RG&BWW

Знаете, описывая всё это сейчас, я бы сказал, что происходящее довольно сильно потрепало мои нервишки. Я даже не говорю конкретно про события, в которые был впутан этот Вустер вместе с Гасси Финк-Ноттлом, Мадлен Бассет, моей кузиной Анджелой, тетушкой Далией, дядей Томасом, Таппи Глоссопом и поваром Анатолем (а ну и, конечно, Реджи тоже там был). Я имею ввиду именно саму атмосферу и время, когда всё происходило. Но я снова забегаю вперёд. Мне не стоит выкладывать все карты на стол, а рассказать всё по порядку, не упуская деталей. Началось всё ещё в Каннах. Не отправься я в Канны, не встретить бы мне эту самую Бассет и не купить белый клубный пиджак, Анджеле в глаза бы не видеть акулы, а тетушке Далии не пуститься играть в баккара. Да, вне всяких сомнений, Канны - point d'appui. Ну вот, теперь полный порядок. Приступаю к рассказу. Это было незадолго до того, как Реджи устроился ко мне на работу. Я вместе с моей тётей, кузиной и её подругой поехал проветриться. Таппи Глоссоп, с которым Анджела была помолвлена, тоже хотел ехать с нами, но в последний момент что-то задержало его в Лондоне. Дядюшка Том, муж тети Далии, остался дома - его на юг Франции калачом не заманишь. Мы пробыли там где-то два месяца, и если не считать тот случай, где тётя Далия проиграла крупную сумму, а Анджелу чуть не съела акула, всё прошло прекрасно. Вернулся я в таком же хорошем расположении духа. Далее произошли события, которые я описал ранее, и из-за всего этого я совсем позабыл про свой прекрасный отпуск. Но дальнейшее заставило меня вспомнить обо всем, особенно про акулу. В то злосчастное утро, мы с Реджи спокойно переговаривались о том о сём (при этом Реджи снова что-то протирал), пока в разговоре не всплыло имя «Гасси Финк-Ноттл»: -Гасси Финк-Ноттл заходил, пока я спал? – удивленно спросил я. -Да. -Ты имеешь ввиду того самого Финк-Ноттла? У которого тритономания, очки и лицо похоже на рыбье? -Я предполагаю, что мы знаем только одного человека с такой фамилией и именем, Бертрам. -Провалиться мне сквозь землю! Сейчас объясню, почему я так удивился. Вообще-то я просто ушам своим не поверил. Видите ли, Финк-Ноттл — один из тех чудаков, кто не выносит Лондона, подобные экземпляры нет-нет да и попадаются вам на жизненном пути. Если Финк-Ноттл проводит в Лондоне несколько дней, то потом на год забирается в глушь, в свое имение где-то в Линкольншире, обрастает мхом и не является даже на традиционные спортивные соревнования между Итоном и Хэрроу. Однажды я его спросил, не тоскливо ли ему в этакой-то глуши, а он говорит, ничуть, ведь у меня в саду есть пруд, я наблюдаю за тритонами и изучаю их повадки. Я не представлял себе, чего ради Гасси вдруг прикатил в Лондон. Готов был поспорить, что, пока тритоны у него в пруду не вымрут все до последнего, никакая сила не заставит его покинуть милый его сердцу медвежий угол. -Надо же, Гасси в Лондоне! -Не могу не согласиться, что это довольно необычное событие. -Как его вообще могло занести в Лондон? - Это, думаю, я смогу объяснить. Насколько мне известно Финк-Ноттл приехал в столицу из-за молодой леди. -Из-за молодой леди? – я ошарашенно уставился на него. -Насколько я знаю, да. -Не хочешь же ты мне сказать, что он влюбился? -Вполне возможно, что да. И тут я рассмеялся. Не ну это прям совсем смешно. Я ещё могу поверить, что Гасси приехал в Лондон зачем-то, но чтобы он влюбился во что-то, что не является тритоном? Нет, это что-то на уровне фантастики. Именно это я и сказал Реджи. Он согласился с моими доводами. -А имя этой молодой леди он не назвал? -Её имя - мисс Мадлен Бассет. -Мадлен Бассет?! -Да, — он остановился на мгновение и посмотрел на меня. – Тебе знакома эта девушка? -Не то слово! Мы вместе отдыхали в Каннах. Ну точнее… ­— я подумал, что как-то двусмысленно вышло, поэтому решил исправиться. – Она приехала к Анджеле. Они подруги. Тут я заметил, что лицо Реджи приняло задумчивое выражение. -Я не помню, чтобы ты упоминал о ней в письмах. -Упоминал-упоминал, Я ещё говорил, что мне трудно находиться с ней рядом, потому что я без понятия, как поддерживать диалог в ситуации, где тебе говорят, что звезды на небе - это ромашки на лугах Господа Бога. -Ах эта девушка. Теперь я припоминаю. -Такую девушку трудно забыть. Знаешь до того, как ты мне сказал её имя, я думал, что дело Гасси совсем безнадёжно. Ведь ты согласишься, что он не из тех людей, которые очаровывают людей своей харизмой и самоуверенностью? -Это довольно тонкое наблюдение, Бертрам. -Клеопатре он бы вряд ли понравился. -Пожалуй, что так. -Сомневаюсь, что он приглянулся бы и Теллуле Банкхед. -Да, вероятно, не приглянулся бы. -Но когда ты мне сказал, что предмет его страсти мисс Бассет, во мне возродилась надежда. За такого, как он, Мадлен Бассет ухватится с большим удовольствием. Если меня ставит в тупик, что девица по уши набита всякими бреднями и сентиментальным вздором, то Гасси наверняка придет от этого в восторг. -Уверен, что это так. Однако у меня возник другой вопрос. Почему Финк-Ноттл решил пойти именно ко мне? Когда человек влюбляется, ему необходимо дружеское участие, но почему он выбрал в поверенные меня? Будь мы с ним закадычными друзьями, тогда другое дело. Конечно, когда-то мы виделись довольно часто, но за последние два года он не удосужился прислать мне ни одной открытки. Это я и изложил Реджи. -Возможно, он видит в тебе надёжного человека с большим сердцем, которому можно довериться? Мне редко делают комплименты, поэтому этот был вдвойне приятен. Но надо признать, что это предположение, вероятно, было далеко от истины. -Или он каким-то образом прознал про твой гениальный, откормленный рыбой ум, но на прямую ему спрашивать неудобно. Так что напряги интеллект, Реджи, а я пойду разузнаю, в чем конкретно заключается его проблема. -Конечно, Бертрам. Я собирался пойти в Трутни, где, вероятно, находился Гасси, но меня остановил дверной звонок. Мы с Реджи переглянулись, а затем я подошёл и открыл дверь. На пороге стояла моя тётя Далия. До этого я несколько раз упоминал о ней, но не разу она ещё не появлялась в живую на страницах моей рукописи. Кажется, пришло время наконец-то рассказать, почему она является моей любимой родственницей.   Тётушка Далия - сестра моего покойного отца. Как я упоминал раньше она вышла замуж en secondes noces - так, кажется, говорится, если я ничего не путаю, - за старину Тома Траверса в тот год, когда на Кембриджширских скачках Колокольчик пришел первым. Тётя Далия просто чудо. В отличие от своей злой и коварной сестры она не поучает меня, как надо жить, и с ней всегда приятно проводить время за чашечкой чая или чего покрепче. Тетушку Далию я сердечно люблю и ценю за ее добродушие, спортивный дух и за то, что она такой славный малый. Несмотря на то, что я всегда рад приезду свой престарелой родственницы, я довольно сильно удивился застать её у порога моей квартиры, особенно учитывая то, что был всего лишь полдень (Обычно я не встаю в такую рань, но сегодня мой организм решил повести себя совершенно иначе), а она прекрасно знает о моих привычках. -Берти, болван, почему ты не ответил не на одну из моих телеграмм! – это было первое, что она сказала мне, пробив тем самым дыру в моей голове. Если у тёти Далии и был недостаток, так это её громогласный голос, который она выработала в результате её прошлого - охоты на лисиц. Она всегда адресовыволась так, будто человек является её гончей, которая находится в миле от неё и до которой ей надо докричаться сквозь бушующий ветер. Затем моя тётя решила пройти в гостиную. Я последовал за ней. Там всё ещё находился Реджи, который, естественно, уже подготовил новую порцию чая. Иногда я поражаюсь, насколько быстро этот человек выполняет свои обязанности. -Здравствуй, Дживс. – она на мгновение повернулась к нему и мягко улыбнулась. Реджи также поздоровался с ней и кивнул в ответ. Когда же тётя Далия повернулась в мою сторону её тон снова стал недовольным. – Ты не ответил на вопрос, Берти. -Моя дражайшая родственница, я не получал сегодня ни одной вашей телеграммы. -Как? Они уже точно должны были прийти. -Ну как видите у меня их нет, иначе бы я точно ответил. Тут снова раздался дверной звонок. Реджи, вея, проскользнул к двери и вернулся, держа в руке несколько писем. -Почтальон принёс вам почту, сэр. -Телеграммы там? -Да, сэр. Я снова