Охота на тигра

1907 год, Калькутта Пятидесятитрёхлетний Падме был готов поклясться, что этот английский ребёнок его точно однажды сведёт в могилу. И пускай ребёнку уже было двадцать лет, шалости с возрастом не уменьшались, а становились только значительнее, доводя омегу порой до белого каления. Друзья и родственники из родной деревни недалеко от Хайдарабада давно ему говорили бросать работу прислугой у британцев и задуматься о собственных детях и семье, однако как бы Падме не возмущался, как бы не сокрушался, что несносный офицерский сын сделает его седым раньше срока, он Тэхёна бесконечно обожал. Когда сыну полковника Кима было восемь, индиец снимал его с деревьев в саду, спустя пять лет ловил при попытке улизнуть из дома на базар, а сейчас следил, чтобы молодой господин исполнял все предписанные английским омегам нормы приличия. И пускай Тэхён всё равно продолжал лазить по деревьям, за ограду поместья однажды всё же улизнул, а книги по этикету так и остались не прочитаны, Падме прощал абсолютно всё и души не чаял в Тэхёне. Да и разве можно ругать сироту, чей папа скончался от родильной горячки? Даже сам полковник закрывал глаза на многие шалости сына, так какое право имел индиец, выполняющий в доме роль прислуги и няньки, что-то указывать молодому господину? Однако сейчас Падме был готов пересмотреть свои убеждения. — Это просто возмутительно! — сокрушался на весь дом Тэхён, стремительно спускаясь со второго этажа, где располагались спальни, и слуга едва мог за ним угнаться, придерживая подол ярко-синего сари. — Молодой господин, ну что же вы так гневаетесь, — как мог успокаивал Падме, в то время как у самого уже сбилось дыхание, а глаза едва поспевали проследить за фигурой юного омеги, который уже спустился на первый этаж и, стремительно преодолел огромную гостиную с выстланным цветастыми персидскими коврами полом. Тэхён скрылся за массивными белоснежными колоннами, разделявшими гостиную с главным коридором, и это явно не предвещало ничего хорошего. — Я не спущу им это с рук! — звучит совсем рядом с входной дверью, и слуга уже подумывает о том, чтобы в панике позвать на хинди садовника, дабы тот не выпускал младшего Кима с территории особняка. Подумать только, омега из приличной семьи, а собрался выбежать на улицу лишь в широких брюках и самой простой блузе. Ни шляпки, ни зонтика, ни накидки, ни даже перчаток! — Молодой господин! — Падме уже не пытается просить Тэхёна о чём-то конкретном, лишь надеется задержать и не позволить этому дикому, словно бенгальский тигр, омеге окончательно погубить свою репутацию. — Я даже слушать ничего не буду, Падме, — наконец индиец догоняет Кима, уже тянущегося к латунной ручке, и впрямь собравшись выбежать на улицу, прихватив с собой из дома лишь письмо. Злосчастный клочок бумаги точно был ниспослан, как сказал бы садовник Рашид из Пенджаба, Шайтаном. Оно было получено этим утром, и стоило Тэхёну вскрыть конверт, как его тут же охватил невиданный прежде гнев. Сын полковника всегда был эмоционален не в пример другим благородным омегам, однако сегодня с ним сотворилось нечто немыслимое. Падме оставалось только гадать, о чём говорилось в проклятом письме. — Но, молодой господин, нельзя же так выбегать в домашнем на улицу, хотите, чтобы завтра вся колониальная администрация в Калькутте судачила о вас? — Мне плевать, пускай говорят всё, что пожелают, — звучит крайне уверенно, и Падме прекрасно понимает, что всё это не напускное: Ким Тэхёну действительно было плевать, что о нём говорят в обществе. — А что скажет ваш отец? — слуга пытается привести последний аргумент, который мог бы хоть как-то вразумить взбешённого омегу. — Не успел он уехать два дня назад, а вы уже позорите его имя. Разве полковнику Киму придутся эти новости по душе, когда он вернётся с учений через месяц? — Думаю, новости, которые я получил сегодня, ударят по нему сильнее, — говорит Тэхён всё с той же злобой, но дверную ручку всё же отпускает и полностью разворачивается к собеседнику. — Прочти, думаю, ты сразу меня поймёшь. Падме берёт в руки протянутое письмо, внутренне ликуя, что тайна о его содержании наконец будет разгадана. Однако уже на второй строчке слуга меняется в лице, и лишь нежелание портить собственную карму, помогает ему держаться и не гневаться так же сильно, как британцу перед ним. Хотя повод для злобы определённо был. «Уважаемый полковник Ким, информирую Вас о том, что поданный ранее запрос о досрочной отставке был отклонён ввиду отсутствия причин, препятствующих Вашей дальнейшей службе. Империя нуждается в своих бравых солдатах, не разочаровывайте свою страну и своего короля. Командующий третьей дивизии армии Британской Индии, генерал Чон» — Я совершенно ничего не понимаю, у полковника ведь... — однако договорить Падме не даёт Тэхён, перебивая посреди слова: — У отца тяжёлое ранение, правая нога практически перестала сгибаться, а этот самодовольный генерал смеет заявлять, якобы нет причин, препятствующих дальнейшей службе. Поэтому я сейчас же должен попасть в здание командования третьей дивизии и либо смогу переубедить Чона, либо расцарапаю ему лицо! Тэхён звучал воистину устрашающе, и становилось очевидным, что он попадёт сегодня к командующему дивизией либо один и опозоренный, либо хотя бы в сопровождении. Именно это осознание заставляет Падме смириться и несколько обречённо произнести: — Умоляю, только наденьте накидку, шляпку и не забудьте перчатки. Не хватало только, чтобы вы сгорели на солнце и стали неотличимы от голодранцев, которые слоняются по улицам. — Падме, мне надо спешить, — Тэхён хочет было снова потянуться к дверной ручке, но индиец оказывается настойчивее и, сделав достаточно широкий шаг, оказывается у двери раньше, заслоняя её собой. — Вы пойдёте только со мной, воспитанные омеги не ходят без сопровождения. Если испортите репутацию здесь, слухи могут дойти и до Лондона, как потом полковник сумеет отыскать для вас мужа? — Хорошо, хорошо, я надену эту чёртову шляпку, только не причитай о замужестве, меня это раздражает, — на последних словах недовольно фыркнув, Тэхён всё же уходит наверх в поисках одной из своих широкополых шляп для прогулок. — И не забудьте про перчатки! — кричит ему вслед Падме.

