой, проживающего у ворот, вглубь деревни, прямиком к градоначальнику поселения.       Не успели юноши вступить на порог обширного деревянного дома старосты, как изнутри послышался пронзительный крик, за которым последовал глухой стук и слабо слышимый угрожающе-предупреждающий голос, явно принадлежавший мужчине.       Ребята переглянулись, незаметно положив ладони на эфес мечей, но внешне сохраняя прежнюю безмятежность.       —Господин Ли, — обратился Лань Сычжуй к человеку, что вёл их. — Вы не знаете, что там может происходить?       Пожилой мужчина, ранее названный «Господином Ли» отчего-то внезапно заметно занервничал: руки теребили рукава повидавших непростой жизни одежд, худые плечи слегка ссутулились, взгляд, точно паникующий воробей, забегал по статным фигуркам молодых заклинателей. Очевидно, человек что-то знал, но либо боялся сказать, либо не мог банально подобрать ни слова. Но последнее было бы слишком странным для мужчины его возраста.       С каждой пройденной секундуй в душе Лань Юаня начинал зарождаться комок непрошенных сомнений.       «Что-то тут нечисто.» — подумал парень.       Он хотел было осторожно обойти старика и попробовать постучаться, как услышал прерывающийся, пропитанный хрипцой, по-видимому, от волнения, ответ на свой вопрос:       —Это…дочь Господина…она не в себе с тех пор, как…как…       —С тех пор, как что? — нетерпеливо поторопил мужчину Лань Цзинъи, стоящий позади Лань Сычжуя.       Лань Сычжуй поднял руку и показал юноше ладонь, молчаливо прося ничего не говорить. И мягко произнёс, обращаясь к Господину Ли:       —Говорите.       —…с тех пор, как ушла в лес ночью…       Юноши вновь напряжённо переглянулись. Нахмурившись, Лань Цзинъи снова раскрыл рот, чем вызвал досадливый вздох у Лань Сычжуя, ранее велевшего молчать. Остальные же продолжали наблюдать.       —Вы же говорили, что никто из местных так и не отважился пойти проверить, что за звуки там, в лесу? Так почему вы укрыли от нас поступок этой девушки?       —Господин Му не хотел никому растолковывать про состояние своей дочери за пределами деревни. И нам всем велел молчать. Думал, мол, вот придут умелые заклинатели, устранят проблему и помогут разобраться с последствиями. Он не рассказывал не со зла, правда…       —Он не со зла, а нам теперь думать, что можно будет сделать, если вдруг у этой девушки что-то серьёзное. — закатил глаза Цзинъи.       —Ну всё, всё. Будь добр, перестань,— попросил Лань Юань и спросил мужчину. — Мы можем зайти в дом?       Старик в ответ лишь громко постучал в дверь и произнёс:       —Уважаемый Господин Му, великие заклинатели просят разрешения войти в Ваш дом. Прошу, позвольте им…       Тут перед его носом распахнулась массивная дверь, являя вид упитанного щетинистого мужчины преклонных лет, выглядевшего весьма взвинченно.       Ученики учтиво поприветствовали его, после чего были приглашены на задний двор для обсуждения насущного вопроса. Господин Ли лишь облегченно выдохнул и, без конца поправляя свой крестьянский колпак, потащился обратно домой.       В это время градоначальник Му хотел заварить для гостей травяной чай, но был вежливо остановлен Лань Сычжуем.       —Староста Му, нет надобности терять время на заваривание чая. Пожалуйста, поведайте нам обо всём, что знаете, чтобы мы могли скорее оказать вам помощь.       —Да-да, конечно…       Мужчина глубоко вздохнул и принялся говорить, а юноши внимательно слушать. Выяснилось, что за время, которое заклинатели потратили на дорогу, ничего нового не случилось. Необсужденным оставался только один вопрос.       —Хорошо, мы вас услышали, — произнёс Лань Цзинъи. — Но до того, как мы вошли в Вашу резиденцию и встретились лично, нам непосчастливилось расслышать довольно громкие женские крики, — господин Му слегка нахмурился. — Не могли бы Вы это объяснить? — мягко задал вопрос Цзинъи, ловя изумлённый взгляд проспорившего Сычжуя и краешком губ самодовольно ухмыляясь.       