плод ядовитого дерева

В зале так душно, что хочется высунуться из окна и жадно глотать воздух, открыв рот, как только что пойманная рыбёшка; кругом только шум и тела, тела, тела; в её адрес звучат здравницы и проклятия – Алисент хочет присутствовать где угодно, но не на собственной свадьбе. Одиночество ощущается острее, чем когда-либо прежде, а драконья корона впивается в кожу головы терновым венцом. Визерис покинул её: вот он, стоит в стороне, принимает поздравления, пожимает руку и хлопает по плечу одного, другого, третьего лорда – новоиспечённая королева удивляется и завидует бесконечному терпению своего супруга. Танцующие пары рябят перед глазами цветными пятнами родовых одеяний: друзья, враги – их всех сплотила королевская свадьба. Алисент и сама с радостью сейчас кружилась бы в такт заводному мотивчику, что так старательно выводят приглашённые специально для неё музыканты; такая молодая и пока ещё прекрасная, но время танца новобрачных уже прошло – гости сочтут её поведение вызывающим, если не хуже – оскорбительным. Всё решает чужое мнение, и Алисент понимает это едва ли не лучше, чем её отец. Настроение отчего-то отклоняется на пару градусов от положенного счастливой новобрачной курса, и Алисент допивает горчащее на языке вино, надеясь хоть так приглушить голодным зверем накинувшуюся на неё тоску. А ведь это ещё даже не провожание… Провожание, по крайней мере, положит конец этой неуклюже поставленной сырой комедии. Алисент пьёт непривычно много, и вино не делается со временем слаще даже от того, что его ей подносит в серебряной чаше падчерица. Рейнира, эта фарфоровая девятилетняя девчушка с россыпью веснушек на крохотном носике и улыбающимися глазами (у неё огромный потенциал, таящий в себе не меньшую опасность, предупреждал Алисент отец) понимает куда больше Визериса, и, как думается Алисент, изображая радость, тоскует и за себя, и за неё. За себя – потому что потеряла мать и брата, потому что явственно представляет себе, как бремя ответственности за державу падёт на её плечики и переломает все кости – о, она не глупа. За Алисент – просто потому что видит контраст между весёлым, беспечным видом своего отца и отчаянной напряжённостью мачехи. – Ещё вина, ваша милость? – Рейнира с готовностью наброситься на зерно цыплёнка подбегает к Алисент; маленький дракончик – тут остаётся только мысленно усмехнуться. – Незачем, доченька, –Алисент привлекает девочку к себе и целует в белокурую макушку. – На сегодня хватит, правда. И, мягко отстраняя девочку от себя, добавляет: – Как ты себя чувствуешь? – Я скучаю по маме, – будто бы нехотя сознаётся Рейнира, - но вы же замените её, правда? Нам будет хорошо вдвоём? Хотя Рейнира ей нравится и не хочется задевать её даже в мыслях, Алисент с грустью признаёт – да, придётся устроить все именно так, как она говорит. Она всего лишь замена покойной Эймме Аррен и не более того – и худо же новой королеве придётся в случае, если она не оправдает ожиданий. – Конечно, – вынужденно улыбается Алисент и нежно клюет падчерицу в щёку. И снова просит её наполнить свой кубок. *** Замены не получается. Алисент Хайтауэр – это совершенно новый персонаж истории испорченного всеми возможными и невозможными способами королевского двора. Она – иная. От метафорического портрета покойной королевы Эйммы остаётся только рамка, границы которой пребольно давят на Алисент, но от единственно приемлемого лекала избавляться она не намерена – она идёт до конца и становится до зубовного скрежета хорошей женой и до отвращения разумной королевой. Рождение первого ребёнка делает её положение устойчивее, поддержку со стороны новообретённых союзников – надёжнее, и о чем уж тут говорить, когда даже сварливая Рейнис покорно склоняет перед ней голову. Затем на свет появляется дочь, потом второй сын, следом третий – мир меняется, и она вместе с ним. Появление на свет каждого нового наследника не только дарит ей радость, но и постепенно выкорчевывает из души крохотные ростки благоговейного страха перед грядущим. В голосе Алисент прорезаются нотки строгости, походка делается увереннее, жесты – царственней. Алисент несвободна, но разве это главное? Несвобода кажется ей вполне честной платой за претворение в жизнь самых запретных фантазий; она теперь даже молится по-другому, не выражая почтения, но лишь требуя у богов бесконечно многого. Только Рейнира тоже меняется. С возрастом внешнее