повернулся к тёте Далии, рукой указывая на конверты, которые держал Реджи, как бы говоря: «Вот, видите, я не обманул, я и вправду их не получил». -Так и знала, что нужно было звонить тебе, впрочем, это и неважно я всё равно уже здесь. -Вы что-то хотели от меня? – решил поинтересоваться я, садясь рядом с ней на диван. -Да, раз ты всё равно приедешь к нам в Бринкли-Корт… -Подожди, с чего вы это взяли? Нет, не подумайте, я люблю туда приезжать, но я вроде не говорил вам, что намереваюсь наведаться в гости в ближайшее время. -Потому что ты всегда приезжаешь в это время года и в этот месяц. -А какое сейчас время года и месяц? – этот вопрос я уже адресовал Реджи. -Сейчас конец июня, сэр, лето. Конец июня, конец июня… о черт, конец июня. Я не хочу вдаваться в подробности, но, скажем так, я не люблю оставаться один в это время года. Раньше, когда у меня никого не было, я частенько ездил в Бринкли-корт, чтобы скоротать дни в приятной компании. Сейчас же у меня появился Реджи, так что я совсем обо всем позабыл. -Точно, у меня совсем вылетело из головы… – немного заторможенно проговорил я, а после встряхнул головой. – Неважно. Так что вы хотела, чтобы я сделал? -Тебе понравится. Ты когда-нибудь слышал о маркет-снодсберийской средней классической школе? -Никогда. -Это средняя классическая школа в Маркет-Снодсбери. – я довольно сухо заметил, что нетрудно догадаться. -Откуда мне знать, что ты со своими умственными способностями налету все хватаешь? — парировала тетушка Далия. — Ну, ладно. Маркет-снодсберийская средняя классическая школа, как ты догадался, - это классическая средняя школа в Маркет-Снодсбери. И я - одна из ее попечительниц. -В смысле, одна из надзирательниц? -Берти, довольно молоть вздор! Послушай, олух Царя небесного. Скоро там будет проходишь вручение призов за успехи в летнем семестре. -Очень рад за них, но я-то тут при чем? -Ты будешь вручать призы. Я закашлялся. -Что? Она снова повторила. -Я? -Ты. Я выпучил глаза. У меня, наверное, в этот момент был очень дурацкий вид. -Вы хотите сказать, я? -Именно. Глаза у меня полезли на лоб. -Вы надо мной смеетесь, тетенька. -Еще чего! Будто у меня дел других нет. Призы должен был вручать викарий, но, когда приехала домой, я нашла от него письмо: он подвернул ногу и вынужден отказаться. Представляешь, в каком я положении? Всех обзвонила, никто не может. И тогда я вспомнила о тебе. Я решил в зародыше пресечь эту безумную затею. Бертрам Вустер готов угождать любимым тетушкам, но всему есть предел, есть черта, которую переступать нельзя. -И надеетесь, я соглашусь раздавать призы в этой вашей «Дотбойз-холл» для придурков? -Надеюсь. -И держать речь? -Само собой. Я иронически рассмеялся. -Ради Бога, перестань булькать. Я с тобой серьезно разговариваю. -Я не булькал. Я смеялся. -В самом деле? Приятно, что моя просьба так тебя радует. -Это был иронический смех, ­– объяснил я. — Никаких призов я вручать не собираюсь. Не буду, и все. Точка. -Будешь, мой дорогой, или никогда больше тебе не переступить порог моего дома. Ты понимаешь, что это значит. Не видать тебе обедов Анатоля, как своих ушей. Я содрогнулся. Тетушка говорила о своем поваре, выдающемся маэстро. Царь и бог в своем деле, единственный и непревзойденный, творящий из продуктов нечто божественное, тающее во рту, Анатоль магнитом притягивал меня в Бринкли-Корт. Стоит мне о нем вспомнить - и сразу слюнки текут. Счастливейшие минуты жизни я провел, поедая жаркое и рагу, сотворенные этим великим человеком, и мысль о том, что меня больше никогда не подпустят к кормушке, была невыносима. -Опомнитесь, тетя Далия! По-моему, вы хватили через край! -Ага, знала, что тебя проймет, обжора несчастный. -При чем здесь обжора, — с достоинством возразил я. — Тот, кто отдает должное кулинарному искусству гения, вовсе не обжора. -Не стану скрывать, я сама в восторге от его стряпни, — призналась тетушка. — Но, имей в виду, если ты откажешься выполнить эту простую, легкую и приятную работу, тебе не перепадет ни кусочка. Даже понюхать не дам. Намотай это себе на ус. Я понял, что меня, как дикого зверя, загнали в ловушку. -Но почему я? Кто я такой? Ну, подумайте сами. -Думала, и не раз. -Послушайте, я совсем не тот, кто вам нужен. Чтобы вручать призы, надо быть важной птицей. Помнится, у нас в школе это делал, кажется, премьер-министр. -Ох, ну ты же учился в Итоне. Мы у себя в Маркет-Снодсбери не столь разборчивы. Нам подойдет любой, кто носит краги. -Почему бы вам не обратиться к дяде Тому? -К дяде Тому?! -Ну да. Ведь он же носит краги. -Ладно, объясню, — сказала тетушка. — Помнишь, в Каннах я спустила в баккара все до нитки? Теперь мне надо подольститься к Тому и выложить все начистоту. Если сразу после этого я приступлю к нему с просьбой надеть пропахшие лавандой перчатки и цилиндр, дабы вручить призы ученикам маркет-снодсберийской классической школы, дело дойдет до развода. Том приколет записочку к игольнику - и был таков. Нет уж, мой милый, ты, и никто другой, так что мужайся. -Но, тетушка, прислушайтесь к голосу разума. Вы ошиблись в выборе, поверьте мне. В таких делах от меня никакого проку. Я же буду выглядеть, как последний идиот! -Я глубоко надеюсь, что тридцатого ты тоже будешь выглядеть как последний идиот. Именно поэтому я тебя и выбрала. Раз уж процедуры вручения призов все равно обречены на провал, пусть публика хотя бы от души посмеется. Я получу истинное удовольствие, глядя, как ты вручаешь призы. Ну, не стану тебя задерживать, ты, наверное, хочешь заняться шведской гимнастикой. Жду тебя через день-другой. Произнеся этот безжалостный монолог, тетушка удалилась, оставив меня в растерзанных чувствах. Мало того, что она напомнила мне то, что я бы не хотел вспоминать, так ещё и заставила делать работу, которую я ненавижу всем сердцем. Я хотел обратиться к Реджи за поддержкой, но меня снова прервал дверной звонок. -Это не квартира, а какой-то проходной двор! – рассержено произнёс я. -Не могу с этим не согласиться. Я проверю, кто пришёл. -Конечно, хотя можно было бы оставить его стоять под дверью. -Это будет негостеприимно, Бертрам. -Зато человек сразу поймёт, что я не в расположении духа. Услышав мои слова, Реджи сочувственно на меня посмотрел, а затем исчез. Вернулся он уже не один. Рядом с ним немного сконфужено стоял Гасси Финк-Ноттл. Был виден его абсолютно подавленный вид, как будто именно в эту минуту передохли все тритоны, которых он так долго растил и воспитывал, как мама-тритон. -Привет, Гасси! – поприветствовал я его. -Привет, Берти… – замогильным голосом ответил он. -Давненько мы с тобой не виделись. Выпьем? -Нет, благодарю. Я, собственно, на минутку, хотел кое-что спросить… -У Дживса насчет Мадлен Бассет? -Откуда ты знаешь? – удивлённо, по смешному вытаращив глаза, спросил он. -Неважно, в любом случае я в курсе твоих дел, мне известно все. И для начала хочу сказать, что Мадлен Бассет очаровательная барышня, — продолжал я. Чтобы поддержать и поощрить этого придурка, я подавил в себе естественное желание назвать означенную девицу сентиментальной дурочкой. — Экстракласс! И как раз в твоем вкусе. -Разве ты с ней знаком? -Разумеется. Меня удивляет, как ты-то с ней познакомился? -На позапрошлой неделе она гостила у своих друзей в Линкольншире, неподалеку от моего поместья. -Ну и что? Ведь ты не общаешься с соседями. -Не общаюсь. Я ее встретил, когда она гуляла с собакой. Видишь ли, животному в лапу вонзилась колючка, и когда Мадлен попыталась ее вытащить, собака едва ее не укусила. Разумеется, я бросился на помощь. -Вытащил колючку? -Да. -И влюбился с первого взгляда? -Да. -Господи! Ведь тебе так повезло, почему ты сразу этим не воспользовался? -Духу не хватило. -И что дальше? -Мы немного поговорили. -О чем? -О птичках. -О птичках? С какой стати? -Понимаешь, кругом как раз порхали птички. Ну и пейзаж, и прочее. Она сказала, что собирается в Лондон и что если я тоже там буду, то могу ее навестить. -Неужели после этого ты не сжал ее ручку? -Как можно! Я послал взгляд Реджи, говорящий: «Не, ну какой же он придурок, сама судьба подносит человеку счастье на серебряном блюде, а он трусит, как заяц» –, на что Реджи послал мне ответный взгляд, обозначающий согласие с моими высказываниями. -Ах, Берти – продолжил Гасси, пройдя в середину комнаты. – Жизнь была бы проще, если бы мы оба были бы тритонами. -Да, конечно, я