По дороге в деревню ребята поспорили на тысячу отжиманий, что Лань Цзинъи не сможет хотя бы раз пообщаться с деревенщинами без своих заносчивых выкрутасов. Спорщиками выступали сам Цзинъи и Сычжуй, остальные же громко их поддерживали. В итоге, после пусть и небольшой, но вежливой реплики со стороны друга, Сычжуй молчаливо принимает справедливое поражение, про себя довольно ухмыляясь.       «И для меня тренировка и для Цзинъи опыт.» — в этом и состоял весь изначальный план, который он блестяще выполнил.       В итоге старосте пришлось рассказать про свою дочь, а ребятам снова слушать то, что слышали до этого. Это утомляло, однако все понимали: нельзя подставлять несчастного сяньшэнаЛи и ненароком выдать, что он всё им разболтал. А потому старательно вслушивались, пытаясь из слов мужчины выделить больше новых деталей. Но ничего нового не было. Девушка ушла, а вернулась очень напуганной, после чего стала до невозможности дëрганной и пугливой. Иногда могла в приступе паники разбить посуду или опрокинуть мебель. Лекари ничем не помогали и потому, проникнувшись сочувствием, ребята пообещали что-нибудь придумать.       Ученики поблагодарили старосту за содействие и отправились прямиком на место событий в сопровождении незнакомого мужчины, которого послал господин Му.       По прибытии на поляну они стали оглядываться и подмечать детали, которые простому человеческому глазу было не разглядеть сразу. Продолговатые, тонкие, местами короткие царапины на массивных стволах старых деревьев, выдранные небольшие клочки лесной земли неподалёку от зарослей диких низкорослых кустарников, поломанные тонюсенькие и хрупкие ветки и блестящие на солнце, отливающие лунным серебром кусочки светлой ткани, едва виднеющиеся у стволиков многолетних растений. Похоже, кто-то тут решил немного пошалить и навести знатную суету.       Как и было сказано ранее, днём здесь ничего не происходит, а значит, вернуться сюда предстоит ночью.       Остаток дня дети провели в подготовке к предстоящей миссии: бродили по рынку, выведывая больше информации, и рисовали талисманы, изгоняющие нечисть на случай внезапности. Когда же начало вечереть, в деревеньку прибыл ещё один заклинатель, задержавшийся по личным причинам.       Заклинатель обладал атмосферой безмятежного звёздного света. Кожа его была светлой, словно мрамор, а лицо утончённое и благородное, словно вытаченное из белого нефрита. С головы до пят он выглядел настолько совершенно, что лучше и быть не может. Однако выражение его лица всегда оставалось бесстрастным. Он казался отстраненным от всех мирских забот и сует. То был Ханьгуан-цзюнь.       Юноши, только завидев его, мигом отдали дань уважения и рассказали всё, что знали сами. В конце концов, Ханьгуан-цзюнь здесь лишь для того, чтобы проконтролировать весь процесс охоты и при необходимости направить молодое дарование на правильный путь. Как бы то ни было, самым старшим адептам, находившимся здесь, было не более чем 15-16 лет. Все они время от времени нуждались в наставлениях. И Ханьгуан-цзюнь, как взрослый заклинатель и Второй Нефрит ордена, должен был помочь им в этом непростом деле.       По наступлению ночи весь отряд направился прямо на проклятую поляну, ступая тихо, словно молодая мышь, и быстро, как проворная змея. Одновременно с этим они подавляли сильную заклинательскую ауру, чтобы не спугнуть бушующую нечисть.       По показаниям селян, в этом самом месте происходили необъяснимые вещи. Какие именно? Никто не говорил. Было только одно слово: шум. А раз так, то заклинателям предстояло найти источник шума. Но пока всё было подозрительно тихо.       