Купалов цветок

"Коль ночью в лесу ты почувствуешь холод,

Знай — из темноты на тебя глядит Морок.

Ни молодец юный, ни дева краса

Не смогут укрыться от смерти лица.

Ты с горьким концом своей жизни не спорь,

Коль в дом ты сбежишь, то найдет тебя хворь.

Куда б не сбежал, конец твой уже скоро.

Знай — из темноты на тебя глядит Морок".

Сон растворяется на языке солёными каплями и пустотой в груди. Пальцы ноют от стиснутой в них постели; ожог остается лёгким покраснением, грозящим одним днём неприятного жжения. Наталий рассматривает руку и на пробу лижет горящую кожу. — До сих пор цветок папоротника? Итир сидит за столом, натачивая нож. Теперь Наталий понимает, от какого шума он проснулся. — Сводит меня с ума, — почти не лжёт Наталий и садится. — Мне надобно поговорить с местными. Итир поднимает черные брови. Мертвец за его плечом с ужасом смотрит на нож. — Отчего? — Узнать ещё о Купало, — рядом с истиной, да все еще кривя душой. — Праздник уже завтра. Если оплошаю... Не бойся, к воде не подойду и близко. Итир молчит. В следующим за этим скрежете камня о камень Наталий слышит явное неверие и обиду. Ему жаль беспокоить друга, и избу он покидает с тяжёлым сердцем. Ему нужно разгадать Андрея прежде, чем они увидятся вновь. Наталий позволяет своему чутью вести его и не опускает взор, когда на него смотрят люди. Он петляет мимо дворов и колодцев, прислушивается к старикам и женам, спрашивает у детей о тумане и озере в лесу, да все без толку: никто не смеет сказать ему и слова. Пугают ли их шрамы на челе, — росчерк когтей духов, настигших его при побеге из отчего дома, — ножи на поясе или каждый его шаг кощунственен сам по себе — Наталий не может знать наверняка. Торговцы замолкают, стоит ему пройти мимо их лавок; матери прижимают к себе детей, едва приметив вдалеке; пахари бранятся и отгоняют его косами, как дикого зверя. Злоба и страх местных неизбежно приводит Наталия в лес. Солнце и сегодня скрыто за облаками, отчего лес застревает в мрачных сумерках. Наталий бродит между высоких деревьев, на чьих кронах шуршат птицы и русалки, пока не кончаются людские тропы. К шуму ветра и зверья прибавляется ровный глухой стук. Наталий вскоре находит его источник: рослый муж рубит иссохшее старое дерево. У его ног — большая связка дров, руки от запястий до плеч покрыты вязью рун, пот стекает с глаз в чёрную бороду. — Далековато вы ушли за дровами, — подает голос Наталий, готовый к тому, что топор сейчас полетит в него. — На опушке немало старых деревьев. — Оставь опушку тем, кто не может так далеко уходить в лес, — муж вытирает лицо подолом рубахи и кивает на поясные ножи Наталия. — На охоту? — Пока сам не знаю, — Наталий подходит ближе. — Но ножи мне не для сегодняшнего дела. Я Наталий. — Давыд, — рукопожатие выходит крепким, с намёком на угрозу. — Это не вы с другом живете в проклятой избе у леса? — Мы, — спокойно кивает Наталий. — Не слыхали, что она проклята. Для нас в самый раз. — Беда настигла семью, жившую там. С ума все сошли. Наши поговаривают, что ныне там поживают убийца да колдун. Оба в тяжелых думах смотрят на топор. Страх местных становится ясен, да вот только как прознали они, что за Тиром покойник по пятам ходит? — Раз уж пришёл, дотащи дрова до избы, — Давыд, ничуть не беспокоясь чужим молчанием, перевязывает поленья и помогает Наталию закинуть их на спину. — Иди до опушки вдоль ручья, у первого колодца сверни к базару, там первая изба с глинастыми ставнями. Сложи в поленницу и согрей печь, я наскоро вернусь. Вижу я, дело твое много