Чума на оба ваших дома

Песок похрустывал под сапогами Эймонда и этот звук, признаться, раздражал. Впрочем, это было куда меньшей бедой. Эймонд оставил Вхагар за холмами, посчитав это наилучшим выражением своих условно-миролюбивых намерений. Теперь сожалел: без драконихи он чувствовал себя беззащитным, её сейчас очень не хватало. И все же Эймонд продолжал идти за Люцерисом по песчаному берегу. Чуть поодаль возвышались черные скалы Драконьего Камня. Мрачное место… Эймонду вообще не нравились старые замки, было в них что-то зловещее, что его пугало. Но показывать этого он не собирался, а потому шел дальше, заставляя себя держать уверенную осанку. Он прекрасно видел, куда его ведёт Люцерис. Прямо в пасть к драконам. Нельзя было показывать страх или волнение, и все же сердце бешено колотилось в груди, а пальцы слегка дрожали. Не ему, Таргариену, бояться драконов, верно? Он старался не бояться — получалось плохо. Два силуэта, Караксеса и Сиракс, возвышались над песчаной отмелью. Эймонд мог некогда восхищаться красотой и грацией Караксеса, но все же в сравнении с Вхагар даже он был сущей мелочью. Сейчас же Вхагар рядом не было, и два дракона показались Эймонду чертовски опасными. Так значит вот он — его суд? И если Эймонд окажется недостаточно полезным — его убьют, сожгут как овцу в драконьем логове? Деймон и Рейнира стояли рядом, они не приветствовали Люка и Эймонда, Деймон только кивнул Люку и приказал: — Оставь нас. Люк, чуть насупившись, побрел прочь. А затем Деймон обратился к Эймонду. Сейчас в его взгляде не было обычной насмешливой теплоты, он был суров и непреклонен. Так смотрят на потенциального врага, понял Эймонд. — Что произошло? — спросил Деймон. — Разве ты не остался верен своему брату? Эймонд слегка улыбнулся. — Все так. Впрочем, у нас с тобой разные представления о том, что сейчас подразумевает верность ему, kepa. Деймон кивнул, оценив последний выпад. Все-же гордится им. Или Эймонд только хотел в это верить? — Ты писал, что у тебя есть важные новости из Красного Замка. — вмешалась Рейнира. Она говорила без холода в голосе, почти дружеским тоном… почти. — Что произошло? Эймонд на секунду подумал, что можно было бы преподнести все как-то мягче — все же Рейнира любила бывшего короля. Но затем счёл это несущественным и просто сказал: — Весь Малый совет присягнул Эйгону как наследнику. Завтра его коронуют. — Но отец… отец не допустит этого! — воскликнула Рейнира. — Визерис мёртв уже несколько дней. — сухо прервал её Эймонд. — Нет, он не может!.. Но… как? — Ты же его видела. — Так ты здесь с ультиматумом от брата? — Нет. Я здесь с тем, что принадлежит тебе. Эймонд протянул Рейнире бархатный свёрток. Она развернула его — это была золотая корона Визериса. Рейнира еле слышно всхлипнула, но быстро взяла себя в руки. — Что это значит? — тихо спросила она. — Король мёртв. — спокойно ответил Эймонд. — Да здравствует королева. — Быстро же ты передумал. — спокойно заметил Деймон. — Как можно верить предателю? — Я никогда не клялся в верности Эйгону. — Эймонд усмехнулся. — Вернее сказать — Отто Хайтауэру, не стоит заблуждаться на этот счёт. У нас был договор. Если потребуется, я поддержу королеву Рейниру в её борьбе за трон. Она взамен гарантирует безопасность Эйгону, Дейрону и Хелейне. — Я уже не знаю, смогу ли выполнить свою часть сделки. — твердым голосом сказала Рейнира. — Если Эйгона коронуют, с моей стороны будет недальновидно оставлять его на свободе без надзора. Он может представлять угрозу, и я буду вынуждена заключить его под стражу. — Я понимаю. — кивнул Эймонд. — И принимаю эту оговорку. Он спасёт Эйгона. Не знает пока, как, но спасёт. Эйгону место где-нибудь в Лисе: подальше от политики, поближе к вину и борделям. Будет второй Сейрой Таргариен, почему нет? Рейнира с Деймоном переглянулись. Эймонд догадывался: они не хотят связывать себя обещаниями. Но и положение у них не то, чтобы отказываться — нет толком ни армии, ни флота, и только два взрослых дракона. — Будь по-твоему. — кивнул Деймон. В его глазах блеснуло одобрение, и Эймонд тут же забыл все свои рассчеты и планы. Все, что имело значение — это невысказанная, но, очевидно, подразумеваемая похвала. Ты все правильно сделал.