В какой-то момент Ханьгуан-цзюнь резко повернул голову направо, и чуткий Лань Сычжуй, уловивший движение мужчины, сделал то же самое.       Сквозь густую листву и плотную тьму он с усердием смог разглядеть прозрачное, почти невидимое существо, постепенно приближающееся к ним.       Лань Юань привлёк внимание хмурого Цзинъи и указал ему на тварь. Юноша, в свою очередь, нахмурился ещё сильнее и подал знак остальным быть на готове. Присмотревшись, стало очевидным, что нечесть перед ними являлась обыкновенным призраком.       Тем временем вычисленный призрак уже был на расстоянии пары чжанов от них. Им оказался престарелый мужчина, одетый в обычное старое тряпьё, а также обладающий самую малость причудливым обликом. Через всё лицо его проходили непонятные жуткие порезы и кровоподтёки, отчего мужчина казался крайне зловещим. Горло же пересекал длинющий горизонтальный шрам, обрамленный чёрной кровью и большим обилием грязи. И только тонкие нити, безобразными кривыми линиями тянущиеся вниз, давали в точности осознать: этого человека убили, перерезав ему глотку, а перед этим ещё и избили. У кого-то из учеников скрутило живот от этой картины.       Лань Ванцзи склонил голову в знак приветствия. Ученики последовали его примеру. Однако дух, принявший слегка диковатый и дёрганный вид, принялся говорить нечто странное:       —О горе вам, погибшие созданья! Не думайте увидеть дня сиянья: в моём краю царит повсюду ночь, и жгучий зной сменяет холод лютый. А ты, живой, беги от мертвых прочь, меж призраков не медли ни минуты!              Ханьгуан-цзюнь так и остался стоять, не принимая никаких мер, будто чего-то выжидая. А юные заклинатели не рисковали делать первого шага во избежание наказания за непослушание.       Долго ждать разъяснений не пришлось.       Уже через несколько секунд послышались странные звуки и голоса, постепенно приближающиеся к ним. Нечеловеческий рёв прервал тишину ночного леса, заставляя юнцов слегка всполыхнуться от неожиданности. Ханьгуан-цзюнь же даже не дрогнул.       Очень скоро из-за зарослей кустов и стволов мощных деревьев потянулись безобразные, испещрëнные кровавыми линиями кривые руки. Ночное время мешало разглядеть всё в точности, но заклинатели также увидели и свисающие с предплечий клочки…бедный ученик уже был на пределе от осознания того, чем эти клочки могут являться. (Это явно не одежда)       Когда, очевидно, мёртвое создание из кустов выглянуло полностью, все живые смогли оценить общее его состояние, как…как десять раз переписать трактат о добродетели, стоя на одной руке, без продыха, еды, воды и сна.       Конечно, так бы оценили только ученики.       Ханьгуан-цзюнь же, не впадая в откровения, сказал бы, что выглядит мертвец не очень хорошо. Может, немного больше, чем не очень хорошо. Однако сейчас Лань Ванцзи волновало не столько сборище ходячих трупов, бесстыже вытанцовывавших чëрт знает что перед глазами не видавших до сего момента таких непотребств учеников, сколько то или, вернее сказать, тот, кто всем этим номером заправляет. А Лань Ванцзи точно уверен — за этим кто-то стоит. Бессознательные ходячие мертвецы не способны вытворять подобное по своей фактически несуществующей воле. Это противоречит общепринятым правилам.       Нутро подсказывало: тут не всё так просто. Покоящиеся по бокам изящные руки, спрятанные в длинных рукавах белоснежного одеяния, начала бить невидимая дрожь. Он ждал. Дожидался, если точнее, пока оно объявится.       