***

— Я выгляжу до ужаса нелепо, неужели нельзя было обойтись без этих формальностей? — вопрошает Тэхён, явно порываясь снять с себя, по его собственному мнению, ужасно несуразную широкополую соломенную шляпку, обильно украшенную тканевыми нежно-розовыми цветами и несколькими страусиными перьями. — Ни в коем случае! — тут же возмущается Падме, стоит ему только подумать о том, чтобы воспитанный юный джентльмен оказался на людях без головного убора. — Я не позволю вам появиться в неподобающем виде перед начальством вашего отца. Однако даже несмотря на слова слуги, Тэхён всё равно чувствовал себя крайне неуютно. В здании командования по широким коридорам, отделанным дубовыми панелями с редкой резьбой, тут и там спешно проходили офицеры в сдержанной тёмно-зелёной форме, иногда приходили чьи-то индийские слуги в белых хлопковых одеяниях и с тюрбанами на головах, но ни одного омеги вокруг не было. Младший Ким в своей безразмерной шляпке, в светло-салатовой лёгкой накидке, в шёлковых перчатках и с кружевным белоснежным зонтиком в руке выглядел как бабочка, случайно севшая на муравейник. Зрелище до ужаса смехотворное, как про себя проговаривал Тэхён. И как его будут воспринимать всерьёз, если он в окружении статных альф-военных выглядел как нежно-пастельное пятно, даже не как человек. Однако Падме стоял на своём и не позволял даже снять лёгкую накидку, доходящую до пола, которую с правой стороны венчала пышная тканевая брошь в виде розоватого пиона. — Но с генералом я всё равно пойду говорить один, — хоть в чём-то пытался настаивать на своём молодой господин. — Он точно надо мной посмеётся, если я приду под ручку с нянькой. — Но ведь это крайне неприлично, если незамужний омега останется наедине с альфой, — с потаённым ужасом произносит индиец, крайне внимательно относящийся ко всем английским нормам и правилам приличия. — Я буду в его кабинете на приёме, не вижу ничего неприличного, — как ни в чём не бывало произносит Тэхён, похоже, действительно не видя в одиночном посещении генерала ничего зазорного. — Совершенно исключено! — взгляд у Падме был грозным словно у воинственных сипаев, чьё восстание более тридцати лет назад с огромным трудом удалось подавить, и младший Ким явственно осознаёт, насколько бессмысленно возражать тому. — Ладно, с тобой бесполезно спорить. Оставшись довольным самим собой, Падме, поправив ткань сари, накинутую на голову, спешно следует за молодым господином вверх по лестнице на второй этаж, где и располагались кабинеты командования. Тэхён идёт впереди с гордо поднятой головой, идеально прямой осанкой и производит впечатление невероятно уверенного в себе, но индийца было не обмануть, слишком хорошо он этого омегу знал. Как Ким периодически поправляет свою накидку, как часто дотрагивается до края шляпки и как перекладывает зонтик из руки в руку — во всём этом сквозила нервозность. Удивительно, как он вообще решился идти напрямую к командующему дивизии и жаловаться, впрочем, Тэхён столь часто действовал на эмоциях, что наверняка и в этот раз вначале вспылил, вышел из дома и лишь потом задумался о том, что делает. Однако отступить и струсить для него было бы сродни позору, поэтому, даже когда Падме вскользь предложил вернуться домой и дождаться возвращения полковника, Тэхён с жаром эту мысль отверг. Оставалось лишь уповать, что он своими действиями не пустит крупные трещины по репутации старшего Кима. Наконец двое омег доходят до конца длинного коридора, где за крепкой дверью из тёмного дерева располагалась приёмная генерала Чона. Тэхён даже не удосуживается постучать, сразу распахивает дверь и оказывается в относительно простом помещении, представляющим нечто среднее между кабинетом и гостиной. Через большие французские окна проникали ласковые солнечные лучи, а между окнами стояли удобные диванчики с молочного цвета обивкой, предназначенные явно для посетителей. По левую сторону же можно было увидеть относительно небольшой письменный стол, за которым сидел совсем молодой белокурый офицер, судя по его лишённой загара коже, прибывший в Калькутту недавно. Не трудно догадаться, что это помощник генерала. — Вам нужно что-то подсказать? — альфа поднимается со своего места, поправляя края кителя, и смотрит на вошедших с крайним недоумением. Не каждый день в приёмную генерала врывались двое омег. — Генерал Чон на месте? — коротко интересуется Тэхён, не желая тратить время на излишние любезности. — На месте, но... — впрочем, то, что собирался добавить офицер, Кима уже не слишком волновало, он широким шагом преодолевает приёмную, направляясь к ещё одной двери, расположенной прямо напротив первой. Так же не стучась, омега распахивает её, и его взору предстаёт весьма просторный кабинет, по размеру сопоставимый с двумя приёмными. На стене напротив двери висела большая и весьма подробная карта Британской Индии, а перед ней в виде буквы «Т» выставлены два стола: один длинный и вытянутый с десятком стульев по бокам, за которым наверняка располагались офицеры во время обсуждений, а второй дубовый меньше, рассчитанный лишь на одного человека, однако всё равно достаточной массивный, с покрытием из зелёного бархата сверху. Именно за вторым столом и расположился генерал Чон, и едва ли Тэхён может сдержать удивления, когда видит его. Форма идеально сидит на подтянутом сильном теле, тонкие черты лица аристократичны и будто созданы для резца скульптора, а когда альфа поднимает на Кима свои глаза, цвета терпкого кофе, Тэхён и вовсе на мгновение теряется под давлением этого цепляющего взгляда. От генерала исходила стать и уверенность в себе, но одна черта всё же не может не обратить на себя особое внимание — его возраст. Едва ли Чону было больше тридцати пяти или и вовсе тридцати, и в столь молодом возрасте он уже генерал и командующий целой дивизии. Наверняка протеже влиятельных родителей, и это обстоятельство заставляет мгновенно испариться весь тот приятный флёр, на мгновение опьянивший Тэхёна. Этот выскочка, который наверняка даже ни в одном сражении не участвовал, посмел отказать полковнику Киму в отставке — офицеру, прошедшему не одну тяжёлую битву! От подобных мыслей кровь в жилах омеги вновь закипает. — Кто вы? — спрашивает генерал, пристально осматривая фигуру омеги, и даже отложив бумаги, которые мгновением ранее читал. — Генерал Чон, я пытался сказать этому господину, что вы никого не принимаете, но не успел, — не успевает Тэхён даже отойти от порога, как в кабинет спешно заходит подчинённый генерала, начиная оправдываться, а после поворачивается к омеге: — Прошу вас, немедленно покиньте кабинет генерала, у него много дел. — Подожди, Эндрю, пусть джентльмен объяснит, что ему нужно, — тембр альфы ласкает слух своей бархатностью, движения мягки и изящны, но всё же Ким не позволяет себе забываться. — Я сын полковника Кима, которому вы отказали в досрочном уходе в отставку, — Тэхён старается выглядеть и звучать уверенно, однако рукоятку зонтика всё равно нервно сжимает двумя руками, испытывая странное волнение перед офицером. — Это решение обжалованию не подлежит, можете уходить, — произносит альфа чётко и резко, а после и вовсе вновь берёт в руки бумаги и погружается в чтение, больше не смотря на посетителя. Эндрю вновь настаивает, чтобы омега немедленно покинул кабинет командующего, и даже Падме за спиной начинает тихо приговаривать, что им следует уйти, однако ничто не может заставить Тэхёна сдвинуться с места. Этот напыщенный молодой индюк даже не хочет его выслушать! Наверняка он даже не вникал в досье полковника Кима и ничего не знает о его тяжёлом ранении. Конечно, ему же наверняка куда интереснее на приёмах флиртовать с омегами или бесконечно пить с другими офицерами бренди, но никак не заботиться о подчинённых. Падме всегда говорил, что чересчур длинный язык Тэхёна его когда-нибудь погубит, однако промолчать Ким просто не может: — Будь я альфой, непременно вызвал бы вас на дуэль, хотя, боюсь, вы бы не согласились. На дуэли защищают собственную честь, а у вас нет чести, генерал Чон, иначе вы бы проявили милосердие к преданному солдату империи, испытывающему мучения после тяжёлого ранения. Лишь сказав это, Тэхён разворачивается и покидает приёмную генерала, чувствуя, как злость внутри всё равно продолжает клокотать.