тысячу раз говорил это себе тоже самое. -Ты знаешь, как самец тритона ухаживает за самкой? Он встаёт напротив самочки, крутит хвостом и прогибается. -Нет! – максимально театральным голосом произнёс я, стараясь не засмеяться в голос. -Да, вот так. И тут он решил продемонстрировать. Выпятив грудь вперед, немного согнувшись назад и растопырив руки, Гасси начал трястись всем телом. Это немного своими движениями напоминало новоиспеченный танец самба. Я начал откашливаться, чтобы не расхохотаться прямо тут. С каждой секундой это становилось делать всё сложнее. Я почти сорвался, когда случайно бросил свой взгляд на Реджи. Именно в ту секунду на его лице отразилась гамма эмоций. Он был похож на сову, которую резко вытащили из её комфортной среды обитания и засунули в океан, а потом всё вернули на свои места. В общем вид был озадаченный. Но это продлилось недолго, почти сразу Реджи пришёл в себя и сделал своё стандартное лицо лягушки. Так что мне не удалось насладиться всей картиной. -Но ты не самец тритона, Гасси. – решил я напомнить ему. -К сожалению. -И будь ты им, Мадлен Бассет на тебя и не взглянула бы. В смысле, влюбленным взглядом. -Еще как взглянула бы, если бы была самкой тритона. -Но она не самка тритона. -Допустим, она самка тритона. -Согласен, только ты бы в нее тогда не влюбился. -Спорим, влюбился бы, если бы был самцом тритона. У меня в висках застучало, и я понял, что наша дискуссия достигла точки насыщения. -Послушай, — сказал я, — к черту фантазии насчет махания хвостами и прочей чепухи, надо смотреть на факты. Расскажи мне ещё что-то, Мадлен сейчас находиться в Лондоне? -Нет, она отправилась к своим друзьям в поместье, но какая тебе разница? -Как какая? Я хочу помочь. -Ты? -Да, я, а что тебя так удивляет? -Берти, ради Бога! Ну какой от тебя прок? Я подавил чувство обиды. Мы, Вустеры, великодушны. Мы готовы сделать скидку тем, кто всю жизнь прожил в поместье, общаясь с тритонами. -Посмотрим, — спокойно парировал я. — Садись, и давай все обсудим. Твое дело, должен сказать, яйца выеденного не стоит. Значит, барышня отправилась в поместье к своим друзьям. Совершенно очевидно, что ты должен последовать за ней и пчелкой роиться вокруг своей избранницы. Просто, как дважды два. -Не могу я навязывать свое общество совершенно посторонним людям. -Разве ты с ними не знаком? -Конечно, нет. Я поджал губы. Дело несколько осложнялось. -Знаю только, что их фамилия Траверс, а поместье называется Бринкли-Корт, это где-то в Вустершире. Лоб у меня сразу разгладился. -Гасси, — начал я, отечески улыбаясь, — благослови тот день, когда Бертрам Вустер занялся твоими проблемами. Я с самого начала знал, что мне это раз плюнуть. Ты сегодня же отправишься в Бринкли-Корт в качестве почетного гостя. Бедняга затрясся, как малиновое желе. Ничего удивительного — когда новичок впервые видит, как Бертрам Вустер властной рукой берет быка за рога, он должен испытывать трепет. -Берти, неужели ты знаком с этими самыми Траверсами? -Эти самые Траверсы - моя тетушка Далия и мой дядюшка Том. -Вот это да! -В таком райском уголке все пойдет как по маслу. – продолжал я. – Уже не один век самые грандиозные любовные страсти обязаны своим зарождением именно Бринкли-Корту. Атмосфера там просто пагубная. Ты прогуливаешься с девицей по тенистым аллеям. Сидишь с ней на зеленых лужайках. Катаешь ее на лодке по озеру. Сам не заметишь, как ты сделаешь ей предложение. -Ты так думаешь? -Конечно! Я сам уже три раза обручался в Бринкли. Правда, без последствий, но факт налицо. И ведь когда я туда приезжал, я не помышлял об амурах. А уж делать предложение… И тем не менее, стоило мне ступить на эту романтическую землю, как я устремлялся к первой попавшейся девице и шмякал сердце к ее ногам. Видно, там это в воздухе витает. Но он меня уже не слушал. Гасси повернулся к Реджи и спросил его: -Дживс, ты думаешь, если я поеду в Бринкли-корт, то смогу обручиться с Мадлен? -Я предполагаю, что предложенная стратегия может привести к благоприятному исходу, сэр. Тут Гасси вскочил и принялся жать руку Реджи. -Правда? Ох, Дживс, спасибо тебе большое! Меня это снова немного задело. -Вообще-то это я предложил, а не Дживс. Ведь тётя моя, а не Дживса. – решил напомнить я. -Ах, да, спасибо Берти, спросишь их могу ли я приехать к ним? – максимально сухо ответил он, даже не посмотрев на меня. Тут мне стало совсем неприятно. Нет, Реджи и вправду гениален, и я громче всех это отстаиваю, но в этом случае я нашёл для Гасси решение проблемы, и в итоге даже не получил элементарной благодарности. Но мы Вустеры добрый народ, так что я быстро выкинул обиды из головы и произнёс: -Конечно, старина. Я черкнул учтивое послание тетушке Далии о том, что направляю своего друга Огастуса Финк-Ноттла, дабы он мог насладиться ее гостеприимством, и вручил листок Гасси. -Отправь из первого же почтового отделения, — сказал я, — тетушка вернется в Бринкли, а телеграмма ее уже ждет. Гасси ринулся вон, размахивая телеграммой, — ну прямо Джоан Кроуфорд, — а я обратился к Реджи. -Нет, ну какой нахал! -В самом деле. -Я ему помог, а он даже не взглянул на меня. -Мне жаль, что твою помощь не оценили по достоинству, Бертрам. -Ну ничего в телеграмме будет небольшой сюрприз для него. – я ухмыльнулся. Тут Реджи повернулся и вопросительно посмотрел на меня, приподняв бровь на 1/8 дюйма. -Что за сюрприз? -Я написал, что Гасси будет вручать призы вместо меня. -Ты думаешь, он согласиться это делать? -А у него выбора нет. Ты представь себе картину: Место действия — гостиная в Бринкли. Гасси забивается в угол, а тетя Далия подступает к нему, издавая охотничьи кличи. Теперь скажи, Реджи, сможет он отказаться? -Ты прав, Бертрам, едва ли ему это удасться. Миссис Треверс – очень властная личность. -Именно, так что у него нет шанса! – я отпил из чашки, и тут меня осенило. – Тем более это пойдет ему на пользу. Если Бассет увидит, как он великодушно раздаёт детям призы, она растает. -Твоё предположение недалеко от истины. Учитывая её нрав, это и вправду может повысить вероятность благоприятного исхода. -Именно, старина. В купе с тем, что они будут целую неделю-другую день за днём находиться рядом с друг другом, есть из одной кормушки. Брать за завтраком сосиски из одного блюда, отрезать ломтики от одного куска ветчины, вычерпывать почки и бекон одним половником… Ах ты, черт! Я осекся на полуслове. На меня нашло озарение, со мной такое случается. -Ни в коем случае! -Что-то случилось? -Вот тебе пример того, как надо все предвидеть. Ты слышал, я только что упомянул сосиски, почки, бекон и ветчину? -Да, Бертрам. -Так вот, со всем этим надо покончить. Раз и навсегда. Еще чуть-чуть - и произошло бы непоправимое. Можешь подать мне телеграфный бланк и карандаш. Надо немедленно предупредить Гасси. -Конечно, только я не совсем улавливаю суть. -От влюблённости у человека пропадает аппетит. Его задача - вбить барышне в голову, что он, Гасси, чахнет от любви к ней. А если он станет обжираться сосисками, ему не достичь цели. Взяв карандаш, я начертал на бланке следующее: «Финк-Ноттлу Бринкли-Корт Маркет-Снодсбери Вустершир Откажись от сосисок. Избегай ветчины. Берти». -Реджи, отправь немедленно. -Ты уверен, что это будет работать? -Абсолютно. Я применяю… Как она называется, Реджи? -Что именно? -Когда смотришь на поведение человека и пытаешься предугадать, как он будет действовать. Ты часто так говоришь. -Возможно, ты хотел использовать термин «психология индивидуума»? -Да, именно! Я применяю психологию индивидуума. Всё будет как надо. -Очень хорошо, Бертрам. Я откинулся на подушки. Когда Реджи вернулся, он спросил меня: -Я хотел уточнить… -Да? -Ты не думаешь, что миссис Треверс не понравиться твоё решение подослать третье лицо выполнять то, что она поручила тебе? -Возможно, но она быстро отойдёт, я уверен. Она же всё-таки любит своего племянника, тем более ближних надо прощать. -Как скажешь. -Тем более, у меня нет никакого желания сейчас ехать в Бринкли, особенно, когда там находятся влюбленные Бассет и Финк-Ноттл. -Не могу не разделить твоих чувств. Навряд-ли это будет самая приятная компания. -Именно. Кстати, Реджи, ты не мог бы сделать свой коктейль для воскрешения из мертвых. Опасность, которой я чудом избежал, вконец подорвала мои силы. -Конечно, Бертрам. И он удалился, а я погрузился в свои мысли.