дум требует. Так Наталий и поступает. Изба с горячими ставнями одна стоит среди прочих, и за нехитрой работенкой проходит час. К моменту, как накрыт стол, а дрова ровными рядами уложены в поленницу, Давыд возвращается, умытый и довольный проделанной работой. Наталию и самому в радость скрасить день: посмотреть на чужой быт, увидеть знакомые руны на двери и лавках для сна, почти поймать за бороду домового. В избе Давыд живёт не один, что видно и по маленьким поршням у порога, пристроенным рядом с парой побольше, и по ухоженности убранства. — Жена в поле? — первым делом интересуется Наталий, сидя за дубовым столом. Давыд ставит перед ним кружку с ягодным отваром и с кряхтением — кому пыль в глаза пускает, Наталий видел своими глазами, как лихо тот рубил дерево, да и до седин ещё годков десять есть, — валится на табурет. — Рожать помогает, — Давыд делит с ним хлеб, щедро облитый медом. — Лизка моя лекарь, вся деревня ее молитвами живёт. Неужто за все время не знался ни с кем? — Без надобности было. Сами по себе живем. — Сейчас, значится, надобность появилась? Давыд смотрит с хитринкой, но без коварства, будто ждет, пока Наталий признаётся в том, что уже всем вокруг известно. Под его светлыми очами хочется поведать обо всем без утайки, но Наталий кусает себя язык: хозяин дома ему не отец, — хвала богам, — и требовать от него радушия больше даруемого неправильно. — Совет от здешних хочу получить, — Наталий цыкает, вспоминая утренние взгляды. — Да только не хочет со мной никто разговаривать. — И правильно делают. Порчу еще наведёшь, — ворчит Давыд. — Я-то ладно, меня Лизка выхаживать будет, и скота у меня нет, чтоб проклинать, а им кто поможет? Сам подумай, кто не забоится чужака с обезображенным лицом из проклятой хижины? Вышел, умник такой, в ведьмин день, ну ни дать ни взять колдун. — Ваша правда, — без обиды соглашается Наталий. Он и сам это знает, да вот что поделать со славой, летящей вперед него, когда он нос из избы не высовывает? — Тогда вы и расскажите: что за твари в тумане живут? — Кикиморы да Водяной, — Давыд поднимает брови. — Морок туманом балуется. Тебе на кой знать, малец? — Что ж я за колдун, если ведать обо все не буду? — Наталий смешливо улыбается, да леденеет взглядом: вот Андрей и попался. Давыд усмехается в бороду.— Морок, что бог болезней? — Он самый. Обманывает, хворь насылает, смуту в душу навевает, — Давыд проводит огрубевшими пальцами по рунам на плече, вырезанными в коже и покрытыми черной краской, словно само упоминание бога может накликать на него беду. — Хитрый он, Морок, посмеяться над людьми горазд. Мороз его брат-близнец, любят они друг другом представляться. — Значит, нет добра от него? — Добро в каждом есть, если зреть в корень. Морок над теми измывается, кто по неправильному пути идет, а болезнь насылает, чтоб просветление в разуме настало. — Что же я себя здоровым чувствую? — Наталию не по душе делиться правдой, но Давыд — его последний шанс узнать об Андрее перед праздником Купало. — И зла я не творил, не припоминаю... — Чернота, она и в голове бывает. Если думы мраком обложены, то Морок приходит. Чтоб ещё пуще голова забилась, пока выход не найдет. Знаешь как, темнее всего ночь в миг перед восходом солнца, — оба смотрят на небо за окном, обложенное тучами до самого моря. — Морок мне голову забил, это точно, — делится Наталий. Сон, в котором его ладонь, не касаясь, сжигает влагу с родного лица, кажется уже не сокровенным образом, а насмешкой свысока. Для Морока златовласый юноша уж слишком красен