***

Падме настаивал, чтобы Тэхён отбросил переживания, ведь едва ли решения командующего третьей дивизией были ему подвластны, но у молодого господина никак не получалось. В голове, будто мошкара из местных джунглей, то и дело с раздражающим жужжанием проносились мысли о единственной встрече с генералом Чоном, о его холодности и безразличии, и тут же в памяти всплывал отец с его извечной жизнерадостностью и всяческими попытками никак не демонстрировать, какую боль он испытывает при каждом шаге. Полковник хотел, чтобы сын видел в нём отважного рыцаря, который защитит от любых драконов, опору, на которую омега всегда может положиться, стену, за которой способен спрятаться. Вот только Тэхён не был глуп или же слеп. Он видел, как отцу тяжело, как он не справляется со служебными задачами, и как уже его сослуживцы начали настаивать на том, чтобы старина Ким подавал в отставку. Отец был храбрым воином, готовым защищать сына от всех невзгод, но кто защитит самого полковника? Съедаемый этими мыслями, Тэхён всю ночь ворочался в постели, и лишь когда улицы Калькутты начал озарять приближающийся рассвет, сумел ненадолго уснуть. Впрочем, безмятежный сон продлился недолго. Не успело жаркое индийское солнце войти в зенит, а земля раскалиться, как в спальню омеги заходит Падме, начиная настойчиво будить. Когда уговоры не помогают индиец развешивает тяжёлые плотные шторы, пропуская в просторную спальню настойчивые яркие лучи. Тэхён недовольно жмуриться, но всё же просыпается. — Зачем меня будить? — немного севшим после сна голосом спрашивает омега, а после коротко зевает. — Я никуда не приглашён, мог бы дать мне поспать. — К вам с визитом, и не думаю, что этот гость согласен ждать, пока вы выспитесь, тем более что все вокруг давно совершают утренние променады, — Падме перевязывает шторы не слишком длинным плетённым жёлтым шнурком, а после идёт в сторону гардеробной, явно желая достать один из домашних нарядов молодого господина. — И кто же это? — однако сам молодой господин должного интереса к незваному гостю не проявляет, даже не удосуживается поднять голову с мягкой подушки, набитой гусиным пером. — Генерал Чон. Стоит Тэхёну услышать это имя, вся сонливость пропадает в тот же миг, а на смену ей приходит шок. И что только этому выскочке могло от него понадобиться? Настолько вчера оскорбился, что пришёл требовать извинения? Если так, то Ким и не подумает просить прощения, может он и был резок, но слова его были достаточно правдивы, чтобы не иметь нужды за них извиняться. — И что ему нужно? — на этот раз равнодушие в голосе приходится изобразить. — Если он пришёл требовать извинения, передай, что я не спущусь. — Думаю, когда альфа приходит с цветами, он намерен требовать многое, но точно не извинений. Сказать, что Тэхён был изумлён, значило не сказать ничего. Омега был настолько сражён словами Падме, что сам не замечает, как встаёт с кровати, берёт со спинки рядом стоящего кресла яркий турецкий халат с причудливым жёлто-красным восточным узором. Струящийся атлас мягко ласкает кожу, а заодно спасает от удушающей индийской жары, а потому омега предпочитал большую часть времени дома проводить именно в нём. На ногах тут же оказываются мягкие домашние туфли без задников и с загнутым носком, словно украденные у какого-нибудь османского наложника. Тэхён уже собирается спуститься так вниз, как его окликает Падме: — Господин, вы же не выйдете в таком виде к генералу? На вас только ночная рубашка и домашний халат, это ведь вопиющая непристойность! — в какой-то момент Киму даже начинает казаться, что слуга от шока вот-вот начнёт заикаться, впрочем, даже это не заставило бы Тэхёна более критично задуматься о своём внешнем виде. — Не вижу ничего непристойного, всё прикрыто, к тому же генерал не предупредил о своём визите заранее, так что я не обязан ради него наряжаться. Падме хотел ещё что-то добавить, но Тэхён уже покидает спальню, торопясь на первый этаж, подгоняемый любопытством, зачем же командующий дивизии к нему пришёл. В гостиной среди цветастых ковров, ярких шёлковых обивок диванов и диковинных пышно растущих пальм в кадках генерал Чон всё равно был самым выделяющимся пятном. В своей идеально пошитой форме из тёмно-зелёного сукна, с армейской выправкой и букетом белых роз в руках он казался принцем, пришедшим из сказки. Омега невольно замирает, однако быстро берёт себя в руки. Этот человек ужасно несправедливо поступил с его отцом, а теперь является и строит из себя настоящего благородного джентльмена. Тэхёна такими дешёвыми трюками было не провести. — Вам что-то нужно, генерал Чон? — Ким подходит поближе к альфе на несколько шагов, но всё же определённую дистанцию держит, как держит и холодно-отрешённое выражение лица. Не хватало ещё, чтобы напыщенный индюк догадался, как Тэхёна взволновал его неожиданный визит. — Признаюсь честно, когда вы вломились ко мне в кабинет и заявили, что у меня нет чести, я был одновременно приятно поражён и оскорблён до глубины души, — впрочем, оскорблённым генерал совершенно не выглядел, а его мягкий тембр в это мгновение словно намеревался Тэхёна убаюкать. — Прежде мне не встречались омеги, которые могли бы решиться на подобную дерзость, однако вместо того, чтобы спорить с вами, пытаться доказать, что честь у меня всё же есть, я решил ещё раз разобраться в ситуации. Похоже, в канцелярии затерялись документы, свидетельствующие о тяжёлом ранении вашего отца. Виновным уже был сделан выговор, а моё решение пересмотрено, — в это мгновение альфа тянется к внутреннему карману кителя, а после достаёт оттуда конверт, который тут же протягивает собеседнику: — Вот документ, подтверждающий перевод полковника Кима на половинное жалование, а это, — теперь в сторону Тэхёна протягивают уже не документы, а дивно пахнущий розовый букет, — знак моего восхищения перед вашим упорством и стремлением добиваться своего. Ким берёт в руки все протянутые дары, не сразу находя, что можно было бы ответить. Генерал определённо имел талант ошарашивать людей. Вначале своим жестоким отказом, после неожиданным визитом, и теперь лестными словами, которые, как Тэхён думал, он может рассчитывать услышать только в своих мечтательных снах. — Благодарю, — единственное, что приходит на ум изумлённому омеге, однако генерал явно ожидал нечто большее. — Скоро должен быть ланч, — словно случайно вспоминает Чон, но омега быстро догадывается, к чему офицер клонит. — Даже не рассчитывайте на приглашение, вы заставили меня так занервничать, когда прислали отцу отказ, поэтому не хочу допускать, чтобы самый вкусный чатни во всей Калькутте, который делает наш повар, оказался у вас в тарелке. — Вы всё ещё злитесь? — говорит генерал с мягкой снисходительной улыбкой, с какой обычно обращались к непослушным детям. — Мне нужно время, чтобы отойти от пережитого, до сих пор не верится, что ещё вчера вы настойчиво меня прогнали, а сегодня уже пересмотрели своё мнение. — У меня был весомый повод изменить своё мнение. — И какой же? — Как-нибудь потом вам расскажу. — Вы рассчитываете на дальнейшее общение? — невольно Тэхён ухмыляется. Этот генерал оказался ещё более упёртым индюком, чем омега думал ранее. — Несомненно, но для этого, думаю, нам следует получше представиться друг другу. Должность мою вы прекрасно знаете, а вот имя едва ли. — И как же зовут генерала? — Чон Хосок, барон Тиндейл, — альфа явно ожидал, что Тэхён в знак приветствия протянет ему свою ладонь для поцелуя, но Ким посчитал, что будет слишком много чести для этого аристократа, которого явно продвинули по службе влиятельные родственники, иначе омега до сих пор не мог понять, как в его возрасте можно было стать командующим дивизией. — Ким Тэхён, полагаю, на этом мы достаточно познакомились. — Что ж, в таком случае не буду вам больше докучать, Тэхён, и поблагодарю за приятное знакомство. Омега в ответ коротко прощается, и после Хосок уходит, оставляя за собой больше тайн, нежели ответов. И почему только он столь резко и неожиданно захотел сблизиться?