***

Под вечер Эймонд сбежал из замка под благовидным предлогом «проведать Вхагар». Таким образом, он избежал своего присутствия на ужине, который и здесь был призван демонстрировать миру счастливую семью. Сложно сказать, что раздражало больше: необходимость увиливать или то неприятное открытие, что не только Хайтауэры изображают из себя невесть что. Эймонд не питал никаких иллюзий насчёт того, как его появление будет воспринято стронговичами — иначе их язык не поворачивался назвать, — а потому попросту избегал любых встреч. Беспокоило другое. Рейнира была подозрительно обходительна с ним, и это настораживало. Новоявленная королева обращалась к нему не иначе, как valonqar, и это сбивало с толку: Эймонд до сих пор слышал такое обращение только от Хелейны. Хеле можно было, Рейнире — вроде как не полагалось. Она всегда казалась Эймонду если не врагом, то по крайней мере недоброжелателем. Что там было лет шестнадцать назад он не помнил совершенно, а потому своим первым знакомством с Рейнирой считал ту памятную ночь в Высоком Приливе. Эймонд ярко помнил, как сидел тогда перед камином, подставив ладонь под струйку крови, чтобы не испачкать одежду ещё больше. Когда по просьбе мейстера он наклонил голову, вместе с кровью с глаза сорвалось несколько склизких сгустков. Боль была адской, но он почему-то не обращал на это внимания. Эймонд точно не мог до конца понять, что произошло. Мысленно он все ещё был в небе с Вхагар. Оказывается, он боялся высоты… а тут вдруг — это. Когда мейстер сообщил, что глаз придётся удалить, Эймонд никак не отреагировал. Он только был против того, чтобы пить маковое молоко. Больно? Седьмое пекло, да какое значение имеет его боль, когда в душе тёмным пятном теплится частичка Вхагар?! Нет, когда после долгих уговоров мейстер сдался, и тонкие инструменты проникли в то, что осталось от глаза — вот тогда Эймонд понял, что боль бывает невыносимой. Но он упрямо уставился на мать, стоявшую рядом с гримасой ужаса на лощеном лице. Смотрел на неё и терпел, стиснув зубы. …а потом пришла Рейнира и обвинила его во всех смертных грехах. Эймонд сам не знал, почему, но это оказалось для него куда более неприятным. Один глаз выскребли из глазницы — это ерунда. А вот сестра, кричавшая, что его следует допросить… глупо, наверное, было надеятся, что она займёт его сторону, глупо, но все же. И вот, пять лет спустя, Рейнира уводит его в рощу чардрев и начинает рассыпаться в извинениях. Мол, не в себе тогда была, с тех пор чувствует свою вину перед ним. Эймонд тогда стоял перед ней в недоумении, и все ждал, когда же сестричка наконец перейдёт к той части, где она предлагает сделку. В том, что все эти рассыпания в любезностях предшествуют какому-то предложению, не столь выгодному для Эймонда, сколько для самой Рейниры, сомнений не было. Но Рейнира все тянула дракона за хвост, а потому Эймонд взял инициативу на себя. Вообще-то он тогда начал с высокой ставки, потому как если торговаться — то до последнего медяка. Он с самого начала решил, что Хелейне жизнь должна быть гарантирована. Эйгона и Дейрона он добавил в свое предложение только чтобы было, чем торговать. Они так и так в опасности, как потенциальные соперники Рейниры. Их он, собственно, тоже не отдаст — не потому что любит (один неприятен, с другим практически незнаком), а потому, что это свое. …так вот Рейнира снова произвела финт ушами и сразу согласилась на все условия. Ещё чуть не расплакалась от благодарности — показной, как надеялся Эймонд, ибо в противном случае он совсем ничего не понимал. Возможно, тактика предписывала Рейнире во имя неожиданности действовать наиболее невыгодным для себя образом. Эймонд просто надеялся, что либо это не так, либо Деймон сможет в большей степени влиять на принятие решений, иначе Эйгон окажется на троне, а с ним — Отто Хайтауэр, а с ним — конец всем честолюбивым мечтам Эймонда. Весь этот поток мыслей Вхагар выслушала, чуть приоткрыв один глаз. Проснуться окончательно она не соизволила, но даже так Эймонду пришлось повысить голос, чтобы запретить драконихе отправиться к замку и спалить Рейниру. Эймонд закрыл глаза и мысленно обратился к тому краю сознания, где чёрной тенью маячила Вхагар. Он пытался передать ей свою уверенность, свое спокойствие — не вполне искренние, впрочем. Все в порядке, они нас приняли, мы все ещё живы и даже свободны. Кажется, нам верят. Все в порядке, не