***

Мне не понравились мысли, в которые я погрузился. Я всё думал о том, о чем мне случайно напомнила моя престарелая родственница. Читатель, вам, наверное, порядком надоели эти тайны и недомолвки. Возможно, вы думаете: «Что же этот Вустер скрывает от нас? Почему же он прямо не может рассказать, что происходит, а не ходить вокруг да около». Я прошу за это прощение. А ещё за то, что в ближайшее время я не раскрою все карты. Так уж вышло, что узнаете вы обо всём только в конце истории. А пока что я буду называть всё это «нервячком». Так вот этот «нервячок» никак не хотел уходить из моей головы. Я потратил уйму времени, чтобы хоть как-то отвлечься, но у меня не вышло. Так что, когда я получил, хоть и злобную, телеграмму от своей тёти, то обрадовался. Тетушкино послание гласило: «Советуюсь с юристом, дабы выяснить, может ли удушение племянника-идиота квалифицироваться как убийство. Если нет, то берегись. Ведешь себя - хуже некуда. Чего ради ты подсовываешь мне своих мерзких друзей? Считаешь, что Бринкли-Корт - лепрозорий? Кто такой этот твой Спирт-Боттл? И что значит «он заменит меня»? Целую. Траверс». Ничего другого я поначалу и не ожидал. Ответ мой был весьма сдержан: «Не Спирт-Боттл, а Финк-Ноттл. С наилучшими пожеланиями. Берти». Вероятно, сразу после того, как у тетушки вырвался из души приведенный выше вопль, в Бринкли прибыл Гасси, потому что не прошло и двадцати минут, как мне принесли следующее сообщение: «Получил шифровку за твоей подписью: «Откажись от сосисок. Избегай ветчины». Немедленно телеграфируй ключ. Финк-Ноттл». Я ответил: «И почек тоже. Салют. Берти». Я делал ставку на то, что Гасси произведет на тетю Далию благоприятное впечатление, ведь он был застенчивый, безотказный малый, всегда готовый услужить, такие с первого взгляда вызывают неизменное расположение у дам того типа, к которому принадлежит моя тетушка. Очередная ее телеграмма, которая, не скрою, весьма меня порадовала, источала бальзам доброты и, бесспорно, свидетельствовала о том, что я не переоценил своей проницательности. Привожу тетушкино послание: «Твой протеже прибыл, и, признаюсь честно, он не такой недоумок, как можно было ожидать от твоего друга. Пучеглаз и малость косноязычен, но в целом порядочный и воспитанный юноша, а уж о тритонах знает все на свете. Прикидываю, не пустить ли его с циклом лекций для соседей. Однако какая наглость с твоей стороны! По-твоему, мой дом - курортная гостиница? И ты так и не ответил на мой вопрос. Когда явишься, выскажу тебе все, что думаю по этому поводу. Жду тебя тридцатого. Прихвати краги. Обнимаю. Траверс». Я телеграфировал: «Отвечая на твой вопрос и просмотрев свой календарь неотложных встреч, убедился, что приехать в Бринкли не смогу. Глубоко сожалею. Привет. Берти». В тетушкином ответе зазвучали зловещие нотки: «А, так ты, стало быть, вот как? Просмотрел, видите ли, календарь неотложных встреч? Глубоко сожалеешь? Чушь! Позволь сказать тебе, мой милый, если не приедешь, то будешь сожалеть куда сильнее. Если ты вообразил, что сумеешь уклониться от вручения призов и переложить ответственность на другого, то сильно заблуждаешься. К несчастью, Бринкли-Корт в ста милях от Лондона, не то запустила бы в тебя кирпичом. Целую. Траверс». Тогда я решил испытать судьбу и поставить все на карту. Сейчас не время думать о мелочной экономии. Я отвечал, не считаясь с расходами: «Но послушайте, черт побери! Честное слово, вы прекрасно без меня обойдетесь. Финк-Ноттл отлично вручит призы. Он прирожденный мастер в этом деле, и заполучить его - большая честь. Будьте уверены, тридцать первого в роли ведущего торжественной процедуры Огастус Финк-Ноттл произведет настоящий фурор. Не упускайте этого редкого шанса, второго не будет. Пока-пока. Берти». Целый час я, затаив дыхание, томился неизвестностью, и вот наконец пришла благая весть: «Ладно уж, так и быть. Кажется, в твоих словах есть резон. Тем не менее ты - жалкий предатель, малодушный размазня и червь презренный. Ангажирую Виски-Боттла. Бог с тобой, сиди в своем Лондоне. Хоть бы тебя омнибус переехал! Целую. Траверс». На мгновение я обрадовался, что всё разрешилось, но всё быстро прошло. Потому что я вновь остался наедине со своими мыслями. Ну вот зачем тётушка Далия напомнила мне. Я жил вполне припеваючи до её визита. Почему вручение наград не могло произойти в августе, тогда бы она и не вспомнила об этой дате… В таких размышлениях я провёл какое-то время, не знаю сколько. Вид, вероятно, у меня был не очень, потому что Реджи, зайдя в комнату, спросил: -Бертрам, тебя что-то волнует? -А, что, нет, конечно, нет, у меня всё тип-топ, с чего ты взял, что что-то не так? – скороговоркой проговорил я. -Ты сидишь в одном положении уже час. Я посмотрел на часы. И вправду час, надо же. -А, да, сижу, но я просто задумался. Знаешь, как бывает с этими мыслями, они посещают, а потом ты теряешь счёт времени. – я нервно усмехнулся, после чего Реджи как-то по странному на меня посмотрел. -Ты уверен, что всё в порядке? Если тебя что-то волнует, Бертрам, ты всегда можешь- Договорить ему не дал дверной звонок. -О, снова звонят, у нас сегодня куча гостей! – я снова нервно усмехнулся и встал. – Я открою. И я быстрым шагом пошёл к входной двери. Там меня снова ждала телеграмма. Я открыл её и прошёлся взглядом по содержимому. Прочтя текст, я даже вскрикнул от удивления. -Бертрам? — сказал Реджи, остановившись в проёме. Я еще раз прочел послание. Да, удивился я недаром. Сомнений быть не могло. -Реджи, — сказал я, — представляешь, что случилось? -Нет, Бертрам. -Помнишь мою кузину, Анджелу? -Конечно. -А Таппи Глоссопа? -Конечно. -Ну так вот, они расторгли помолвку. -В самом деле? -В самом деле. Вот телеграмма тети Далии, здесь именно об этом говорится. Не понимаю, в чем дело. -Не могу сказать, Бертрам. -Конечно, ты же не провидец. Хотя я не удивился бы, если бы у тебя был такой дар. Я задумался. Известие до крайности меня взволновало. -Я потрясён, Реджи. -Я тоже. -Страшно потрясен, Анджела и Таппи… Ну и ну! Казалось, они не разлей вода. Жизнь полна печали, Реджи. -Увы. -Что поделаешь… -Несомненно. -Стало быть, мы срочно должны сегодня же ехать в Бринкли. Тетушка Далия, видно, совсем выбита из колеи, и мой долг - быть подле нее. Пакуй чемоданы, мы едем первым же поездом. -Хорошо, Бертрам.