***

Дни в удушающе жаркой Калькутте были похожи как две капли воды, и едва ли Тэхён мог отыскать в них хоть что-то увлекательное. Многие заявляли, что от скуки прекрасно спасало общество, вот только Ким уж лучше предпочёл бы остаться дома. В собственных стенах его хотя бы не обременяла целая вереница чопорных правил и условностей, которые окутывали всех участников бесконечных приёмов, чаепитий, званых обедов и редких балов. Поговаривали, что в метрополии нравы уже не столь суровы, однако жители колонии настолько были озабочены сохранением своей английскости, что порой Тэхён мечтал уснуть и проснуться индийцем. Лишь бы больше не участвовать в этом показном церемониале сдержанности, надменной галантности и условностей. Вот и сейчас, сидя в небольшой беседке в одном из городских парков, где местная администрация любила коротать засушливые дни в тени деревьев, Тэхён не знает, куда себя деть. С ним за одним столом ещё несколько омег примерно его возраста, сыновья чиновников и офицеров, у них должно быть предостаточно общих тем, но едва ли сыну полковника интересно слушать о Библии, рукоделии и предстоящих замужествах. Лишь внешний вид придаёт Тэхёну хоть какую-то общность с этой группой: все в широкополых шляпках, украшенных большими тканевыми цветами, на всех светлые хлопковые блузы с широкими рукавами и такие же свободные тёмно-коричневые брюки. Вот только несмотря на внешнее сходство, поддержать беседу Киму едва удаётся. Приходится лишь кивать, делая вид, что слушает, и прятаться за чашкой чая с козьим молоком. Оставалось уповать, что остальные собравшиеся на чаепитии вскоре тоже устанут от беседы и предпочтут разойтись по домам. — Вы ни за что не поверите, кто недавно посещал отца с визитом, я и сам бы не поверил, если бы не видел всё собственными глазами, — щебечет один из омег, чей отец служил в одной дивизии с полковником Кимом, и все за столом, за исключением Тэхёна, тут же возбуждаются, прося скорее сказать, что же это был за визитёр. — Генерал Чон. Стоит Киму услышать заветное имя, как он тут же выбирается из собственных мыслей и полностью обращается в слух. Как бы он ни старался убеждать себя, что странный генерал вызывает у него раздражение, да и только, даже про себя Тэхён признавал, насколько глупо цепляться за первые эмоции и обиды. Хосок признал свою ошибку, извинился, да, поначалу был упёрт, но разве в военные идут люди без подобного качества? Обижаться на него не имело более смысла, а вот что действительно не давало омеге покоя — что побудило командующего дивизией отложить все свои дела и пойти разбираться в архив? Это Тэхёна волновало и заставляло постоянно возвращаться мыслями к генералу, а там было не далеко и до воспоминаний о его безупречной выправке, мягком тембре и завораживающем взгляде. — Слышал, он весьма харизматичен и умеет себя подать, — добавляет один из омег, а Тэхён не может про себя не согласиться. Что-что, а подать себя генерал определённо умел. — Совершенно точно, я когда вошёл в гостиную, чтобы поприветствовать гостя, думал, лишусь чувств, — а вот чувств Ким едва ли собирался лишаться, впрочем, он и не был столь впечатлителен, как его собеседники. — Генерал хорош собой, родовит, да ещё и герой войны с бурами. — Герой войны? — здесь Тэхён уже не может молчать и вступает в разговор. Он был всё это время убеждён, что Хосока наверняка продвинули по службе родственники. — Да, он несколько раз выводил свой полк из окружения, а после разбивал противника, имевшего численный перевес. За заслуги в Африке его и перевели в Индию и доверили командование третьей дивизией. Отец говорит, что через несколько лет генерал Чон вполне сможет претендовать на место в министерстве. Впрочем, я бы не хотел, чтобы в метрополию уезжал такой лакомый кусочек. Вспомни солнце — вот и взрыв сверхновой прямо по курсу. Иначе Тэхён не может объяснить, почему именно в этот момент на одной из парковых дорожек становится отчётливо видна фигура генерала. Фигура, стремительно приближающаяся к беседке. Замечают это и остальные омеги, и тут зачинщик разговора спешно добавляет: — Похоже, я его впечатлил, только не показывайте, что мы его только что обсуждали. Все коротко кокетливо смеются после этих слов, однако, как и велели, принимают самые непринуждённые выражения лиц, когда альфа наконец подходит. Только Тэхён остаётся равнодушен к неожиданному появлению Чон Хосока. Возможно, ему действительно понравился тот офицерский сыночек, и знакомый Кима не очередной мечтательный фантазёр. — Господа, надеюсь, не потревожил, — заходит офицер в беседку и тут же начинает сражать всех своей галантностью и ненавязчивой аристократической улыбкой. — Ну что вы, генерал Чон, мы всё равно хотели скоро расходиться, — говорит главный поклонник генерала, а Тэхён в этих словах слышит отчётливое «Если вы пригласите меня на прогулку, мои друзья не обидятся, да и я сам не найду повода отказаться». — В таком случае, надеюсь, вы не станете возражать, если я вероломно украду у вас мистера Кима. Подобного ответа не ожидал никто, и даже самые сдержанные омеги в это мгновение не могут скрыть изумление на лицах. Больше всех же поражается Тэхён. Он был убеждён, что генерал всё же не станет предпринимать шагов для дальнейшего сближения, однако, похоже, Чон Хосок был натурой весьма и весьма настойчивой. Это даже по-своему восхищало. — Думаю, никто не будет против, если я уйду чуть раньше, — правила приличия требовали от Тэхёна смутиться и не соглашаться сразу, вот только любопытство в этом омеге всегда одерживало верх над суровыми английскими нормами морали. — Если и возникнут обиды, джентльмены, обещаю все их вам непременно возместить на ближайшем балу, — ласковые слова и обворожительная улыбка не оставляют никого за столом равнодушным, а Ким про себя отмечает, что альфа, ко всему прочему, ещё оказывается омежьим угодником. Тэхён выходит из-за стола, не забыв забрать свой зонтик, и вскоре они с генералом покидают беседку. Хосок порывается предложить омеге свою руку, но Ким своим равнодушным взглядом быстро даёт понять, что под руку идти с генералом не намерен. Вначале они выхаживают по парковым дорожкам в неловком молчании, однако через некоторое время альфа всё же начинает разговор: — А где же ваш слуга? — зачем-то решает спросить офицер. — Падме недалеко от выхода вместе с другими индийцами. Джентльмены не слишком любят, когда слуги присутствуют при чаепитии. — Вы считаете так же? — Едва ли, как по мне, Падме ничем не хуже, а во многих аспектах даже лучше какой-нибудь английской горничной из условного Шеффилда. — Похоже, местное общество вам не слишком близко по духу. — С чего вы взяли? — с искренним возмущением вопрошает Тэхён. Пускай это было правдой, но правдой, которую едва ли можно было бы кому-то доверить без опасности стать изгоем. — В ваших словах, в ваших поступках отчётливо видно, что вы отличаетесь от других. Сегодня же я в этом окончательно убедился. Я наблюдал некоторое время со стороны за вашей компанией, прежде чем подойти, и едва ли на вашем лице можно было заметить хотя бы толику интереса к беседе. — И что теперь? — звучит с нескрываемым вызовом. — Сообщите всем о том, что я не горю желанием обсуждать миссионеров, стежки и последние сплетни? Альфу подобное не красит, мистер Чон. — И не подумаю делиться этой тайной. Ведь тогда есть риск, что многие захотят вас в собеседники, а конкуренцию я не слишком люблю. Но откуда такое пренебрежение к миссионерам? Не верите в бремя белого человека? — Хосок говорит об этом с заметной усмешкой, и у Тэхёна закрадываются подозрения, что и сам генерал не слишком благоговел перед идеей нести христианство и европейскую цивилизацию в дремучие племена. — Неси это гордое бремя — родных сыновей пошли на службу тебе подвластным народам на край земли. На каторгу ради угрюмых мятущихся дикарей, наполовину бесов, наполовину людей. Полагаю, звучит излишне самовлюблённо, но наши миссионеры любят эту самовлюблённость. В местах, откуда Падме родом, культуры порой можно найти больше, чем в нашей белой глубинке. — В таком случае, если не миссионерство, то что вам ближе? — Полагаю, мне ближе деятельность исследователей, как мистер Кингсли, — большая часть благородного общества Калькутты могла бы посчитать эту мысль крамольной, но Тэхёну в собственной откровенности уже нечего было терять. — Многие относят его больше к авантюристам, нежели к исследователям. — Пускай считают, что хотят, как по мне, сплавляться по африканским рекам и отбиваться зонтиком от крокодилов куда занимательнее, нежели соревноваться в красноречии за чаепитием. Миссионеры не любят мистера Кингсли, но разве он в чём-то не прав? Думаю, его слова о том, что белым джентльменам стоит поучиться любви и почтительности к собственным папам у вождя племени каннибалов, который однажды Кингсли повстречался, вполне справедливы. — Тэхён, вы только что весьма жестоко рассказали мне, чем закончится глава про вождя каннибалов и его больного папу, которого мистер Кингсли лечил, — Хосок протягивает собеседнику книгу, которую всё это время нёс за спиной, а потому омега её не замечал, и в это мгновение Тэхён впервые испытывает самые яркие эмоции за весь этот день. На обложке красовалось имя мистера Кингсли и название «Путешествия в Западную Африку». Книга, которую Тэхён несколько лет назад запоем прочитал, а после не раз к ней возвращался, желая вновь окунуться в рассказы об удивительных странствиях и приключениях такого же, как он, омеги, решившегося бросить вызов не только чопорным устоям и формальным запретам, но и самой имперской политике в колониях. Невероятной смелости человек и невероятного таланта писатель, чьи труды многие предпочитали отвергать. Неужели внутри генерала тоже жил страстный бунтарь, с упоением читающий о контактах с, на первый взгляд, дикими, но на деле невероятно добродушными и гостеприимными племенами. — Вы это нарочно, — до сих пор не может поверить своим глазам Тэхён, и даже берёт книгу альфы в руки, дабы удостовериться, что она действительно настоящая. — Как я мог это сделать нарочно, если не знал, что вы тоже читаете мистера Кингсли. — А какая история вам понравилась больше всего? — в глазах Кима блестел живой интерес и ни о какой былой неприязни к генералу больше не могло идти и речи. Впервые за все годы, проведённые в Калькутте, Тэхён, кажется, нашёл достойного собеседника. — Я остался под большим впечатлением от рассказа, как мистер Кингсли однажды проснулся посреди ночи от визгов леопарда, которые не давали ему спать. Он пошёл в джунгли и обнаружил, что леопард угодил в капкан. Мистер Кингсли освободил бедное животное, однако в благодарность хищник начал его обнюхивать, явно намереваясь напасть. Но отважный джентльмен крикнул ему: «Пошёл вон, дурак!». Поверженное животное тут же ушло. — Я тоже был в восторге, пока читал! — говоря о любимой книге, Тэхён не мог сдержать ни лучезарной улыбки, ни эмоциональных жестов. — Весь испереживался, пока наконец не прочитал, что леопард ушёл. Хотел бы и я однажды увидеть диких животных. — Отец ни разу не брал вас в джунгли? — искренне удивляется Хосок. — Нет, он постоянно занят на службе, а когда возвращается, хочет отдохнуть дома. Да и с его ранением ему не до похода в джунгли, а лишь в сопровождении слуг он меня отпускать боится. — А что если вас сопровождать буду я? — неожиданно предлагает генерал, и Тэхён даже останавливается на мгновение, ибо на ходу было трудно подобные вещи обдумывать. — Вы... — поверить сразу в услышанное было отнюдь не просто. — Я хочу позвать вас на прогулку в джунгли, думаю, это окончательно загладит мою виду перед вами, Тэхён. — Это будет прогулка, не охота? — зная вкусы абсолютного большинства альф, Ким считает важным переспросить. — Потому что знайте, что охоту, в особенности на слонов, я презираю. — Никакой охоты, могу вас в этом заверить. Одежду я вам тоже пришлю, ваша шляпка, безусловно, очень изысканная, но для джунглей не лучший вариант. — Я ведь ещё не согласился, — и пускай Тэхён был готов в любое мгновение сказать «да», подкармливать самодовольство генерала он не собирался. — Ваш горящий взгляд говорит за вас.