сходство принцессы с благостно издохшей матерью становится все очевиднее, и нет в мире человека счастливее Визериса, когда он с нескрываемой гордостью смотрит на свою цветущую, обворожительную дочь, ибо в ней он видит то, что некогда потерял. Алисент в такие минуты ощущает себя изорванной тряпичной куклой, закинутой пресытившимся игрой ребёнком в дальний угол детской: вырвать бы старому дурню глаза, раз он в упор не видит того, что помимо Рейниры, центра его мироздания, у него есть другие дети; что гораздо важнее, её дети, которые, по всей видимости, для их отца представляют из себя не более, чем альтернативы на случай, если что-то случится с горячо любимой старшенькой. Это попросту нечестно. Алисент не покидает ощущение того, что она не справляется и её недостаточно. За музыкальный смех и смазливое личико Рейниру действительно любят буквально все, от мала до велика, а от её прозвища - «Отрада Королевства» - уже начинает тошнить. Белокурая девчушка, выросшая в прелестную молодую девушку с лисьими глазками, нежным ртом и тонким станом (скучный портрет, лишённый индивидуальности: от других молодых леди её отличает лишь тот факт, что она родилась в «правильной» семье), не сделала ровным счётом ничего, чтобы все это заслужить. От неё многого ожидают, да, но вместе с тем её и любят, и ценят так, как только можно ценить Принцессу Драконьего Камня. Детям Алисент полагаются лишь ожидания и туманные перспективы, их лишают самого главного, чтобы всё это могла получить Рейнира. Ведь неважно, какого пола наследник, так полагала ещё добрая королева Алисанна, верно, жена моя? Верно. Но за корону нужно бороться, выгрызать себе право царствовать, рвать конкурентов на куски бешеной псиной, доказывая свою компетентность, ибо так делали все до Рейниры; так делала Алисент. Но перед принцессой все двери открываются без каких-либо видимых усилий с её стороны – и отчасти Алисент понимает, почему. Рейнира, кажется, была всегда и везде, её образ был неразрывно связан с представлением о самой сути дома Таргариен, и сама Алисент просто не могла вспомнить ни единого отрывка своей биографии, где бы не нашлось места Рейнире – она явилась в этот мир, чтобы заполнить окружающее пространство исключительно собой, и ей это было позволено, потому что никто не сумел ей возразить, пав жертвой её чар. Более того, все охотно признавали её над ними превосходство. В ней было нечто такое, о чём Алисент знала и неоднократно размышляла, но не могла облечь свои мысли в слова и дать название той адской лёгкости, с которой Рейнира располагала к себе людей. Принцесса никогда не чувствовала себя ненужной. Королеве и её детям в этой дешёвой пьеске отведены роли второстепенных персонажей; они – семья внутри семьи, выжившие после кораблекрушения на необитаемом острове, и с этим ничего нельзя сделать. Исправить ситуацию способно, пожалуй, лишь чудо. Алисент не рассматривает варианта, в котором вездесущая Рейнира поручится за своих братьев и сестру. Она взрослая – не та маленькая девочка, что подливала Алисент вино на пиру и мечтала о том, что мачеха заменит ей мать. Принцесса красива, опасна и бестолкова, а её редкие вспышки гнева режут горло подобно граням сверкающего алмаза. Она дарит свою милость сразу всем и никому конкретному, играет людьми, как фигурками для кайвассы, знает все и одновременно не знает ничего. И если она о чем-нибудь просит, как можно ей отказать? Конечно. Ну конечно, ей нельзя отказать. Разочарование настигает новую королеву слишком быстро. Алисент мельком оглядывается на свою нынешнюю, такую усохшую и серую, недолгую жизнь в золотой клетке, на брак без толики обожания, и ей от души хочется пожелать Рейнире поскорее вступить в этот период – но получается лишь снисходительно подумать о том, что после того, как на неё заявит права мужчина, от шлейфа всеобщего обожания не останется и следа. *** Алисент совершенно не впечатлена турниром, но светлые лица её детей сияют радостью: едва начавший ходить Эймонд всё хочет свеситься с парапета, дабы воздать должное победителям, но ему недостаёт роста, и он беспомощно прыгает на месте, силясь дотянуться и хотя бы повиснуть на балке. Проезжающий мимо рыцарь просит милости принцессы Хелейны, и девочка, не в силах ему отказать, вешается на шею няне и надевает на подставленное ей турнирное копье венок. Когда она подбегает к матери, Алисент видит, какими пунцовыми сделались её щеки. Об