А потом Ханьгуан-цзюнь услышал мелодию флейты. Отрывистая, быстрая, озорная, искрящаяся неприкрытым весельем да игривостью, она смеялась и побуждала мертвецов отвечать ей танцем. Танцем, лишённым всякой грации или чувства такта, но оттого не менее энергичным и вызывающим—в точности, как и само звучание навевающего больные воспоминания инструмента. Лань Ванцзи ощутимо сжал кулак, борясь с желанием окунуться в водоворот воспоминаний, которые, увы, утащат его в самые пучины одинокого мрака. Он не может дать волю эмоциям сейчас. Он вообще не может эмоциям никакой воли дать. Он не привык. И слишком это чуждо да больно. Для него—слишком. Слишком…       Но сердце предательски слетело со спокойного ритма, руки стали не просто дрожать, а по-настоящему трястись. Неглубокие вдохи делались с усилием, глаза чуть раскрылись, а спина неестественно сильно выпрямилась, стоило только нечеловеческому существу появиться на глаза, выползти на лунный свет, сжимая в изысканных для мертвеца руках ту самую пресловутую флейту. Флейту, звучание которой так напоминало его.       Слишком…       Лань Ванцзи теперь не мог сказать, где заканчивается его «слишком» и начинается уже настоящее «невозможно». Можно ли невозможным назвать то, что он видит?       Высокий, как гора и тонкий, как тростник, демон под чёрно-красной, явно карнавальной маской, усеянной сверху и снизу белыми, как мрамор, костями и блестящими, переливающимися на свету небольшими кровавыми бусинами по бокам да серыми растрëпанными перьями посередине. В чёрном, как сама ночь, поношенном и порванном ханьфу. В дополнение к образу с точно такого же цвета флейтой. Как здесь можно не дать истерзанному сердцу шанс хоть на малейшую надежду? Лань Ванцзи и сам знал, что никак.       Однако демон–мертвец, от души развлекающийся со своими марионетками, и не думал заканчивать задержавшееся представление. Он будто бы вообще не видел с дюжину заклинателей, наполовину обнаживших мечи.       А Лань Ванцзи… Лань Ванцзи просто стоял и смотрел. Смотрел, как аккуратные и лёгкие пальцы слегка отрывистыми, но в то же время точными движениями ласкают инструмент. Смотрел, как выцветшие от долгой носки рукава верхних одежд развиваются на ночном ветру и как пьяняще поблескивает на красивом — в этом Ханьгуан-цзюнь не сомневался, — лице чутка странноватая маска. Смотрел и не мог оторвать взгляда.       Ученики же были несколько иного мнения. Происходящее нисколечко их не завораживало, напротив, вызывало желание оказаться подальше от этих отвратительных созданий. Если бы не строгие правила, запрещающие непубличные обсуждения, то сейчас же по всей толпе юношей проносились бы непонимающие перешëптывания да рассуждения. Лань Сычжуй заметил (непонятно как) состояние Ханьгуан-цзюня и перевёл полный внимательности и интереса взгляд на фигуру в чёрном.       Это играющее на флейте существо будто оживило в его сознании давно позабытое, да убранное в глубокие задворки разума воспоминание: молодой, весело улыбающийся мужчина, облачённый в тëмно-красное одеяние, наигрывающий на своей очень вкусной — Лань Юань точно знает, — флейте заводную мелодию. Громкий смех, искренняя радость, обидчивые подразнивания. И был он очень красив, несмотря на видную усталость и явную изможденность. И если бы в понимании тогдашнего Лань Сычжуя было слово «прекрасный» он бы так того человека и назвал.       Но как это существо могло напомнить того мужчину? И кем тот мужчина являлся? Лань Сычжуй абсолютно точно не был для него посторонним. Однако единственное воспоминание, связанное с ним, промелькнуло в сознании также быстро, как переметнулся к существу Ханьгуан-цзюнь. И скорость его была сравнима разве что с порывом ветра, появившегося в результате того, как чёрно-красная маска демона полетела в сторону, являя, наконец, лицо, которое Лань Ванцзи так боялся увидеть, но в то же время и жаждал, чтобы убедиться, что все его надежды и ожидания, как и всегда, вынуждены терпеть поражение.       Но не в этот, о небо, не в этот раз.       