***

В тот же день к вечеру мы прибыли в Бринкли в любимом спортивном автомобиле. Я без устали размышлял о случившемся. Весть о размолвке или, может быть, даже ссоре между Анджелой и Таппи чрезвычайно меня встревожила. Понимаете, я всегда смотрел на предстоящий брак весьма одобрительно. Когда твой приятель женится на знакомой тебе барышне, ты, как правило, невольно начинаешь хмурить брови и в сомнении покусывать губы, ибо чувствуешь, что необходимо призвать его или ее, или их обоих одуматься, пока не поздно. Однако вышесказанное ни в коей мере не относилось к Таппи и Анджеле. Таппи, когда не валяет дурака, классный малый. И Анджела, само собой, классная девица. Что касается их взаимной привязанности, то два их сердца бьются, как одно, точнее не скажешь. Конечно, у них бывали размолвки. Например, один раз Таппи с дуру сказал Анджеле, что в её новой шляпке она похожа на енота. Однако ни одна любовная история не обходится без ссор, и я считал, что Таппи получил хороший урок, и теперь их жизнь польется, как сладостная песнь. И вдруг внезапный и совершенно непредвиденный разрыв дипломатических отношений (это я подчеркнул из лексикона Реджи). Ещё до вечернего коктейля мы с тетушкой уединились для конфиденциальной беседы. По-моему, тетя Далия мне обрадовалась. Она даже сама сказала, что рада меня видеть, — единственная из всего инвентарного списка моих теток, кто мог решиться скомпрометировать себя подобным признанием. Когда я навещаю моих ближайших и дражайших родственниц, они обычно испытывают ужас и тоску. -Как мило, что ты приехал, Берти, — сказала она. -Тетушка, мое место подле вас, — отвечал я. С первого взгляда мне стало ясно, что печальное событие не прошло для нее бесследно. Всегда сияющая, приветливая физиономия вытянулась, радушной улыбки как ни бывало. Я сочувственно пожал ей руку, пусть знает, что сердце у меня кровью обливается. -Скверно, дорогая тетенька, — сказал я. — Боюсь, настали черные дни. Вы, должно быть, совсем выбились из сил. Она громко фыркнула. Лицо скривилось, будто она проглотила тухлую устрицу. -Еще бы! С тех пор, как вернулась из Канн, ни минуты покоя. Едва переступила порог этого треклятого дома, — сказала тетушка, — все пошло вверх дном. Сначала морока с вручением призов. Она сделала паузу и бросила на меня выразительный взгляд. -Я собиралась хорошенько тебя отчитать за твое поведение, — сказала тетя Далия. — У меня на душе накипело. Но раз уж ты прикатил, так и быть - прощаю. Может быть, оно и к лучшему, что ты нахально уклонился от своего прямого долга. Сдается мне, этот твой Спирт-Боттл пройдет «на ура». Если на минутку выкинет из головы своих тритонов. -Он рассказывал вам о тритонах? -Конечно. Уставился на меня, глаза сверкают, как у Старого моряка. Если бы все беды этим ограничились, куда ни шло. Меня больше всего тревожит, что скажет Том, когда рано или поздно разговор зайдет о деньгах.  Мне придется ему сказать, что я просадила все деньги в баккара. Он взовьется к потолку. -Однако время - великий целитель, и, безусловно… -Пропади оно пропадом, это время. Мне надо не позднее третьего августа получить от Тома чек на пятьсот фунтов для «Будуара знатной дамы». Забыл рассказать про «Будуар знатной леди». Это еженедельник, которым владеет моя тётушка. Так-то он ничем не отличается от других еженедельников для женщин, но теперь я испытываю к нему самые теплые чувства, поскольку однажды я написал для него статью «Что носит хорошо одетый мужчина». Вы подумаете, какая это сентиментальность, Вустер, а я отвечу вам, возможно. Поэтому услышав эту новость, я порядком встревожился. -Ваш «Будуар» на мели? -Будет на мели, если Том не раскошелится. Пока мы не окрепнем, нам требуется помощь. -Но ведь два года назад вы тоже были на мели. -Были. И мы все еще нуждаемся в поддержке. Если речь идет о дамском еженедельнике, никто не может сказать, когда он станет на ноги. -И вы считаете, вам не удастся заставить моего дядю тряхнуть мошной? -Понимаешь, Берти, до сих пор я легко, не задумываясь, могла обратиться к Тому за деньгами и никогда не получала отказа, как избалованная дочка, которая играючи выманивает у снисходительного отца шоколадку. Но сейчас налоговая инспекция требует у него в дополнение к прежнему еще пятьдесят восемь фунтов один шиллинг и три пенса, и с самого моего приезда он только и говорит, как разрушительно и пагубно для империи социалистическое законодательство, да и вообще, твердит он, ничего хорошего нам ждать не приходится. Я охотно верил тете Далии. Мой дядюшка отличается той же странностью, какую я нередко замечал за другими толстосумами. Обсчитайте его на пенс, и он завопит как резаный. Денег у него куры не клюют, но он терпеть не может раскошеливаться. -Если бы не кулинарные изыски Анатоля, не знаю, как бы Том выдержал этот удар. Слава Богу, что у нас есть Анатоль. Я почтительно склонил голову. -Старый добрый Анатоль! — сказал я. -Аминь, — сказала тетя Далия. Выражение трепетного восторга, которым мгновенно осветилось тетушкино лицо при упоминании об Анатоле, исчезло. -Давай не будем отвлекаться от главного, — сказала она. — Я говорю об этих треклятых заботах, которые на меня свалились, едва я вернулась домой. Сначала вручение призов, затем объяснение с Томом, а в заключение эта дурацкая ссора между Анджелой и Глоссопом. Я сочувственно кивнул. -Не могу передать, как я огорчен. Ужасный удар. В чем все-таки дело? -В акулах. -А? -В акулах. Точнее, в одной отдельно взятой акуле. В той самой, что напала на бедную девочку в Каннах, когда она каталась на акваплане, ты ведь помнишь? Еще бы мне не помнить. Разве может человек, наделенный тонкими чувствами, забыть, как его кузину чуть не сожрали морские чудовища? Эта страшная история была еще слишком свежа в моей памяти. Расскажу вкратце, что произошло. Надеюсь, вы знаете, что такое акваплан. Впереди мчится моторная лодка и тащит за собой веревку. Вы стоите на доске, держитесь за эту веревку, и лодка волочет вас за собой. Вы то и дело выпускаете веревку из рук, плюхаетесь в воду и вплавь добираетесь до доски. Ничего глупее невозможно придумать, однако многим это занятие нравится. Так вот, едва Анджела взгромоздилась на доску после очередного плюханья в море, как вдруг откуда ни возьмись огромная, зверского вида акула. Мчится прямо к Анджеле и на полном ходу врезается в доску. Анджела опять летит хлебать соленую воду. К счастью, ей удалось снова вскочить на доску и послать лодочнику сигнал бедствия. Он понял, что произошло, и втащил Анджелу в лодку. Думаю, вам понятно, в каком она была состоянии. Как потом Анджела рассказывала, чудовище все время пыталось цапнуть ее за ногу, так что, когда подоспела помощь, девочка была ни жива ни мертва. Потрясенная тем, что ей пришлось испытать, она долгое время ни о чем другом не могла говорить. -Конечно, помню, и очень живо, — сказал я. — Но разве можно из-за этого поссориться? -Вчера Анджела рассказывала об этом Глоссопу. -Ну и что? -Она, бедняжка, так волновалась — глаза блестят, кулачки сжаты, как у ребенка. -Еще бы! -Но вместо понимания и сочувствия, на которые девочка по праву могла рассчитывать, этот болван Глоссоп, будь он проклят… Знаешь, как он себя повел? Сидел, как пень, будто она ему о погоде рассказывает, потом вынул изо рта мундштук и говорит: «По-моему, это была не акула, а бревно». -Не может быть! -И тем не менее. А когда Анджела дошла до того места, как чудовище выпрыгнуло из воды и чуть ее не укусило, он снова вынимает изо рта мундштук и говорит: «А-а, значит, это камбала. Совершенно безобидное существо. Наверное, ей хотелось поиграть». Представляешь?! Что бы ты сделал на месте Анджелы? Она такая гордая, такая ранимая, и это вполне естественно для добропорядочной девушки. Она ему и выложила: ты, говорит, осел, дурак, идиот и сам не знаешь, что мелешь. В этот момент мне захотелось стукнуть Таппи по голове. Как ему вообще в голову пришла мысль, сказать моей горячо любимой кузине это? Такое необыкновенное приключение выпадает только раз в жизни, и, уж если вам повезло, вы не хотите, чтобы кто-то покушался на ваши лавры. Представьте себе, вот вы, например, попадаете в племя каннибалов, чудом оттуда выбираетесь. Конечно же после такого хочется рассказать всему миру о произошедшем. Вы приезжаете домой, где вас ждёт любовь всей вашей жизни, и в вашей голове уже рождаются образы, как человек будет ярко реагировать и восклицать: «О ужас!». Но в ответ на историю вам спокойненько заявляют, что весь рассказ всего лишь преувеличение, и вообще всё племя скорее всего было вегетарианцами. Да, я целиком разделял точку зрения Анджелы. -Неужели старина Глоссоп не пошел на попятную, ведь он видел, что Анджела не в себе? -Даже не подумал. Стал с пеной у рта доказывать, что он прав. И так слово за слово, пока оба не пришли в бешенство. В конце концов она спросила, понимает ли он, что разжиреет, как свинья, если не перестанет объедаться пирогами и не начнет делать гимнастику по утрам. Он в долгу не остался и начал поносить нынешних девиц, которые накладывают на лицо слишком много косметики, а он этого не переносит. Они продолжали в том же духе, потом раздался громкий треск, и их помолвка разлетелась на мелкие осколки. Разумеется, я этим до крайности огорчена. Слава Богу, Берти, что ты приехал. -Я просто не мог не приехать, — растроганно отвечал я. — Чувствовал, что я вам нужен. -Да, очень нужен. -Понимаю, тетя Далия. -Не ты, конечно, а Дживс, — сказала она. — Я о нем думаю с той минуты, как все случилось. Без Дживса нам не обойтись. Никто и никогда так остро не нуждался в помощи этого человека с его незаурядным умом. Мне как будто дали пощёчину. Я даже дернулся. -Дживс? -Ну конечно же он, а кто ещё? Я рассмеялся. -Ну тётушка, прошу прощения, но мозги есть не только у Дживса. Я выжидающе на неё посмотрел, но она лишь слегка приподняла бровь. Я решил ей подсказать. -Я. Я могу помочь, теперь я буду заниматься этим делом! Моя престарелая родственница на это лишь рассмеялась, затем встала, посмотрела на меня и снова рассмеялась. -Ах Берти, ты бываешь таким смешным иногда. – После этой реплики она похлопала (скорее ударила) меня по плечу. -Что? Почему? – немного запоздало спросил я, но ответа на свой вопрос не получил, так как тётя Далия уже вышла из комнаты.

