Купалов цветок

«Одиннадцать цветов,

Двенадцатый – колос,

Подай во сне, мой милый, голос,

С кем бы во сне повидатцы,

С тем бы и навек повенчатцы».

Лес шепчет колыханиями листьев и высокой травы, шипит языками змей и смеётся устами злых духов. Лес опасен всегда, но в эту ночь — сильнее, чем в любую другую. Для всех, кроме него одного. Для него пригинаются ветви древних дубов, расползаются гады, не успев поднять ядовитой морды, и прячутся в кроне косматые черти. Для него стихает гроза, для него из-под тяжёлых туч выглядывает луна, освещая единственное пятнышко земли во мраке. Для него распускается папоротник, для него рождается огненный цветок. Алое зарево струится по лепесткам, живое биение касается пальцев — мимолётное, неуловимое, оставляющее на коже жар и следы крохотных молний. Сорванный с папоротника, цветок не гаснет, зато приходит в ужас лес: из-под земли поднимается гул, с крон долетает чудовищный крик, застилает взор ливень. Беги, громыхает с небосвода Перун, не оглядывайся. Наталий просыпается с отнятой правой рукой и ясным ощущением, что во сне он был не один. Цветок папоротника преследует его уже с месяц: ровно столько он живёт в этой деревушке на отшибе леса. Он не уверен, началось ли это с первой ночи в заброшенной избе или после того, как он заблудился в лесу и вернулся лишь с рассветом, горящий от лихорадки и странных царапин. Он не уверен, что хотят от него местные боги, но твердо уверен, что в ночь Купало именно ему удастся найти цветок. Первым делом Наталий распахивает ставни, впуская холодный ветер и щурясь на серые, без единого проблеска неба, тучи. Солнце давно не заглядывает в эти земли, и летние дни, несмотря на близость праздника, омрачаются страхом неурожая и немилости богов. Перед избой стелется тропинка в лес. Две девчушки бредут по ней в деревню, покачивая набитыми цветами корзинами и белыми платками. Одна из них указывает на лицо Наталия в окне, и он закрывает ставни прежде, чем увидит испуг на их лицах. — Не радостное выдалось утрецо? — Итир хлопает дверью и вслепую запирает засовы. Местным они доверяют не больше, чем те им. — Как и всегда, — Наталий бессовестно забирает у него сумку с добром: молоко, яйца, репа да охапка алых маков. — На что выменял? — На твои чудесные ножи, — наблюдая, как Наталий мечет взгляд на собственную подушку, Тир нахально улыбается. — Шучу, я не хочу умирать столь бесславно. Обереги да лютые травы, вот мой товар. У нас под окнами маки опять расцвели, видел? — Каждый день цветут. Может, не торгуй ты дурманом и беленой, нас бы не чурались местные. — Будто тебе дело есть, о чем толкуют вдовицы. — Не хочу, чтобы слух о двух чужеземцах покинул деревню. Духи отца-шамана отстали от него только на Свейском море, где на торговой ладье Наталий узнал о цветке папоротника, дарующего власть над нечистью, и обрел друга в лице Итира. Горе бытия странников скрепили их дружбу, а долгие годы торговли Тира вместе с обширными знаниями Наталия о восточных землях помогли им осесть в деревушке рядом с пристанью. Местным они не полюбились, но из избы их никто не выгонял, а Итиру разрешалось торговать на базаре. Они жили тихо и мирно, и даже так каждый их шаг по деревне обрастал липким комом судачеств. Месяц, проведенный в глухой тиши, ощущается затяжным сном в пороховой бочке. Наталий не знает, как быстро отец сможет найти его, и не насылает ли он на него сны с папоротником, готовя западню. До Купало остаётся несколько дней, и всё, что у него есть — это мучительное ожидание и Итир, на которого он не может поднять взор без внутреннего содрогания. Во время завтрака Итир плетет венок, пока Наталий управляется с печью. Никаких духов дома он не чувствует, хотя много слышал от местных о домовых, запечниках и жировиках. Наталий рад лишний раз не встречаться с иным миром, и кроме единственного покойника в их избу никто не вхож. Может, они ушли за семьей, что жила здесь до них, а может, их пугает Итир. Лезвие ловит блеск