***

Тэхён не знает точно, о чём он думал в тот момент, когда окончательно принял решение согласиться на предложение генерала, а после облачился в присланный им охотничий костюм под негодование Падме. Ким и сам негодовал, что так просто сдался, однако он каждый раз успокаивал себя мыслями, что предложение было слишком заманчивым. Побывать в джунглях, посмотреть на диких зверей, не причиняя им вреда, да ещё и с человеком, любящим те же книги, что и сам омега — всё звучало слишком безупречно, чтобы отказаться. Подталкиваемый именно этими мыслями, в назначенный день Тэхён вместо привычных атласных струящихся брюк и блузы с множеством рюшей, облачается в простую хлопковую рубаху цвета хаки, такого же цвета и материала охотничьи штаны, сшитые на манер солдатских, а на голову надевает пробковый шлем с обёрнутым вокруг тульи сетчатой тканью, предназначенной для защиты от насекомых. Одежда была немного велика, однако отцовский кожаный пояс запросто спасает положение. На ногах же оказываются армейские ботинки, и прежде чем их обуть, ступни приходится обернуть несколькими слоями марли, дабы обувь, которая явно была омеге велика на несколько размеров, не натирала. Когда Тэхён смотрит на себя в зеркало, не может про себя не отметить до чего же ему к лицу это охотничье облачение. Да и чувствовал он себя в нём куда органичнее, чем во всевозможных нарядах для прогулок, чаепитий, званых обедов и балов. Падме не мог перестать причитать, что если молодого господина кто-то увидит в таком виде, то перешёптываний по всей Калькутте не избежать, вот только Кима эти увещевания только веселили. Как же глупо будут смотреться все сплетники, которые из дикого и природного видели только омегу в охотничьем костюме и бедных измученных слонов, вынужденных целыми днями катать на себе избалованных английских вельмож, жаждущих экзотических развлечений. Когда со сборами покончено, Тэхён покидает особняк, напоследок всё же давая Падме обещание быть осторожным, без которого индиец наотрез отказывался омегу куда-либо отпускать. Выйдя за ворота, омега, привыкший больше к экипажам, к собственному удивлению видит новенький, отражающий солнечные блики своим безупречным серебристым покрытием Rolls-Royce «Silver Ghost» с откидной крышей. Автомобиль, выпущенный буквально в этом году, на фотографии которого Тэхён просто не мог не засматриваться в газетах. И перед этим великолепием стоит генерал Чон собственной персоной. Предстань он перед Кимом так в их первую встречу, у омеги не возникло бы никаких предубеждений по отношению к этому принцу на серебряном «призрачном» коне с шестицилиндровым двигателем. — Хотите произвести неизгладимое впечатление на всех омег Калькутты? — с дерзкой улыбкой спрашивает Тэхён, подходя ближе к автомобилю, у которого ему весьма любезно открывают переднюю дверь с пассажирской стороны. — Просто люблю добираться с ветерком, — когда омега садится, Хосок закрывает за ним дверь, а после занимает своё место у руля. — Не волнуетесь, что нас заметят наедине в автомобиле, и мы угодим в скандал? — впрочем, вопреки собственным словам, Тэхён из машины выходить даже и не думает, более того, не торопится он пересесть и на заднее сидение, где его было бы сложнее заметить зевакам. — Как будто кому-то из нас есть до этого дело. И действительно, едва ли Тэхёна хоть сколько-нибудь волновали пересуды местного общества. Похоже, генерал Чон был слеплен из того же теста. Хосок заводит мотор, и в это мгновение омега начинает реже дышать, кажется, будто даже пульс замедляется, а всё тело полностью концентрируется на чувстве. На окрыляющем чувстве, когда автомобиль с характерным рёвом трогается с места и альфа, вжимая педаль газа, стремительно разгоняется. Тэхён ради этого опьяняющего момента был бы готов сесть в автомобиль к Чону, даже будь он самым отъявленным негодяем во всей Британской Индии. Они проносятся мимо красочных базаров Калькутты, огибают обширную строительную площадку, где началось возведение огромного мемориала в честь умершего короля, и наконец оказываются на главной дороге, ведущей к выезду из города. Тэхён неотрывно смотрит на остающиеся позади виллы английских чиновников, на хилые лачуги местных жителей, роскошные храмы и обилие пышно цветущих пальм и иной растительности, наполняющей весь город, вместе с примесью продаваемых повсюду специй, пряным ароматом. Очень скоро черта города оказывается позади, и Хосок с Тэхёном оказываются в царстве настоящей, нетронутой колонистами Индии. По обе стороны от дороги были раскинуты небольшие деревушки, где пасся скот, альфы возделывали поля, а омеги присматривали за детьми. Здесь уже не было таких ярких акцентов: краска на деревенских лачугах, если когда-то и была, давно облупилась, сари местных омег выцвели от времени, а на смену розовым садам и паркам Калькутты пришли бескрайние блёклые поля. Но даже так эти виды Кима завораживали. Больше его завораживала лишь кромка тропического леса, которая постепенно становилась видна вдали. — И откуда только в уважаемом генерале столько бунтарства? — когда первые яркие эмоции от поездки немного спадают, у Тэхёна возникает закономерный вопрос. — Позвать омегу на прогулку в джунгли, нарядить его в альфу, да ещё и не задумываться об ущербе для репутации. Меня это, несомненно, восхищает, но не могу не отметить, что подобное людям вашего круга не свойственно. — После того, как побывал на настоящей войне, появилась тяга к жизни во всех её проявлениях. Слишком много ужасного произошло в Африке, чтобы не пытаться теперь эти воспоминания заменить другими. — Полагаю, об этом лучше не расспрашивать? — Совершенно верно, — альфа старается казаться спокойным, однако его напряжённый взгляд без лишних пояснений даёт понять, что тема действительно болезненная. Тэхён, если сказали, что лучше в душу не лезть, этого делать не будет, но взгляд отвести от генерала едва ли удаётся. И как только он мог вначале считать Хосока напыщенным индюком, которого продвинули по службе богатенькие родственники? Совершенно недопустимое мнение, за которое омеге теперь было стыдно, хотя ранее Ким ни одного своего суждения не стыдился. Впрочем, все когда-то ошибаются. Проходит ещё не меньше получаса, прежде чем Хосок выруливает с грунтованной дороги в сторону небольшой поляны, расположенной прямиком перед густыми зарослями джунглей. Тэхён вначале думает, что место это совсем глухое, однако достаточно быстро в глаза бросаются разбросанные тут и там кострища, а также следы колёс тяжёлых фургонов, на каких обычно и выезжали на охоту или некоторое подобие сафари. О недавнем присутствии людей говорят и срубленные мачете упругие ветви и заросли, ранее мешавшие проходу в лес. Однако сейчас, ранним утром, никого поблизости не было ни видно, ни слышно. — Генерал не боится вот так просто оставить тут машину без присмотра? — спрашивает Тэхён, выйдя вслед за Хосоком из автомобиля. — Не думаю, что местные догадаются, как её завести, а в среде английской администрации мой автомобиль многим знаком, трогать не станут. Да и вряд ли, что в ближайшие часы здесь кто-то объявится, — альфа, покинув место водителя, от машины однако далеко не отходит, вместо этого возвращается к заднему сидению и достаёт оттуда ружьё, которое раньше Ким не замечал. — Но вы же обещали, что никакой охоты, — стоит Тэхёну только подумать о звуке выстрела, вое раненных зверей и их истекающих кровью, медленно умирающих телах, как в глазах омеги отчётливо становится заметен ужас. — Никакой охоты и не будет, это всего лишь мера предосторожности, чтобы звуком выстрела отпугнуть хищника. Целиться я ни в кого не буду. Омега этим словам верит и уже куда спокойнее смотрит на Хосока, уже успевшего закинуть ремешок ружья к себе на плечо, а