***

Не помню рассказывал ли я вам о Таппи Глоссопе. В целом он славный малый. Был у нас однажды с ним неприятный случай.  Однажды вечером в «Трутнях» поспорил со мной, что мне слабо перебраться через плавательный бассейн, хватаясь руками за кольца, свисающие с потолка, - детская забава при моей-то ловкости, - а когда я почти достиг цели, он, коварно предав нашу детскую дружбу, закинул последнее кольцо за перекладину и тем самым заставил меня прыгнуть в воду в одном из моих лучших фраков. Сказать, что эта подлая выходка, которую я назвал бы преступлением века, оставила меня равнодушным, значит покривить душой. Я был страшно возмущен, оскорблен до глубины души и месяца два не мог успокоиться. Но, сами знаете, — раны затягиваются, душевная боль притупляется. Только не подумайте, что я упустил бы случай швырнуть Таппи в физиономию мокрую губку, подсунуть в постель ужа или еще как-нибудь отыграться. Подвернись мне такая возможность, я бы с восторгом ею воспользовался в любой момент, но только не теперь. Как ни уязвлен я был коварной Таппиной проделкой, мне не доставляло никакого удовольствия сознавать, что этот балда сломает себе жизнь, если расстанется с девушкой, которую, несомненно, любит без памяти, несмотря на эту глупейшую ссору. Более того, я от души хотел положить конец их размолвке; кажется, все бы отдал, только пусть у этих двух придурков дело снова пойдет на лад. Поэтому, когда я встретил его, прогуливаясь на улице, послал ему максимально сострадательный взгляд, на который я только мог быть способен.  Вид у него был хмурый, лоб бороздили морщины. Он уныло швырял камешки в цветочный горшок. Итак, я подошёл к нему, пожал руку и дружески похлопал по плечу. -Привет, Таппи. Как дела, старик? Я преисполнился к нему еще большего сочувствия, ибо взгляд у него был потухший, на мое рукопожатие он ответил вяло, иными словами, увидев старого друга, он не выразил ни малейшего желания пуститься в пляс. Беднягу будто обухом по черепушке хватили. В сложившихся обстоятельствах подобная хандра была, безусловно, вполне естественна. Я отпустил его руку, прекратил дружеское похлопывание по плечу и, достав из кармана портсигар, открыл его и протянул Таппи. Он нехотя взял сигарету. -Приехал, Берти? — сказал он. -Приехал. -Проездом или останешься? Я медлил с ответом. Можно было бы признаться, что я примчался в Бринкли-Корт с твердым намерением вновь воссоединить их с Анджелой, связать порванные узы и так далее, и тому подобное. Закуривая сигарету, я чуть было не выложил ему все начистоту. Но потом решил, что, пожалуй, не стоит. Брякнуть в открытую, что я собираюсь играть на их чувствах, как на контрабасе, было бы неразумно. Кому понравится, что на нем играют, будто он какой-нибудь контрабас? -Пока не знаю, — сказал я. — Может, останусь, может, нет. Как получится. Он равнодушно кивнул, дескать, останусь я или уеду — ему один черт, и уставился куда-то вдаль, поверх залитых солнцем деревьев. Надо сказать, наружностью и телосложением Таппи здорово похож на бульдога, а в данный момент он был похож на это породистое животное, которому не дали пирожное. Для человека, столь проницательного, как Бертрам Вустер, не составляло труда догадаться, что у него сейчас на уме, поэтому меня совсем не удивило, когда он коснулся вопроса, отмеченного в повестке дня галочкой. -Наверное, ты уже слышал про нас с Анджелой? -Да, Таппи, я в курсе, дружище. -Мы расстались. -Знаю. Кажется, вы немного не сошлись во взглядах на акулу? -Да. Я сказал, что это, скорее всего, была камбала. -Наслышан. -Кто тебе сказал? -Тетя Далия. -Наверное, ругала меня, на чем свет стоит. -Ничего подобного. Разве что как-то мимоходом обмолвилась: «…этот чертов Глоссоп», - а в остальном, по-моему, ее лексика отличалась исключительной сдержанностью, в особенности если учесть ее охотничье прошлое. Ведь в свое время она состояла в клубах «Куорн» и «Пайтчли». Однако, - ты, конечно, извини меня, старина, - тебе, по мнению тетушки, следовало выказать немного больше такта. -Такта! -И я склонен отчасти с ней согласиться. Скажи на милость, Таппи, ну зачем ты развенчал акулу, обозвав ее камбалой? Разве ты поступил великодушно? Эта акула дорога Анджеле, девочка в ней, можно сказать, души не чает. И вдруг человек, которому она отдала свое сердце, утверждает, что это не акула, а камбала. Какой удар для бедного создания! Я видел, что Таппи обуревают противоречивые чувства. -А меня ты сбрасываешь со счетов? — спросил он срывающимся от волнения голосом. -Тебя? -Да. Меня. Неужели не понимаешь, — проговорил Таппи, все больше распаляясь, — что не будь веских причин, я бы, конечно, не назвал эту чертову акулу камбалой, хотя она и в самом деле была камбала? Анджела, дерзкая девчонка, сама меня спровоцировала. Каких только гадостей мне не наговорила. Вот я и воспользовался случаем отыграться. -Каких таких гадостей? -Самых отвратительных. И все оттого, что я в разговоре мимоходом, только чтобы поддержать беседу, поинтересовался, какие блюда Анатоль приготовил к обеду. И тут она вдруг заявляет, что я только о еде и думаю и что физические потребности для меня главное. Так и ляпнула - физические потребности! Черт подери, Берти, ты же знаешь, я по своей природе человек духовный. -Бесспорный факт. -Ну спросил я так, между прочим, что Анатоль собирается приготовить к обеду. По-моему, ничего страшного. А по-твоему? -По-моему, тоже. Просто дань уважения великому маэстро. -Конечно. -И все-таки… -Что? -Я хочу сказать, жаль, что хрупкая ладья любви так бездарно идет ко дну, ведь достаточно всего лишь нескольких слов, чуть-чуть раскаяния… Он вперил в меня подозрительный взгляд. -Ты, кажется, предлагаешь, чтобы я пошел на уступки? -Знаешь, Таппи, старина, это было бы просто замечательно и так великодушно с твоей стороны. -И не мечтай! -Но, послушай, Таппи… -Нет. Ни за что. -Ведь ты ее любишь, правда? Я наступил на больную мозоль. Он вздрогнул, губы у него задергались. Он явно испытывал нестерпимые душевные муки. -Не буду отрицать! — пылко воскликнул он. — Я без памяти влюблен в это ничтожество. И тем не менее считаю, что ее надо хорошенько отшлепать. Ни один Вустер на свете такого не потерпит. -Таппи, опомнись! -И не подумаю! -Повторяю, опомнись, Таппи. Ты меня поражаешь. Впору недоуменно поднять бровь. Где благородный рыцарский дух Глоссопов? -Не волнуйся, благородный рыцарский дух Глоссопов в полном порядке. А вот как обстоят дела у Анджел? Где их нежная женская душа? Сказать человеку, что у него растет второй подбородок! Как у нее язык повернулся! -Так и сказала? -Вот именно. -О Господи! Девицы есть девицы, что с них возьмешь. Таппи, забудь об этом. Иди к ней и помирись. Он помотал головой. -Нет. Поздно. Она такого наговорила о моем животе… Никогда ей этого не прощу. -Таппи, это несправедливо. Ты забыл, как сам однажды сказал Анджеле, что она в новой шляпке - вылитый енот? -Но это истинная правда. У меня и в мыслях не было ее оскорблять. Я чистосердечно, по-доброму сказал то, что думал. Мною руководило искреннее желание удержать ее и не выставлять себя на посмешище. А она без всяких оснований пустилась обвинять меня, что я пыхчу, когда поднимаюсь по лестнице. Это совсем другое дело. Тут я понял - чтобы помирить этих двух придурков, от меня потребуются вся моя недюжинная изобретательность, ловкость и такт. Свадебные колокола в маленькой церкви Маркет-Снодсбери прозвонят только в том случае, если Бертрам умно и тонко выполнит свою миссию. Из разговора с тетей Далией мне стало ясно, что высокие договаривающиеся стороны допустили весьма откровенные высказывания в адрес друг друга, но я не предполагал, что они зашли так далеко. Эта печальная история глубоко меня тронула. Таппи открыто признался, что любовь к Анджеле по-прежнему живет в его сердце, и я был убежден, что Анджела тоже все еще его любит, несмотря на размолвку. Безусловно, сейчас она жаждет запустить в него бутылкой, но, готов поспорить, в глубине ее души теплится былая нежность. Только уязвленная гордость заставляет двух влюбленных избегать друг друга. Я чувствовал, что стоит Таппи сделать первый шаг, и все у них пойдет на лад. Я решил предпринять еще одну попытку. -Таппи, ты разбиваешь сердце Анджелы. -С чего ты взял? Ты ее видел? -Нет, но я уверен. -А по ней не скажешь. -Она притворяется, не сомневайся. Как Дживс, когда я начинаю отстаивать свои права. -Дживс? При чем тут Дживс? – он недоуменно уставился на меня. -Да так, ситуации похожи. -В чем похожи? Дживс просто твой камердинер, а Анджела моя бывшая невеста, которая, стоит нам встретиться, морщит нос, будто дохлую крысу увидела. К сожалению, в тот момент я не мог его поправить, что Реджи не «просто камердинер», поэтому продолжил убеждать: -Неважно, главное, что это всё напускное. Уверен, она тебя все еще любит. Одно ласковое слово, и лед растает. Я понял, что он дрогнул. Видимо, мне все-таки удалось тронуть его сердце. Он ковырнул дерн носком ботинка и проговорил срывающимся голосом: -Ты уверен? -На все сто. -Г-мм. -Тебе надо только подойти к ней… – он покачал головой. -Не могу. Это было бы роковой ошибкой. Я сразу потеряю свой престиж. Знаю я этих девиц. Стоит один раз уступить, и она сядет тебе на шею. — Он помолчал. — Единственный выход - как-то косвенно намекнуть, что я готов с ней поговорить. Может, мне при встрече с ней надо тяжело вздыхать, как ты считаешь? -Она подумает, что ты отдуваешься. -Да, ты прав. Снова закурив сигарету, я принялся напряженно шевелить извилинами. И с первой попытки нашел решение, ибо мы, Вустеры, отличаемся быстротой ума. Мне вспомнился совет, который я дал Гасси по поводу сосисок и