огня — Итир ловко подрезает торчащий стебель мака и подзывает Наталия к большому медному зеркалу. Пышный и искусный венок водружается на багряные волосы. — Огненный цветок, — улыбается он в зеркало, наклоняясь ближе к чужой голове, будто примеряясь чёрной макушкой к алым лепесткам. — Такой же яркий, как и ты. Лучше не приближайся к воде, чтоб не утащили русалки. — Я здесь ради другого цветка, — качает головой Наталий, отворачиваясь и не глядя вручая венок его творцу. — И кровавый смотрится на тебе куда краше. Это правда, но не вся; Наталию тяжело смотреть в зеркало, видя за спиной Итира покойника. Он никогда не спрашивал, как связан его друг со страшной раной в груди юноши, но восточный разрез глаз, смоль волос обоих и преданность в выражении мёртвого лица говорят ему куда больше, чем дал бы пространный разговор с Итиром. Наталий стремится не задавать вопросов, а Итир награждает его за это прекрасными костяными ножами, наточенными осиновыми кольями и амулетами из трав и камней, какие появляются в чащах лишь в полнолуние да в день Купало. Наталий не любопытен, Итир не жаден — им повезло держаться вместе на чужой земле, приветливой к заморским гостям так же, как пастух к волкам. Днём Итир отправляется за дровами, а Наталий, зная, что до вечера друга не возвратится, бредет вглубь леса в поисках озера. Он ворует из сундука друга сеть, искусно сплетенную из конопли, и надеется, что его проклянут не слишком жестоко за ослушание. В конце концов, запреты никогда не действовали на Наталия положенным образом, а близость Купало поднимает в нём давно тлеющее желание приблизиться к воде. В странствиях Наталий часто использовал рыболовные сети, когда у него не было ничего, кроме рек и желания выжить, но когда он достигает озера, в нем просыпается странная неуклюжесть, мешающая ему пустить сеть в воду. Он списывает это на укрывающий берег туман, слишком плотный и удушливый, чтобы не быть проделкой духов. — В этой воде ты поймаешь только русалку. Или водяного, как повезет. Наталий вскакивает на ноги и оборачивается на звук холодного насмешливого голоса с ножом, плавно скользящим из-за пояса в ладонь. В десяти шагах, точно выросши из тумана, стоит юноша с тяжёлыми веками и выбеленными, как у старика, волосами. Незнакомец сонно моргает, обращая внимание на нож в его руке, и недобро скалится, обнажая острые зубы. — Что, не побрезгуешь человечиной на обед? — Ты не человек, — выплевывает Наталий. — Утопленник. Отчего к людям лезешь до ведьминого дня? — Глаза разуй, — утопленник хлопает себя по ногам, брызгая водой во все стороны. На рваных мокрых штанах болтается тина, босые ступни ловко ступают по камням и песку, огибая Наталия по дуге. — Хвоста-то у меня нет. Иль не знаешь, что с утопленниками в воде делается? — Мавка не мавка, а дух ты нечистый, — Наталий отворачивается к сети, наблюдая, как она покачивается под чистой водой. Краем глаза он следит за нечистью, подбирающейся к нему с плавностью хищника. — Не мешай рыбу ловить. Обматерю. — Я кто тебе, бес? — Смех у незнакомца, точно шорох травы. — Уж ножом поточнее будет. Не убьет, на твое несчастье, но обиду держать буду долго. — Не бес, не мавка, не дух, — Наталий сжимает челюсть, серчая, что не взял венок Итира. Не оберег, но хоть задобрил бы нечисть красивыми цветами. — Кто ты тогда? Скипер Змей? Хранитель озерной рыбы? Осётр-оборотень? Шорох травы становится журчанием ручья: переливчатым, звонким, не подходящим мёртвому взору и злой улыбке. Наталий напрягается всем телом, не отворачиваясь от воды, пока рядом, на большом камне, устраивается нежданный гость. — Это ты должен узнать сам, — в блеклых, как у дохлой рыбины, глазах появляется что-то странное: не доброе и не злое, почти знакомое и до дрожи чуждое. Нет ни солнца, ни огня, но Наталий видит в этом взгляде свет, который ему не понять. — Но имя-то у тебя есть? Рыбка, серебристая, не больше ладони, одинёшенько возится в сети. Наталий надеется, что это не будет весь их