лицом, да только кто мешает Богу в чужом обличии даже в чужих снах ходить? Прощаются с Давыдом они приятельски, обещают встретиться на Купала и выручать по-соседски. К Итиру Наталий возвращается довольным, что опять ведёт к ворчанию друга. — Что, поразвлекал местных рожей? — Хватит серчать, что я из дома выхожу, — отмахивается Наталий и садится перед Тиром, занятым общипыванием душицы. — Узнал вот зато, что мы с тобой — убийца да колдун. Тир лицо не теряет, как думалось Наталию, только хмыкает с презрением. — Из тебя убийца, как из меня ворона. Да и не колдую ж я, так, помощи богов просить не боюсь. — Думаешь, меня душегубом считают? — Наталий смотрит в глаза мертвецу, содрогаясь от мысли, что однажды тот сможет ответить осмысленным взором. — По шрамам судят? — Да пойди разберись, что в головах этих творится. Почаще так гуляй, может, и сказку о нас сочинят. Жили-были, багряный да вороной, и умерли в ночь на Купало. Одного русалка сожрала, второго в костер кинули, конец. — Злой ты, — смеётся Наталий и выходит во двор, набрать воды из колодца. Под окном, там, где еще утром росла одна лишь молодая трава, распускаются маки. Итир всё вчера пообрывал, а этим хоть бы хны — растут себе без воды и солнца. Странно только, что Тир большого шума вокруг них не подымает. Травник же, другой бы с ума сошел, гадая, какое колдовство так может и откуда оно взялось. Наталию бы цветок папоротника в руки, а не о маках думать. Андрею их принести, что ли, как и думал в первую встречу? Будет у белого алый в волосах, а у него — седая прядь в огне. За едой — Итир засолил осетра и сварил репу — Наталий рассказывает о Давыде и жене его, Лизе, но умалчивает о Мороке. Не надобно Тиру знать, что Наталий наткнулся не на кровожадных русалок, а на самого Бога болезней и обмана. — Хорошие они люди, — одобрительно кивает Тир. — За сиротами присматривают, помогают, чем могут. Давыд меня не любит, правда. Не гонит, конечно, если коль чего мне надо от него, но волком смотрит — жуть. "Правильно смотрит", — Наталий думает о рунах на руках и в избе Давыда. Вполне могло статься, что убийцу в Тире он первым и почуял, а предупредить своих — благое дело. Рыбы у них теперь вдоволь, — в погребе теперь не продохнуть от аромата солений, — и повод пойти к озеру Наталий находит другой: собрать у воды лучистую траву, пока не взбесились на Купало русалки. Итиру он говорит, что пойдёт к Давыду, помогать прочищать колодец. Врать другу, боясь заглянуть в лицо и увидеть за плечом покойника, ему не любо, да что поделать, коль Итир равным себе его не видит? Срок жизни они равный отмерили, не старший друг ему, чтобы помыкать, как братом родным. Наталий останавливается посреди леса на полпути к озеру, озарённый, что не помнит, сколько в действительности лет Итиру и ему. А как давно он видел родные земли? Обряд посвящения в шаманы, которого так ждал отец и от которого бежал Наталий, состоялся бы в день его шестнадцатилетия. Верную смерть готовили ему, он знал: Наталь верил, что истина открывается лишь после смерти, а потому последним испытанием готовил сыну горение заживо. Не верил Наталий, что духи придут ему на помощь, что укроят от убийственного жара и спасут беззащитную плоть. Бежал от без оглядки и не останавливался до самого моря, каждый раз уходя живым в схватке с гончими отца. Сколько зим минуло с того дня? Три? Пять? Размылось плавание в его памяти, как один день без конца и начала. Собирая бледные слизкие травы и стоя по колено в воде, Наталий не сдерживает улыбки, когда к воде подползает