ветчины. -Придумал! Есть один верный способ убедить девицу, что ты ее любишь. Действует безотказно и нам подходит как нельзя лучше. Сегодня за обедом не прикасайся к еде. Увидишь, какое впечатление это произведет на Анджелу. Она же знает, какой ты обжора. -Ничего подобного! — взвился Таппи. — Я не обжора! -Ну хорошо, хорошо. -И вообще я к еде совершенно равнодушен. -Согласен. Я только хотел… -Пора положить конец этим разговорам, — кипятился Таппи. — Я молод, здоров, и у меня хороший аппетит, но это не значит, что я обжора. Я восхищаюсь Анатолем как великим мастером своего дела, и мне всегда интересно знать, чем он собирается нас попотчевать, но когда ты называешь меня обжорой… -Хорошо, хорошо. Я только хотел сказать, если Анджела увидит, что ты отодвигаешь тарелку, не съев ни кусочка, она поймет, как ты страдаешь, и, скорее всего, сама сделает первый шаг. Таппи задумался, нахмурив брови. -Говоришь, совсем отказаться от обеда? -Да. -От обеда, приготовленного Анатолем? -Да. -Не отведав ни кусочка? -Да. -Не понял. Давай сначала. Сегодня вечером, за обедом, когда дворецкий поднесет мне зобные железы двухнедельных телят a la financiere или еще что-то, с пылу с жару, прямо из рук Анатоля, по-твоему, я должен отказаться, не попробовав ни кусочка? -Да. Таппи задумчиво покусывал губы. Невооруженным глазом было видно, как жестоко он борется с собой. Внезапно лицо у него просветлело. Ну прямо как у первых мучеников-христиан. -Ладно. -Ты согласен? -Согласен. -Отлично. -Конечно, это будет пытка. Я поспешил напомнить Таппи, что у тучки есть светлая изнанка. -К счастью, недолгой. Ночью, когда все уснут, ты спустишься вниз и совершишь набег на кладовую. Таппи просиял. -И правда! Вот это мысль! -Думаю, там найдутся холодные закуски. -Конечно, найдутся, — сказал сразу повеселевший Таппи. — Например, пирог с телятиной и почками. Его сегодня подавали на ланч. Один из шедевров Анатоля. Знаешь, что меня в нем особенно подкупает, — благоговейно проговорил Таппи, — и чем я безмерно восхищаюсь? Хоть он и француз, он не привержен исключительно французской кухне, не то что все эти известные повара. Анатоль никогда не пренебрегает старой доброй простой английской пищей, такой, как, например, пирог с телятиной и почками, о котором я тебе говорил. Не пирог, а что-то сказочное. За ланчем мы съели только половину. Знаешь, Берти, этот пирог - как раз то, что надо. -А от обеда ты отказываешься, как договорились? -Нет вопросов. -Отлично. -Блестящая идея. По-моему, одна из лучших идей Дживса. Передай ему, когда с ним увидишься, что я чрезвычайно ему признателен. Я выронил сигарету. Меня будто хлестнули по лицу мокрым кухонным полотенцем. -Неужели тебе взбрело в голову, что этот план предложил Дживс? -А как же иначе? Знаешь, Берти, не вешай мне лапшу на уши. Тебе до такого век не додуматься. Я не стал ему отвечать. Только гордо выпрямился во весь рост, но когда понял, что Таппи на меня не смотрит, плечи у меня снова поникли. -Ладно, Глоссоп, — холодно проговорил я, — идем. Пора переодеваться к обеду.

***

Я шел к себе в комнату, а обидные слова придурка Таппи все еще отдавались болью у меня в сердце. И когда я снимал свитер, и потом, облаченный в халат, шел по коридору в salle de bain, уязвленное самолюбие терзало меня с неослабевающей силой. Сказать, что обида прошила меня навылет, значит, ничего не сказать. Я не жду аплодисментов. Низкопоклонство толпы гроша ломаного не стоит. И все равно, когда вы берете на себя труд создать превосходный план, чтобы помочь попавшему в беду другу, то крайне оскорбительно обнаружить, что этот придурок приписывает все заслуги другому, пусть даже это Реджи. Для него-то он просто мой камердинер, да, самый гениальный в мире, но всё же! Однако, поплескавшись в ванне, я вновь обрел душевное спокойствие. В те минуты, когда у вас на сердце тяжело, ничто так не успокаивает, как хорошая ванна, это я всегда знал. Не скажу, что я сейчас запел во весь голос, но, кажется, был к этому весьма близок. Гнев и обида, вызванные наглым заявлением этого придурка Таппи Глоссопа, заметно поутихли. В спальне я застал Реджи, который готовил вечернюю выкладку. -Салют, Реджи. -Добрый вечер, сэр. Я остановился и посмотрел на дверь. -Думаешь, что кто-то может внезапно зайти? -Зная привычки некоторых обитателей дома, я предполагаю, что да. Я подумал. Раз ему так спокойнее. -Да, я думаю ты прав, Дживс. Реджи, услышав свою фамилию, слегка улыбнулся и продолжил заниматься своими делами. -Я разведал дело. – начал говорить я, попутно одеваясь. – похоже Таппи Глоссоп и кузина Анджела не на шутку рассорились. -Да, сэр. В людской сложившуюся ситуацию расценивают как весьма серьезную. Пока вы отсутствовали, у меня появилось несколько соображений, как можно было бы уладить- -Не стоит, Дживс. -Сэр? -Я уже всё решил. -В самом деле? -В самом деле. – уверенно произнёс я, подходя к зеркалу. -Могу я поинтересоваться, как именно? -Можешь. Я посоветовал Таппи то же самое, что и Гасси Финк-Ноттлу, а именно отказаться от еды сегодня. Он остановился и странно посмотрел на меня. -Сэр, могу ли я задать откровенный вопрос? -Валяй, Дживс. -Вы уверены, что ваш план сработает? Теперь настала моя очередь остановиться от завязывания бабочки на шее. -А почему он должен не сработать? -У вашего плана есть несколько непредусмотрительностей. -Это каких же? – я снова начал понемногу раздражаться. -Например, простите за откровенность, но боюсь, мисс Анджела сочтет, что мистер Глоссоп воздерживается от пищи по причине расстройства пищеварения, сэр. -А может она и не сочтет так, как вы думаете. В таком случае я могу забраковать и твой план. Какой он у тебя? Говори. -Мне показалось, что можно достичь примирения между мистером Глоссопом и мисс Анджелой, если воззвать к инстинкту, который в минуту опасности заставляет джентльмена бросаться на помощь… -А если в нем не воззовётся инстинкт спасать и бросаться на помощь? Что если будет так? – я повернулся и посмотрел Реджи прямо в глаза. -Возможно, сэр, но faute de mieux… -Дживс, я тебя не понимаю. -Французское выражение, сэр, означает «за неимением лучшего». Если секунду назад можно было сказать, что я сохранял спокойствие, то после фразы Реджинальда, я был уязвлён и заговорил довольно резко. -Дживс, мне отлично известно, что означает выражение faute de mieux. Я не зря недавно провел два месяца у наших галльских соседей. К тому же я со школьной скамьи помню это выражение. Меня повергло в недоумение совсем другое – почему ты решил употребить это идиотское выражение faute de mieux, когда я тебе сказал, что у меня всё схвачено. -Да, сэр, однако… Тут я уже совсем разошёлся. -Конечно, ведь твои планы всегда лучше, просто потому что они твои. Вообще, любой план лучше моего, потому что Бертрам Вустер полный идиот и кретин, который даже сам чай себе приготовить не может, не то, чтобы выдать что-то умное! -Сэр, я вовсе не считаю… -А мне кажется, что считаешь. Почему абсолютно каждый в этом доме уверен, что в моей черепушке ничего нет? -Сэр, я думаю, вы преувеличиваете. -Преувеличиваю? Ну естественно, преувеличиваю, ведь мне сегодня не каждый второй это говорит! -Бертрам… -Довольно. – я вскинул руку в стоп знаке. – Я не хочу продолжать этот разговор. Тут наступила тишина. Я тяжело дышал, а по Реджинальду было видно, что он довольно напряжён. Губы его сложили в тонкую линию, челюсть стиснута, а бровях появилась маленькая складка. -Очень хорошо, сэр. – произнёс он тихо. Я снова отвернулся к зеркалу и занялся своей бабочкой. -Будь добр, Дживс, – более спокойным голосом продолжил я и указал на чёрный пиджак, который он мне достал. – убери эту тёмную вещь и достань мне мой белый пиджак с золотыми пуговицами. Тут мне надо объяснить. Накануне у меня с Реджи возник спор из-за этого предмета гардероба. Я приобрел его ещё в Каннах, для того чтобы щеголять в нём в казино. Конечно, когда я понял, что Реджи обнаружил мою давнюю покупку, предполагал, что скорее всего вещь будет встречена в штыки. Но белый пиджак был дорог моему сердцу, и я сражался за него с мужеством, достойным моего великого предка сеньора де Вустера, отличившегося в битве при Азенкуре. Получив несколько саркастических высказываний от Реджи, я всё-таки победил в сражении. Однако после, проверяя свой шкаф, я обнаружил, что мой дорогой друг не захотел брать данную роскошную вещь с собой в Бринкли. Поэтому я нисколько не удивился, когда в ответ на свою просьбу услышал: -Весьма сожалею, сэр, но я ненароком забыл упаковать упомянутый вами предмет одежды. Но этот Вустер был более хитрый, поэтому я тайно взял свой любимый пиджак с собой. -Знаю, что забыл, Дживс, — сказал я и усмехнулся, устало опуская веки и стряхивая пылинку с безукоризненных манжет брабантского кружева. - Зато я не забыл. Ты найдешь его в шкафу. Через зеркало я смог увидеть лицо Реджи. Известие о том, что его коварные уловки не удались и что упомянутый предмет числится в списочном составе, должно быть, потрясло его, но в тонко очерченном лице не дрогнул ни один мускул. Признаться, игра чувств редко отражается у Реджи на лице, но я всё равно заметил, что он был весьма озадачен и ещё больше раздражён. -Очень хорошо, сэр. Он медленным шагом прошёл к шкафу и, едва касаясь пальцами, будто это было что-то мерзкое, достал оттуда белый пиджак. Затем он положил его на кровать и снова посмотрел на меня. -Хочу заметить, что в нём вы похожи на официанта. -Хочу заметить… – передразнивая его, начал я. – что, во-первых, я не спрашивал чужого мнения, во-вторых, мне абсолютно всё равно. -Очень хорошо, сэр. После этой фразы он вышел, и мы расстались на этой напряжённой ноте.