с Итиром ужин. — Меня утопили прежде, чем наречь меня им, — нечисть опускает босые ноги в воду. Чешуёй они не обрастают, и понятнее Наталию не становится. Маловато он слышал о русалах, только о прекрасных девах с огненными или травянистыми волосами, щекочущих мужей до смерти. Юноша держится на расстоянии аршина, не поет чарующим голосом и не торопится утаскивать его в воду. Да и колдовской нож, кажется, вовсе его не беспокоит. Наталий силится вспомнить что-нибудь о подводных тварях, но больше его беспокоит туман, клубящийся у берега и запирающий его на клочке земли наедине с утопленником. — Значит, ты умер младенцем? — Наталий проводит линию от своей макушки до чужой мокрой головы. Разница в росте оказывается меньше вершка. — Что-то ты великоват для ребёнка. – Беззубым с тобой немного обсудишь, не думаешь? Наталий прыскает, уже без опаски глядя в чужое лицо. Дух кажется безвредным, хоть и ворчливым, но нож Наталий по-прежнему прижимает близко к себе. — Матушка родила двоих, — утопленник дергает ногой, отчего водная рябь достигает сети. Наталий со вздохом переставляет сеть подальше от вредного духа. — Одна она была. Ни семьи, ни мужа. Хотела утопить двоих, с меня начала, а когда дело дошло до брата, расплакалась и убежала в дом. Арон дожил до двадцати, пока не погиб, спасая деревню от заразы. Талантливый был лекарь, хоть и нелюдимый. Раз уж у нас одно лицо на двоих до́лжно было, его и ношу. — Арон, — повторяет Наталий. В голосе утопленника, будто вечно простуженном, нет ни печали, ни злобы, но глубоко в сердце Наталий находит сострадание. Не виноват же утопленник в том, что его утопили? — Андрей будешь, по-вашенски? — По-нашенски, — Наталий не смотрит, но догадывается, что взгляд утопленника наполнен издёвкой. — Буду, рыбак. Больше Андрей ему не мешает, а сеть медленно наполняется рыбой, уже крупнее той, серебряной. Наталий незаметно улыбается, сердцем чуя, что это дело рук его нового друга. Тишина вокруг такая же неправильная, как и туман: не слышно ни ветра, ни шепота леса. Наталий клюет носом и всего на миг закрывает глаза, силясь уловить хоть звук за пределами тумана, а когда открывает — берег чист и прозрачен, будто не было ни тумана, ни утопленника. Только в сети брыкаются серые рыбины с плотными чешуинами, коих ему с Тиром хватит на неделю. Изба встречает его по-старому: Итиром, ковыряющимся в травах и корнях, мертвяком, жалобно заглядывающим ему через плечо, теплом печи и сладким запахом цветов и мёда. — Воняет рыбой, — Итир поднимает голову, морща тонкий нос. Мертвец же спотыкается в ногах и уползает к печи, в ужасе кривя губы, будто спокойный голос убийцы пронзает его ножами. — Тебя всё-таки утащили русалки? — На ужин осётр, — довольно улыбается Наталий. Тир скаблится с таким омерзением, будто на его лице выступила проказа. — Пойду во двор чистить. — Дурак, — Итир в сердцах бросает полынь на пол. — Не ходи к воде. Тебя духи любят, и не домовой с дворовым. Утащат же, никакие мои обереги не спасут. Еще раз рыбой повеет, в избе запру, понял? — Все одно: местная нечисть или гончие отца, — пожимает плечами Наталий. — Отобьюсь, не малец. Лучше масло ищи. Об утопленнике Наталий умалчивает. Не нравится ему рассказывать Итиро о мёртвых, когда за другом по пятам следует собственный. Да и услышь о нечисти друг, и правда прикует его к печи, чтоб не повадно было. Ночью Наталий ожидает увидеть яркие всполохи папоротника, но во сне его ждет златовласый юноша, с чьего расшитого цветами да стрелами красного кафтана течет дождевая вода. Наталий протягивает руку, — он знает его, он доверяет ему, он не помнит его, — дабы стереть влагу с его глаз, и капли испаряются, не коснувшись кожи. Юноша перехватывает его руку, сверкая золотом в темной радужке, и прижимает пальцы к устам, горячим, как раскалённый камень, да нежным, как лепестки маков. Боль от ожога смутная, гораздо сильнее — твёрдость руки, сжимающей его, и щекотка от теплых выдохов на кожу. — Ты нашел меня.