туман. — Сегодня без рыбалки? — Андрей садится на песок, из-под тяжелых век наблюдая за тем, как Наталий наполняет поясной мешок травой. — Рыбы нам хватит на месяц, — с благодарностью улыбается Наталий и затягивает узелки на мешке. Андрей глядит расслабленно, пока он опускается на высокий камень рядышком, только приподнимает подбородок, не в силах распахнуть шире набухшие веки. — Тебе нравятся маки? — Цветы забвения, — тише отвечает Андрей. — Распускаются всего на два дня в году. Удивительная и мимолетная красота. — Не знаешь, отчего они цветут под моим окном каждое утро, сколько их ни срывай? Взор Андрея, и без всякого выражения тяжёлый, становится совсем гнетущим. Наталий с трудом не отводит очей, держась на природном упрямстве вытрясти из утопленника всю душу. Андрей сдаётся первым. — Цветы говорят устами дарящего, когда бессильны слова. Коль вырастают твои маки колдовским образом, значит, и дарит тебе их колдун. — Кто-то передает мне послание? — Или травник твой балуется, почем мне знать, — голос Андрея невинный, да вот скалится он недобро. Итир бы первым делом похвастался бы своим успехом, таская каждый час Наталия проверять, не распустились ли уже цветы. Кто же месяц кряду выращивает маки под их окном? Не горюет ли кто так по прошлым хозяинам избы? — С этим ты мне не больно помог, может, поможешь в другом, — вздыхает Наталий, наклоняя голову вперед и сутулясь, будто бы ненароком оказываясь ближе. Он немногим выше, да только насмешка Андрея не позволяет чувствовать себя хозяином положения. — Мне снился чудной сон. Я знал, кто передо мной, но не помнил его. Я не видел его ни в странствиях, ни в родном поселении, ни здесь. Как такое может быть? — Я не вижу снов, – Андрей отворачивает голову к озеру, где на ровной глади клубится туман. Их лица разделяет не больше локтя, и Наталий можно наблюдать бег капель с белых ресниц на щеки. — Почем мне знать? — Он был покрыт водой, как ты, — признаётся Наталий, упорно не отрывая взора. Чуйка, приведшая его к озеру, а после к Давыду, шепчет ему, что Андрей знает куда больше, чем говорит, и лжет чаще, чем дышит. — И иссыхал рядом со мной. Может, в своем озёрном царстве ты видел его? — Нет, — Андрей встречается с ним глазами. Опечаленный взгляд разнится с жесткой ухмылкой. — И я не знаю никого, кто не стал бы мокрее от твоих прикосновений. Наталий часто моргает, теряясь, да раззадоренный ехидством Андрея, протягивает к нему руку. Ладонь медленно проводит в воздухе дугу и, никем не остановленная, приземляется на мокрую скулу с едва слышным шлепком, как самая слабая в мире пощечина. Туман густеет в груди, мешая ровно дышать. Щека у Андрея холодная и упругая, совсем не похожая на кожу нежити. Не вовремя Наталий вспоминает, что, по всей видимости, касается Бога. — Ну как? — Андрей не движет и мускулом, низкий звук вылетает через едва шевельнувшиеся уста. — Мокро. — И мне. К щекам приливает жар, и Наталий спешно прижимает руки к коленям, ощущая, как намокает штанина и тянет болью ожог. Он поднимается с камня, тяжело сглатывая. — Мне пора. Темнеет. — К травнику своему спешишь? — В глазах Андрея мелькает и тонет презрение. — Завтра не бери ничего из его рук. Особенно обереги. — Он желает мне добра. — Не будь слепцом, — Андрей спиной вперёд бредет в озеро, медленно погружаясь в воду и туман. — Готовься. Ночь Купало пройдёт кроваво. Утопленник, Морок или юноша из сна — и ни одной личине Наталий не может доверять. Так почто ж сердце обливается кровью, стоит Андрею пропасть из виду, а тоска стискивает дух?