бойся за Хелу, мать не даст её тронуть. Не бойся, мы все делаем правильно, мы сделали правильный выбор. Кажется, он успокаивал больше себя, чем Вхагар. Дракониха к этим его излияниям оставалась глуха — оно и понятно, за почти двести лет жизни, должно быть, привыкаешь. Вместо этого Вхагар приоткрыла и второй глаз и уставилась на Эймонда с жутко умным видом (или хвастливым — она почему-то считала свою двуглазость большим моральным преимуществом). Сгусток чужой воли проник в сознание Эймонда, настаивая на своем. Он усмехнулся: ещё чего, раскомандовалась! А затем обернулся. — Тебе незачем прятаться! — крикнул он. Из-за холма показалась фигурка Рейны. Она подошла ближе и остановилась шагах в десяти от Вхагар. Эймонд слабо улыбнулся, заметив страх девушки. — Она… она меня не тронет? — смущённо спросила Рейна. — Нет. Хотя предлагала. Рейна приблизилась ещё на несколько шагов. Вхагар повернула к ней голову и уставилась немигающим взглядом. Рейна в страхе застыла на месте, но дракониха не собиралась нападать, она просто смотрела на девушку не то с жалостью, не то с интересом. — А ведь я когда-то была уверена, что однажды осмелюсь подойти к ней. — Рейна горько усмехнулась. — Да, не так я это себе представляла. Глупо было думать, что мне хватит храбрости. Эймонд почувствовал что-то отдалённо напоминающее вину. Он прекрасно знал, каково это: не иметь дракона в семье всадников. Это он лишил Рейну мечты — он был в своём праве, но все же некрасиво вышло. — Ты так и не пыталась найти себе дракона? — спросил он. — Я как-то пробовала — с Сереброкрылой, уже после того как… но я тогда едва смогла убежать. До сих пор шрамы прячу. С тех пор не решалась подойти к другим: мне рассказывали, что у Сереброкрылой еще добрый нрав, куда мягче остальных… — Это не так. — возразил Эймонд. — Даже Вермитор спокойнее. — Откуда ты знаешь? Эймонд позволил себе слегка улыбнуться: — На себе проверил. Рейна некоторое время смотрела на него недоуменно, а затем виновато понурилась. — Так ты… ты пережил Вермитора? Я слышала, он всегда убивает тех, кто ему не по нраву. — Я к тому времени уже наловчился убегать от разозленных драконов. — усмехнулся Эймонд. — Солнечный Огонь, Пламенная Мечта, Сереброкрылая… дважды. — Дважды?! Мне бы и одного раза хватило. Эймонд вдруг вспомнил, как во второй раз пробрался в логово Сереброкрылой, хотя ему и было запрещено. Других вариантов не было: остальные драконы его отвергли. Сереброкрылая почти подчинилась, было в ней что-то… сочувствующее. Она смотрела на него ласково, точно он уже был ее. Эймонд тогда ещё подумал, как появится перед братом и стронговичами с серебряной драконихой — куда красивее, куда больше их мелких змеенышей. Он уже протянул руку, но тут Сереброкрылая взвилась, обдав его струёй огня. Ему повезло отделаться всего парой ожогов. — Я не оставлял надежд. — сказал Эймонд. Рейна колебалась некоторое время, точно прикидывала риски, а затем закатала рукав и показала длинный шрам на сгибе локтя: — От неё. Этот жест был настолько простым и искренним, что Эймонд внезапно для себя протянул ладонь, показав светлое пятно старого ожога: — Она такое определенно любит. Рейна грустно улыбнулась. — Ты… ты когда-нибудь думал — что было бы, не признай тебя Вхагар? — Пошёл бы к Канибалу. — усмехнулся Эймонд. — Как думаешь, может и мне тогда попробовать? Еще не хватало, чтобы на его совести была смерть сестры — эта совесть и так многое терпит. Эймонд смерил Рейну раздраженным взглядом: — Он просто убьет тебя. — Вот только не говори, что ты чем-то лучше меня! — Я и не говорил. Он бы и меня убил. Рейна понурилась. — Знаешь… мы с Бейлой говорили об этом и… ну… ты прости нас. То есть я понимаю, что это несвоевременно. — поспешно добавила она. — Но все равно прости, мы тогда лишнего наговорили… — Я тоже. Если и извиняться — то мне. — отрезал Эймонд. — Я тогда назвала тебя вором! — А я насмехался над тобой. — Но… ты ведь был прав. Вхагар — твоя. — Своя собственная. И тем не менее ты осталась ни с чем из-за меня. Я мог бы тебя понять. Эймонд только сейчас заметил, что они с Рейной стоят друг напротив друга, оба злые и виноватые. Вхагар приподнялась по такому случаю и тихо заурчала, точно довольная кошка. — О чем она сейчас думает? — спросила Рейна. Эймонд невесело усмехнулся: — Поверь, тебе лучше не знать. А мысленно намекнул Вхагар, что сватовские услуги от неё не требовались.