Едва размытые в памяти черты обрели былую, навсегда потерянную, как совсем недавно Ванцзи считал, чёткость. Те же скулы и та же чудаковатая улыбочка, те же глаза…но другой, чужой взгляд. Ванцзи бы назвал его таким. Блестящий, странный, холодный, чужой. Совсем не тот, который он помнил. Нет тех искр, то и дело сверкавших, как только Вэй Усянь вновь придумывал какой-то богатый на интересные события да абсолютный риск план на ближайшее время. Нет и выражения, чувств, эмоций. Даже мыслей нет — подумал бы Ванцзи, если бы мог допустить такое.       Вэй Усянь никогда не успокаивался. Он всегда находился в движении, в процессе выполнения какого-то действия. Всегда был занят поиском чего-либо, независимо от степени важности этого «чего-либо». Всегда докучал и занимал других, помогал и вредил, спасал и убивал, заботился и проклинал. Всегда. Даже сейчас он занимался…тем, чем занимался. И не мог не мыслить. Не мог.       Но думы бывают порой, как неуловимый ветер на море: дует в одном направлении, через секунду в другом, а через мгновение и вовсе замирает. В народе же просто и коротко говорят: ветер в голове. Оно и верно.       Ветер. В голове.       Но как понять…это освежающий ветерок от души веселится или на сцену подоспел уже смертоносный ураган? Как успеть различить, усмирить, предотвратить? Как уловить момент, когда ураган этот выходит за пределы внутренние и направляется в пределы внешние? Как? В народе бы сказали: пресечь на корню. Убить, избавив мир от дурного полусгнившего мусора, вредящего людям и несущего лишь одну смерть.       Лань Ванцзи же скажет простое: «Люблю тебя и не отпущу теперь.».       А затем заберёт, защитит и вернёт тот самый взгляд, который однажды заставил его оледеневшее сердце заходиться в сбивчивом ритме, который заставлял стёртые в мозоли кончики пальцев подрагивать, который научил по-настоящему ценить и чувствовать жизнь. Взгляд, по которому все эти годы одинокого существования он скучал. И который отныне и навсегда будет прикован только к нему одному.       И дальше, нежно проводя теми самыми мозолистыми подушечками пальцев по ледяной коже демона Вэй Ина, с приглушëнной болью в сердце не ощущая его дыхания, как и сердцебиения, но прекрасно видя, с каким выражением на него смотрит пара бывших когда-то серых, теперь же тёмных бездонных глаз, Лань Ванцзи клянётся, что никогда в своей жизни не сделает того, что сделал много лет назад. Никогда больше он не оставит Вэй Ина одного.       Теперь у Лань Ванцзи есть смысл в жизни. Но смысл этот довольно шумный. Однако под чутким присмотром теперь-уже-мужа и смышлëного Лань Сычжуя, собственно, энтузиазм его заметно поубавится. Ровно до тех пор, пока в демоническую голову самого что ни на есть неугомонного Вэй Усяня не взбредёт что похуже кроликов в спальне несчастного Лань Цижэня или снесения стены послушания по пьяни.       «Святые небожители…» — любимая фраза каждого проходящего мимо бодрствующего Вэй Усяня, до смешного пропитанное морем отчаяния и капелькой смиренности.       Юные заклинатели же на всю жизнь запомнят ту злополучную охоту. Но задание-то они выполнили. И дочери старосты деревни помогли. Отхватили, правда, за временную оторопь, но быстро загладили вину. И больше таких захватывающих историй (пока) у них не случалось. Оно и к лучшему. Ну их, такие истории. Иногда хочется просто проводить свободное время в медитации, слушая старческую брань бедного учителя и заразительный смех совершившего очередную пакость Вэй Усяня. Это хотя бы не приносит лишних хлопот. Но только иногда.

.ೃ࿐

      Лань Ванцзи, покончивший со старинным чтивом, закрыл древний трактат, посмотрел на внезапно затянувшееся вечернее небо и в который раз мысленно поблагодарил Богов за предоставленную возможность исправить все ошибки, начав совершенно иную жизнь.       И вновь отправился спасать любимого от злого умысла не на шутку разгневавшегося дяди.       Действительно, иная жизнь.