Эйгоне нельзя сказать ничего конкретного, но он, сидящий у Алисент на коленях, просто счастлив, и этого достаточно. Её дети, милые, беспечные дети, вполне довольны, в то время как мысли их матери занимает одно: скорее бы кончилось. Как, впрочем, и всегда. На Алисент закрытое платье в тон изумрудам на пальцах: дерзкий выпад в сторону родовых цветов мужа – они ей совершенно не идут, но носить красный и чёрный уже вошло в привычку. Красный и чёрный, кстати, носит, не снимая, принцесса Рейнира, так что Алисент смело может считать, что платье в цветах Хайтауэров – демарш, направленный против дерзости падчерицы. Королеву она притягивает и отталкивает одновременно; как сказала бы в таком случае какая-нибудь излишне прямолинейная простолюдинка, глаза бы на неё не глядели – но долг королевы велит улыбаться и молчать. Алисент испытывает истинное облегчение из-за того, что Рейнира опаздывает и навряд ли явится на празднество: ей действительно не хочется видеть принцессу здесь и сейчас. Отношения с Рейнирой усложнились до невозможности. Неопределённый нежный цветок окончательно оформился в ядовитый ландыш; она словно бы приняла в своей обычной манере решение окончательно испортить Алисент жизнь своими своеволием и насмешками над манерами чопорных придворных. Она упражняется в остроумии на приёмах, которые Визерис устраивает с целью подыскать дочери жениха, а Алисент внутренне кричит «заткнись, заткнись, заткнись!» и готова пойти на всё что угодно, чтобы этот нечестивый рот больше не издал не звука. Эти слова, они такие горькие, такие ненужные; отец желает ей только блага…как Отто некогда желал лишь блага Алисент, и что с нею стало? Интересно, если Рейнира будет вести себя так же с мужем, тот вырежет ей язык или поцелует, чтобы она замолчала? Время от времени Алисент представляет себе, как какой-нибудь знатный лорд подминает падчерицу под себя и использует по-мужски, и она становится проще, послушнее, размякает под чужими руками – но эти фантазии выглядят слишком уж неправдоподобно. Рейнира Таргариен – это железо, скрытое бархатом. Так даже лучше для неё самой. Чтобы привести её к безоговорочной безропотности, с ней придётся проявлять грубость, почти жестокость, но это недопустимо и оттого невозможно. Алисент старательно убеждает себя в том, что проникнется пониманием к её супругу, кем бы он ни был, и не станет мешать, если он захочет брать её силой – говоря откровенно, она сама с превеликим удовольствием заставила бы Рейниру развести колени и вытрясла бы, выбила, вытрахала из неё всё дурное в совокупности; Алисент эта возможность одновременно пленяет и пугает. Но нет. Верх одерживает её лучшая сторона. А застарелая, мелочная, неоправданная злость выливается в весьма недвусмысленные фантазии и мокрые сны: в этих сновидениях они с Рейнирой сливаются в нечто неделимое и изысканное, как узоры в калейдоскопе, и наступает желанное избавление от выжигающей нутро зависти, и нет королевы и её падчерицы – есть просто Алисент и Рейнира, застигнутые штормом на белоснежных простынях… но Алисент не хочет себе позволять думать о таком. Ей нужен покой, им всем, по-хорошему, нужен покой, тихая жизнь без единого намёка на происшествия. С тех пор, как она стала королевой, трагические неожиданности сделались самым главным её страхом – тем, чего нужно всеми доступными способами избежать. Такие неожиданности воплощает собой Рейнира. Расчёт на то, что принцесса, решившая по одним Семерым известной причине опоздать на празднество, не явится на турнир вовсе, не оправдывается. Рейнира черно-алой змеей вползает в пространство между Алисент и детьми, и королева настораживается: от девчонки пахнет опасностью и тщательно скрываемой тайной. Принцесса приседает перед ней в реверансе, таком низком, что Алисент может разглядеть ложбинку между грудей под корсажем её платья – королеве, застёгнутой на все пуговицы, о такой смелости в выборе нарядов остаётся лишь мечтать. Рейнира занимает свое место по правую руку от отца и замирает будто бы в ожидании, лишь изредка постукивая пальцами по подлокотникам кресла. Алисент отчаянно пытается её разгадать, но за весь турнир принцесса не делает ни единого однозначно читаемого жеста, разве что привычно перешёптывается с отцом и кидает пару насмешливых взглядов в сторону Алисент, но это не то. В какой-то момент Алисент одергивает себя: не ищет ли она в ней намёков на взаимное… взаимное