после альфа подходит к Тэхёну и, приглашая, протягивает свою ладонь. Касаться джентльменов вот так без перчаток было ужасно неприлично, Падме всегда это повторял, но ведь кто Кима в джунглях увидит и осудит? Пролетающие над головой птицы? Едва ли. Поэтому Тэхён позволяет себе отдаться во власть чувственного порыва и ладонь свою так же генералу протягивает. Они переплетают пальцы и так направляются в сторону леса, окончательно оставляя позади условности и чопорность Калькутты. Тэхён старается запомнить абсолютно каждое мгновение их пути. Тёплое солнце едва пробивалось сквозь густую листву, ласково освещая их путь в гущу царства дикой необузданной природы. Влажный воздух был наполнен запахом тропических цветов и влажной земли, а шорох травы под ногами и далёкое пение местных диковинных птиц создавали ощущение иного, сказочного мира, словно сошедшего со страниц «Книги джунглей». Сердце омеги трепетало от волнения, а глаза блестели в предвкушении неизведанного. Тэхён всегда мечтал о путешествиях в далёкие от цивилизации уголки, но никогда не представлял, что его страстное желание когда-нибудь сбудется. Каждое дерево, каждая пышная зелёная ветвь казались ему волшебными. Звуки джунглей, такие как: пение птиц, треск насекомых, шорох листвы — всё наполняло его восторгом. Тэхён медленно вращал головой, стараясь запомнить, что его окружало, каждую мелочь. Порой он намеренно замедлял шаг, но Хосок этому не противился, относясь с пониманием и никуда не спеша. Ким провожал взглядом разноцветных зимородков, барбет и попугаев, взлетающих над их головами, и яркие цветы, распустившиеся вдоль тропы. Казалось, что сама природа приветствовала его в этом загадочном мире. Тэхён вдохнул поглубже, наслаждаясь ароматом тропического леса, который был полон свежести и жизни, и даже кружащие вокруг него настырные насекомые не могли испортить столь сладостный момент или же вызвать раздражение. Эти джунгли, такие дикие и необузданные, казались ему воплощением самых смелых фантазий. Внутри омеги бурлила смесь восхищения, волнения и лёгкого страха перед неизведанным. Но больше всего его переполняло ощущение, что здесь, среди этой роскошной природы, он нашел то, что искал всю свою жизнь — настоящее приключение. Хосок, пускай и шёл впереди, порой оборачивался на своего спутника и замечал, как светятся глаза Тэхёна, наполненные радостью и ликованием. Они шли дальше, и по мере углубления в джунгли окружающий мир становился всё ярче и живее. Лианы обвивали могучие стволы деревьев, будто скрывая под собой множество загадок. Постепенно к пению птиц добавились и иные звуки, ради которых и затевалось это небольшое приключение. Животные, невидимые, но слышимые, создавали ощущение того, что альфа с омегой здесь не одни. Вначале Хосок, а вслед за ним и Тэхён, замедляют шаг и передвигаются предельно тихо, дабы неосторожно не выдать своё присутствие истинным хозяевам тропического леса. — Кажется, кто-то совсем близко, — шёпотом произносит генерал, и Тэхёну приходится подойти к альфе ещё ближе, дабы не упустить ни одного слова. — А кто? — звучит с нескрываемым любопытством и практически детским восторгом. — Слоны, обезьяны, хищники? — Пока не понятно, но нам лучше пригнуться, чтобы хотя бы частично скрыться за кустарниками. Омега и альфа замирают в своём укрытии, а Хосок, явно тревожась, снимает с плеча ружьё и приводит его в боевую готовность. Тэхён же в это мгновение старается даже не дышать, дабы не пропустить ни единого звука или же шороха. И вскоре звук действительно раздаётся. Мягкое, но одновременно зловещее рычание исходит из густых зарослей впереди. Хосок явно напрягается, и одной рукой тянется к Киму, будто желая удостовериться, точно ли омега достаточно рядом. Тэхён прикосновению не противится, более того, добровольно прижимается ближе к спине альфы, когда вновь слышит звериный рык. Все прочие звуки вокруг тут же перестали для Кима существовать, даже задорное пение причудливых птиц будто смолкает, и джунгли погружаются в пугающую тишину. Вдруг лианы и густая трава начали двигаться, раздвигаясь, словно под давлением невидимой силы. Хосок поднимает ствол ружья и начинает целиться в растительность, откуда и доносилось рычание и была заметна мягкая поступь зверя. Воцаряется напряжение, которое, казалось, можно было бы рассечь ножом одного из мясников с рынков Калькутты. Наконец среди зарослей становится заметен силуэт того, кто так напугал пришедших в его владения людей. Взору альфы и омеги предстал огромный бенгальский тигр. Его шаги были плавными и уверенными, будто он явственно осознавал, что он повелитель этого места. Совсем как в рассказах Киплинга, где грозный тигр Шер-Хан наводил ужас на всех обитателей джунглей. Широкие лапы касались земли почти бесшумно, но каждое движение его мускулистого тела излучало мощь и грацию. Тэхён, несмотря на сильнейший страх, сковавший его тело, не мог не признать, что тигр был великолепен. Сквозь листву пробивались лучи солнца, и в их свете шерсть хищника переливалась оттенками золотистого и оранжевого, как будто всё богатство махараджей было заключено в тигриную шкуру. Чёрные полосы, словно узоры в орнаменте местных храмов, разрезали жёлто-оранжевое полотно, подчёркивая резкость и таящуюся в благородном хищнике опасность. Ярко-жёлтые глаза зверя были как два янтарных огня, проникающие в самую душу. Будто он отчётливо осознавал присутствие на своей территории чужаков, видел не только их тела, но их самые сокровенные мысли и помыслы. Тэхёна на мгновение даже охватывает практически религиозный трепет, хотя, столь ли далёк свирепый тигр был от Богов? Хищник, выйдя из зарослей, остановился на мгновение и его хвост медленно скользнул по траве, демонстрируя напряжённую готовность. Он знал, где люди прячутся, он был готов напасть в любую минуту. Тэхён затаил дыхание. Его сердце стучало так громко, что, казалось, оно эхом раздаётся в джунглях и явно этот стук долетает до чутких звериных ушей. Страх сковал его, холодные мурашки пробежали по коже, но в то же время он не мог отвести взгляд от этого величественного создания. Каждый его мускул был словно выточен из камня, но тигр двигался с такой лёгкостью, будто танцевал. Страх и восхищение переплелись в душе омеги, создавая бурю эмоций. Тэхён чувствовал, как весь дрожит, но он не отводил взгляда. Ким всегда представлял себе тигров как нечто далёкое, почти мифическое, что существует только на страницах книг или в снах. Но вот он, величественный и реальный, стоял перед ним, дыша тем же воздухом, что и они с Хосоком. Хотя достойны ли люди такой чести? Каждое движение хищника, каждый взгляд вызывали у Тэхёна благоговейное почтение перед Царём джунглей. В омеге, казалось, проснулось что-то первобытное, какое-то инстинктивное преклонение перед созданием, которое в любой момент могло бы оборвать их жизни, но всё же было так удивительно красиво. Тигр, медленно повернув голову, посмотрел прямо в их сторону, и время будто застыло. Тэхён совершенно забывает в это мгновение, как дышать, всё, о чём мог омега думать — это как его глаза встретились с глазами зверя. Мир будто сузился до этих двух существ — человека и хищника. Тэхён почувствовал, как от тигра исходит не только угроза, но и древняя, дикая сила необузданной человеком природы, от которой невозможно отвести взгляд. Возможно, именно это так манило всех отчаянных в неизведанные места, возможно, именно эта страсть не давала покоя мистеру Кингсли. Наконец, тигр, словно решив, что двое жалких людишек не представляют для него ни опасности, ни интереса, отвернулся и медленно продолжил свой путь сквозь джунгли, скрывшись за густыми зарослями. Лишь когда его силуэт полностью исчез из виду, Тэхён смог выдохнуть, однако напряжение не торопилось покидать тело. — Как ты? — из-за чувств, натянутых внутри будто струна, готовая вот-вот порваться, омега не сразу слышит, что говорит повернувшийся к нему Хосок. — Тэхён? Ким не знает, что именно им руководит в это мгновение, однако всё разумное будто окутывает тяжёлый шотландский туман, оставляя в сознании лишь эмоциональное и инстинктивное. Омега сам не замечает, как вжимается всем телом в генерала, крепко обняв его за шею, а после начинает навзрыд плакать. Ничего плохого не произошло, они с Хосоком живы, и даже ни одно тропическое насекомое до них не добралось, но что-то всё равно заставляет Тэхёна плакать. Возможно, пережитого было слишком много для первого раза в джунглях. В любом случае, альфа его не отталкивает. Напротив, с нескрываемой нежностью так же приобнимает и начинает невесомо поглаживать по спине, боясь слишком резких движений. — Тише, тише, — мягко и ласково проговаривает Чон, не зная даже слышат его или же нет. — Ну что вы, Тэхён, всё ведь хорошо, хищники не нападают просто так, и этот бы нас не тронул. Или тигрёнок испугался своих соплеменников? — Что? — и всё же заботливые слова до Тэхёна долетают, но он всё равно не может до конца осознать смысл сказанного, в особенности последнего предложения. — Как вы меня назвали? — Тигрёнком, — не таясь, повторяет Хосок. — Думаю, любой со мной согласится, что вы в своих повадках напоминаете свирепого бенгальского тигра. Тигра, которого невозможно приручить, а можно лишь попытать удачу на него поохотиться. — Вы ведь обещали, что никакой охоты, — вытирая слёзы ладонью, спрашивает омега немного севшим из-за плача голосом, всё ещё не до конца осознавая весь тот сокровенный смысл, что старались до него донести. — Перед охотой на таких очаровательных тигрят я едва ли смог бы устоять. Постепенно осознанность всё же к Тэхёну возвращается, и он чувствует, как Хосок снимает с его головы пробковый шлем, кладя на траву рядом с собственным, который альфа, оказывается, ранее успел снять, а омега даже не заметил, погрузившись в накал собственных эмоций. Генерал не прерывает их близость, напротив, дополняет её ещё более трепетными прикосновениями, осторожно прикоснувшись к щеке Кима, дабы стереть одну из слезинок. Тэхён невольно вновь замирает, совсем как в то мгновение, когда услышал звериный рык. Всё его нутро вновь что-то ожидало, но на этот раз не притаившейся за зарослями опасности, а чего-то пленительного и головокружительно сладкого. Догадки подтверждаются, когда Хосок склоняется ближе к его лицу, и их губы соприкасаются в невинном и практически едва ощутимом поцелуе. Вначале нутро омеги заполняет замешательство, однако он отчего-то не отталкивает генерала, хотя все нормы приличия буквально кричали, что стоило бы. Вместо этого Тэхён покорно позволяет генералу продолжить, всем своим существом демонстрируя, что совершенно не против. В какой-то момент омега почувствовал, как его руки невольно поднимаются, чтобы обвить шею Хосока, притягивая его ближе, не желая отпускать. Разум вновь заволокло туманом, но на этот раз не пугающе-тревожным, а магнетически-соблазнительным. Совсем как взгляды генерала Чона, которые уже долгое время не давали Тэхёну покоя. Ким не знал, что именно следовало делать, но некий голос внутри подсказывал, что стоило приоткрыть рот. Это омега и делает, а в следующую минуту чувствует, как меж его губ проникает жаркий влажный язык, начиная ласкать. Едва ли Тэхён мог бы сопротивляться этому напору всепоглощающей чувственности, но ему совершенно и не хотелось этого делать. Напротив, хотелось быть лишь ближе, зайти дальше, раствориться в Хосоке и никогда его не отпускать. Мог ли Ким Тэхён предположить, что его первый в жизни поход в джунгли закончится столь ошеломительно? Едва ли.

***

Жизнь в Калькутте текла своим чередом. Всё те же званые обеды, чаепития, неспешные прогулки, редкие балы и тихие перешёптывания о последних слухах. Лишь жизнь Ким Тэхёна переменилась кардинально, и виновник тому был генерал Чон. Едва ли омега теперь мог вспомнить хоть один день, который проводил без Хосока. Между ними всё закрутилось столь стремительно, что совершенно не верилось — прошло лишь несколько недель с их знакомства. Впрочем, эти недели вместили в себя больше чувственных моментов, чем у некоторых происходят за всю жизнь. Они встречались на невинных прогулках, обсуждали любимые книги, писали пламенные письма и много-много пылко целовались вдали от посторонних глаз. Словно увиденное тогда в джунглях их настолько заворожило, что магический дурман не спадал до сих пор, заставляя совершать различные безумства. Их в любой момент могли бы разоблачить, достаточно лишь одного неосторожного шага, но как же обоим было всё равно. Тэхён и раньше не отличался особенной осмотрительностью, а теперь, когда его захватило столь сильное чувство, благоразумие окончательно омегу покинуло. Своеобразным голосом разума продолжал оставаться лишь Падме. — И всё же я совершенно против подобных встреч, — в который раз повторяет индиец, пока Ким судорожно собирался на очередную встречу с генералом, будучи не в силах остановить свой выбор на какой-либо шляпке: неожиданно собственный внешний вид стал для омеги необычайно важен. — Я всего лишь слуга и не могу ничего вам запретить, но молодой господин, поверьте, эта неосторожность вас погубит. — Не вижу для себя никакой угрозы, — всё так же легкомысленно отзывается Тэхён, наконец всё же решая, что шляпка с нежно-голубым пышным бантом подойдёт лучше всего. — Ваша репутация будет уничтожена, да и откуда столько уверенности в генерале Чоне, вы ведь едва знакомы. — Мы понимаем друг друга без слов, у нас столько общего, Падме, — мечтательную влюблённость в голосе омеги невозможно было не заметить. — Я впервые встречаю настолько близкого мне по духу человека. — Ну так и общайтесь в присутствии посторонних, зачем же так рисковать. — Риск обостряет чувства, — как ни в чём не бывало отвечает Тэхён, беря в руки свой белый кружевной зонтик и уже готовясь выходить из спальни. — Как по мне, он обостряет только глупость. — В любом случае, мне уже пора, генерал наверняка заждался. Омега стремительно спускается на первый этаж, где в гостиной уже смиренно ожидал Хосок. Тэхён, не долго думая, сразу же бросается к нему в объятия и дарит полный трепета поцелуй. И действительно, как только между ними всё закрутилось настолько быстро? Впрочем, сопротивляться чувствам ни у кого не было ни сил, ни желания. — Я так соскучился по тигрёнку, — оторвавшись от пленительных губ, с нежностью произносит альфа. — Мы не виделись всего лишь день. — Для меня это уже преступно много. Неожиданно сзади слышится короткий кашель, и омега с альфой вынужденно оборачиваются. Перед ними предстаёт весьма недовольный Падме, чьё ярко-оранжевое сари, казалось, в любую минуту могло превратиться в языки пламени и испепелить одного конкретного офицера. Взглядом индиец альфу уже сжёг дотла. — Я, пожалуй, пойду в машину, — под суровым взглядом слуги Тэхёну отчего-то становится неловко и он торопится ретироваться. — Я скоро приду к тебе, тигрёнок. — Вообще-то не тигрёнок, а мистер Ким, — всё столь же строго произносит Падме, стоит молодому господину скрыться в коридоре. — Падме, можешь не тревожиться за мистера Кима, я его не обижу. — Вы и не посмеете, — слугам, тем более из местных, не следовало позволять себе подобную дерзость, но Хосок не злится и даже не делает Падме замечание, прекрасно понимая, какие, практически родительские, чувства говорили в этом омеге. — Напрасно вы думаете, что мы вас англичан боимся, во мне страха ни капли, и если вы посмеете обидеть молодого господина, я вам этого не спущу с рук. — Поверь, Падме, я сам себя не прощу, если его обижу.