что? Желание все исправить? Привязанности между ними нет и не было никогда, у неё не было и шанса зародиться. Да и что у них в принципе может быть общего – у пока ещё молодой, но уже подпорченной родами женщины, пусть сохранившей столь недолговечную привлекательность, и иллюзорно неземной Отрады Королевства? Алисент презрительно фыркает. Уже на пиру, среди чаш и свеч, в душе Алисент все чётче начинает осознавать, что не в состоянии логически обосновать ни свои решения, ни решения Рейниры. – Вы слишком далеко зашли, – Рейнира вертит в руке бокал и переводит на Алисент томный взгляд. – Я хочу натравить на вас Сиракс. А драконье пламя, вы знаете, разгорается практически моментально, особенно, когда дело доходит до человеческой плоти. – Когда мои дети подрастут, они тоже станут драконьими всадниками, и мне не придётся беспокоиться о своей безопасности, – привычно легко парирует Алисент. – Хотеть не так просто, как воплотить задумку в жизнь, не правда ли? – Мне можно воплотить в жизнь очень многое, ваша милость, – Рейнира сардонически усмехается. Было бы лучше, оскорби она Алисент или её детей напрямую. Было бы лучше, не будь она такой, какая она есть. Неожиданно Рейнира поднимается с места и уходит, шурша шелками: очередной плевок в сторону кажущейся незыблемой, но на деле давно уже уничтоженной королевской гордости. Не стоило идти за ней, чтобы застать её в покоях королевы, прислонившуюся к резному столбику кровати и выжидающе посматривающую на Алисент – какими же дурными, искрящимися, но не от вина, были в тот сладкий вечер её взгляды. Не стоило кричать на неё, тратя таким нехитрым образом весь скопившийся гнев; разбивать о стену кувшин для умывания, так и не попадя в неё, а затем грубо ловить Рейниру за талию и терзать её рот своим, сделавшимся грязным от ругательств. Не стоило усаживать её себе на колени и томительно долго расшнуровывать на ней корсет, настойчиво покусывая её плечи; не стоило мять её грудь и позволять опуститься перед собой на колени, чтобы вздрогнуть, ощутив внутри влажный от вязкой слюны язык; не стоило погружать пальцы в её лоно и смотреть, как они то исчезают, то вновь появляются, скользя по следу из блестящей смазки, а Рейнира подаётся бёдрами навстречу, тяжело дыша – с Визерисом Алисент никогда не было так стыдно и хорошо. Позднее историки запишут, что в тот вечер между королевой и принцессой произошла размолвка, но до настоящей катастрофы было пока далеко. *** Рейнире восемнадцать и она вынашивает уже второго ребёнка. Снова бастарда – в этом нет ни малейшего сомнения, ибо Лейнор Веларион, с такой теплотой принявший её первого ребёнка, уже давно доказал свою неспособность быть отцом и мужем, равно как и наследником Дрифтмарка, ибо допустил недопустимое. Скованная, потерянная, передвигающаяся не по-королевски вразвалочку, будто бы ребёнок потеснил её в теле, забрав излишки пространства, Рейнира кажется Алисент другим человеком; вместе с ней ко двору возвращаются и потерянное время, и старая, как мир, недосказанность. Всплывает и вяжущая, пусть и уже не ковыряющая душевные раны острым ножом обида, но Алисент видит – наказывать принцессу уже не имеет смысла. Рейнира сделала это сама, как бы предвидя чужие намерения. Ничто не вечно, и Отрада Королевства, конечно же, умирает: тихая женщина с расплывшейся талией, сонная и помятая, как если бы её только что подняли с постели – это, скорее всего, её призрак. Об этом новом существе, рыхлом и всеми презираемом, не хочется даже думать. Но получается думать только о нём. Эмоции Рейниры – все такие же, непостоянные, недолговечные – сглаживаются наличием у неё теперь уже двоих сыновей; она прошлая ускользает в никуда. Чистый эгоизм принцессы уступает место уязвлённому самолюбию: она наконец-то научилась бояться и подчиняться, как если бы умела всегда. Такая Рейнира – гневная с виду, а на деле непривычная, жалкая, пресная – является делом её рук, пусть лишь косвенно. Алисент говорила чужими словами, проповедовала чужие идеи, хотела для неё такой жизни, хотела на протяжении долгих лет – и теперь до невозможности жалеет, что ни разу не испугалась своих желаний, прости, прости, прости. Само существование этой другой Рейниры – какое-то траурное, оно выбивает из груди весь воздух, и Алисент задыхается, точно на пиру в день своей свадьбы – в день, положивший начало их общей истории. Но разве не так всё изначально должно было закончиться?