***

Они вновь уезжают за пределы города, останавливая машину на холме с видом на неспешный Ганг. Мягкий вечерний свет окутывал всё вокруг золотистым сиянием, играя на поверхности воды, которая мерцала как тысяча маленьких зеркал. Вокруг тянулись густые зелёные леса, оттеняя сине-фиолетовый горизонт. Река величественно текла внизу, олицетворяя собой нечто древнее и вечное. В подобные моменты становилось не удивительно, что местные поклонялись ей и почитали. Невозможно было в этот миг не почувствовать, как всё твоё существо окутывает нечто священное, нечто, что намного сильнее и могущественнее любого человека. Нечто сродни чувству, которое столь стремительно поглотило Тэхёна, заставляя каждый день думать и мечтать лишь об одном-единственном человеке. Омега смотрел на эту красоту с чувством глубокого восхищения, и казалось, что мир вокруг был как никогда прекрасен. Вид на Ганг завораживал своей гармонией, и в этот момент Ким явственно ощущал, как всё внутри него переполняется радостью и умиротворением. Это был тот самый момент, когда мечты и реальность слились воедино, и он не мог не думать о том, как сильно влюблён в Хосока. В сурового генерала Чона, который при первой встрече показался ему самодовольным мерзавцем. Рука альфы была обвита вокруг его плеч, прижимая омегу ближе, благо на заднем сидении было достаточно просторно, дабы сидеть, слегка навалившись друг на друга. Тэхён чувствовал тепло тела альфы, его размеренное дыхание, и с каждым вдохом он всё больше осознавал, сколь многое Чон стал для него значить за это ничтожное количество времени. Хосок сидел так же спокойно, его взгляд был устремлён вдаль, на величественную реку, но на его лице отражалось что-то большее — тихая радость от того, что Тэхён рядом, и удовлетворение моментом их единения вдали от любопытно-осуждающих взглядов высшего общества Калькутты. — Падме так заботится о тебе и любит как родного сына, — неожиданно произносит генерал, разрушая тишину в салоне автомобиля. — Он с детства рядом со мной, но иногда своими бесконечными причитаниями начинает докучать. Можно подумать, будто я маленький и совсем несмышлёный. — Ты можешь возмущаться, но всё же тебе стоит к нему прислушиваться, он не желает зла. Хотел бы я завоевать его доверие и расположение. — И непременно завоюешь, отец и вовсе останется от тебя в восторге. — Жду не дождусь, когда познакомлюсь с ним не только, как командир с подчинённым, но и как альфа, рассчитывающий на сердце его единственного сына. — Как самоуверенно ты рассчитываешь на моё сердце, — с лёгкой ноткой надменности подшучивает над альфой Тэхён, ведь обоим давно было понятно, что рассчитывать на его сердце Хосок ещё как может. — Если не на сердце, то на что я могу рассчитывать? — включается в эту кокетливую игру Хосок, прижимая омегу ближе к себе. — Думаю, поцелуй будет тебе по карману. Хосока дважды просить не требовалось. Поцелуй начался с легкого прикосновения губ, и Тэхён чувствовал, как его сердце замирает, словно целовались они в первый раз. Впрочем, с генералом Чоном каждый раз казался первым. Дыхание стало одно на двоих, и омега невольно прикрыл глаза, отдаваясь во власть чарующему моменту, пока под ними так же неспешно протекал Ганг. Хосок двигался мягко, его губы касались Тэхёна с удивительной осторожностью, словно каждая секунда была продумана, а каждое движение выверено. Истинный стратег и блестящий офицер. Это было похоже на танец, где они оба знали, насколько важен каждый шаг и старались сделать его безупречным. Ким почувствовал, как его тело начинает расслабляться, как волны тепла проникают в каждую клеточку, заставляя его забыть обо всем, кроме того, что происходит сейчас. С каждым мгновением поцелуй становился более уверенным. Хосок начал углублять его, его руки осторожно скользнули по спине Тэхёна, и подступающая страсть постепенно становилась очевидна обоим. Губы альфы стали более настойчивыми, и Ким почувствовал, как его собственные чувства откликаются на эту перемену. Он уже не просто позволял себя целовать, но и жадно отвечал, ощущая, как желание разгорается внутри него. Их дыхание стало тяжелее, языки ласкали, и Хосок больше не сдерживал себя, его пальцы крепче сжимали Тэхёна, даря через прикосновения пылкость, которая была столь необходима обоим. Внутри омеги что-то всколыхнулось, он почувствовал, как в его груди разгорается огонь, заставляющий его все сильнее жаждать прикосновений Хосока. Тело откликалось на каждое прикосновение, в этот момент они были единым целым, и ничто не могло разорвать эту связь. В какой-то момент Тэхён начинает чувствовать нечто необычное. Рука генерала, до этого крепко прижимавшая тело омеги, начинает скользить всё ниже и ниже, а после омега явственно ощущает прикосновение к паху. Это, казалось бы, незамысловатое действие, заставляет множество электрических разрядов пронестись по телу, и сам Ким становится будто катушка, проводящая ток — подвластная любому воздействию и не способная никуда от него скрыться. Однако, разве было в Тэхёне желание скрываться или же уворачиваться от умелых рук? Едва ли. Ладонь тем временем становилась всё проворнее и проворнее. Ловкие тонкие пальцы подобрались к застёжке на брюках, без труда с ней справляясь. Когда Тэхён понимает, что его возбуждённое естество от прикосновений Хосока отделяет лишь шёлк нижнего белья, он всё же разрывает поцелуй: — Что ты делаешь? — в вопросе не звучит ни возмущения, ни требования остановиться, лишь последние остатки разума предпринимали попытки анализировать происходящее. — Хочу доставить тебе удовольствие, позволь продолжить, — звучит голосом умелого соблазнителя, и едва ли Тэхён мог бы найти в себе силы этому противиться. — Падме не зря переживал о моей чести? — Поверь, на твоей чести это совершенно никак не отразится. Не то, чтобы Ким сильно тревожился об этой самой чести, а потому, не долго думая, без слов даёт разрешение альфе продолжить, вновь утягивая его в нетерпеливый поцелуй. Тэхён тает под напором этой страстности, растворяется в этих нежных руках и готов умереть, лишь бы заново возродиться и проживать этот волнующий момент. Хосок же не теряется зря времени: пока он пылко целует омегу, рукой пробирается под нижнее бельё и начинает ласкать. От каждого касания, от каждого движения ловких пальцев всё существо Кима начинает изнывать от нетерпения. До чего же это было сладко и прекрасно, до чего не похоже на всё, что ему доводилось испытывать ранее. — Как тебе? — пылким полушёпотом спрашивает альфа, прекрасно осознавая, что его действия не могут не нравиться. — Тебе хорошо, тигрёнок? — Да, — звучит коротко и сдавленно, так как омега изо всех сил сдерживает рвущийся наружу стон. Наконец пальцы генерала сжимают в кольце член Тэхёна, приступая к уже более конкретным действиям, оставив позади простые ненавязчивые поглаживания. Хосок проводит рукой вверх-вниз, и здесь уже никакого самообладания не хватило бы, чтобы сдержаться. У омеги даже не остаётся сил продолжать целоваться, всё, что он может — уткнуться в шею альфы и тихо постанывать от того, насколько же ему хорошо. Определённо, все те омеги не зря мечтательно вздыхали по генералу Чону. То, что он творил своими руками, было за гранью любой фантазии, и хотелось лишь одного — чтобы альфа не останавливался. Он, благо, и не собирался этого делать. Постепенно движения становились всё быстрее и нетерпеливее, заставляя Тэхёна выгибаться в спине от нетерпения и предвкушения чего-то яркого и восхитительного. Через некоторое время это яркое и восхитительное всё же настигает Кима в виде невероятного оргазма. Он изливается в ладонь Хосока, и кажется, словно перед глазами в этот момент засверкали мириады звёзд. Дыхание же совершенно сбилось и никак не собиралось возвращаться к норме. — Что ты чувствуешь? — как ни в чём не бывало спрашивает генерал, словно не он только что довёл омегу до сумасшествия. — Я чувствую, что безумно тебя люблю. После этого искреннего признания, Тэхён вновь обнимает альфу, утягивая в нетерпеливый поцелуй, делясь таким образом своим восторгом от всего пережитого. У подножия холма тем временем всё так же неспешно нёсся Ганг, и лишь его волны стали свидетелями момента торжества любви и страсти между двумя нашедшими друг друга родственными душами.