***

И вот я уже не спеша направляюсь в гостиную, с удовольствием ощущая, как любимый белый пиджак уютно облегает мне плечи. В гостиной я застал тетю Далию, она бросила в мою сторону внимательный взгляд. -Привет, чучело, — сказала она. — На кого ты похож? Ну и вырядился! Я не понял, на что она намекает. -Это вы про пиджак? — с удивлением осведомился я. -Ну да. Точь-в-точь хорист из провинциального мюзик-холла. -Вам не нравится пиджак? -Конечно, нет. -Но в Каннах нравился. -Здесь не Канны. -Но, черт подери… -Да нет, пожалуйста. Если хочешь насмешить моего дворецкого, о чем речь. Впрочем, все это не имеет значения. Теперь ничто уже не имеет значения. -Тетя Далия, держите хвост пистолетом, — жизнерадостно вскричал я. -К черту хвост вместе с пистолетом, — мрачно сказала она. — Я только что говорила с Томом. -И все ему рассказали? -Нет, это он мне рассказывал. У меня пока язык не повернулся. -Возмущался подоходными налогами? -Не то слово. Говорит, что цивилизация катится в пропасть и все мыслящие люди уже могут прочесть начертанные на стене письмена. -На какой стене? -Вспомни Ветхий Завет, осел. Валтасаров пир. -Ах, да, конечно. Меня всегда интересовало, как они проделали такую штуку? Наверное, с помощью системы зеркал. -Вот бы мне такую систему. Чтобы Том сам как-нибудь догадался о моем проигрыше. У меня были в запасе слова утешения для тетушки Далии. После нашей с ней последней беседы я все время ломал себе голову и наконец понял, как ей выкрутиться. Ее ошибка, на мой взгляд, состояла в том, что она хочет все рассказать дядюшке Тому. А по-моему, ей следует спокойно хранить молчание. -Не понимаю, зачем вам нужно заводить разговор о вашем проигрыше в баккара. -А что ты предлагаешь? Пусть «Будуар знатной дамы» катится в пропасть вместе со всей цивилизацией? Этим и кончится, если на следующей неделе я не получу от Тома чек. В типографии и так уже несколько месяцев мною недовольны. -Послушайте, тетя Далия, вы меня не поняли. Дядюшка Том, ясное дело, оплачивает счета вашего «Будуара». Если этот ваш журнальчик два года не может стать на ноги, дядюшка за это время, должно быть, уже привык выкладывать Денежки. Вот и попросите у него денег для типографии. -Просила. Как раз перед отъездом в Канны. -И он отказал? -Ну, что ты. Нет, конечно. Был щедр, как истинный джентльмен. Именно эти деньги я и спустила в казино. -Да ну? Я не знал. -Много ли ты вообще знаешь. Из любви к тетушке я пропустил эту колкость мимо ушей. -Уф! — сказал я. -Что ты сказал? -Я сказал: «Уф!» -Еще раз скажешь, и я тебя отшлепаю. Нечего тут пыхтеть. У меня и без того забот хватает. -В самом деле. -Право говорить «уф» оставляю за собой. То же относится и к цоканью языком, учти это. -Непременно. -То-то же. Я задумался. Тревога сжала сердце. Оно, если вы помните, сегодня один раз уже обливалось кровью от сострадания к тетушке. И сейчас снова принялось обливаться. Я знал, как глубоко тетя Далия привязана к своему журналу. Ужасно сознавать, что он идет ко дну, как будто любимое дитя у тебя на глазах в третий раз тонет в озере или, например, в пруду. Само собой, дядя Том гроша ломаного не даст, если его как следует не подготовить, пусть хоть сто журналов пойдут ко дну. И тут я понял, что надо делать. Тетушка должна стать в строй наравне с другими моими клиентами. Таппи Глоссоп отказывается от обеда, чтобы тронуть сердце Анджелы. Гасси Финк-Ноттл отказывается от обеда, чтобы произвести впечатление на дуреху Бассет. Тетя Далия должна отказаться от обеда, чтобы умилостивить дядю Тома. Вся прелесть этого метода в том, что число моих подопечных не ограниченно. Хоть десять, хоть двадцать, чем больше, тем веселее, и каждому гарантируется успех. -Придумал! — сказал я. — У вас есть только один выход. На диету надо сесть и поменьше мяса есть. Тетя Далия вперила в меня жалобный взгляд. Не уверен, но, по-моему, в ее глазах стояли невыплаканные слезы. Однако могу засвидетельствовать со всей определенностью, что она умоляюще заломила руки. -Берти, не довольно ли нести чушь? Хоть сегодня ты можешь угомониться? Доставь своей тетке такое удовольствие. -Но я несу совсем не чушь. -Если подходить с твоими высокими мерками, может, и не чушь, но… До меня наконец дошло. Просто я недостаточно ясно выразился. -Все в порядке, — сказал я. — Оставьте свои опасения. То была риторическая фигура, только и всего. Когда я сказал «и поменьше мяса есть», я подразумевал, что сегодня за обедом вам надо отказаться от пищи. Будете сидеть с видом страдалицы и бессильным мановением руки отсылать все блюда нетронутыми. Увидите, что будет. Дядюшка заметит, что у вас нет аппетита, и, готов спорить, в конце обеда подойдет к вам и скажет: «Далия, дорогая», - по-моему, он вас называет «Далия» - «Далия, дорогая, – скажет он, – я заметил, что сегодня за обедом ты ничего не ела. Что-нибудь случилось, Далия, дорогая?» - «Ах, Том, дорогой, да, случилось, – ответите вы. – Как мило, что ты так внимателен, дорогой. Дорогой, я ужасно встревожена». - «Моя дорогая», – скажет он… В этом месте тетя Далия меня прервала, заметив, что, судя по их диалогу, эти самые Траверсы - пара сюсюкающих кретинов. Она пожелала узнать, когда я перейду к делу. Я только посмотрел на нее и продолжал: -«Моя дорогая, – нежно скажет он, — могу ли я чем-нибудь помочь?» Вы ответите, что да, конечно, а именно - пусть он возьмет чековую книжку и начнет писать. Говоря это, я внимательно наблюдал за тетушкой и, к своему большому удовольствию, вдруг обнаружил, что она смотрит на меня с уважением. -Берти, это просто гениально. -Я же говорю, не у одного только Дживса голова на плечах. -Думаю, номер пройдет. -Еще как пройдет. Я и Таппи его рекомендовал. -Глоссопу? -Ну да, чтобы разжалобить Анджелу. -Потрясающе! -А также Гасси Финк-Ноттлу, чтобы произвести впечатление на Бассет. -Ну и ну! Ты, я смотрю, хорошо поработал. -Стараюсь, тетя Далия, стараюсь. -Ты совсем не такой балда, как я думала. -Это когда же вы думали, что я балда? -Ну, прошлым летом, например. Правда, не помню, почему именно. Берти, твой план - просто блеск. Сдается мне, без Дживса тут не обошлось. -Как раз напротив. Дживс здесь вообще ни при чем. Ваши подозрения просто оскорбительны. -Ладно, ладно, успокойся. Да, думаю, все получится. В конце концов Том мне предан. -Еще бы. -Решено. Тут подоспели остальные чада и домочадцы, и мы направились в столовую. При сложившихся в Бринкли-Корте обстоятельствах — имеется в виду, что это благословенное место было выше ватерлинии нагружено разбитыми сердцами и страждущими душами, — я не ожидал, что вечерняя трапеза будет искриться весельем. Так оно и случилось. За столом царило мрачное молчание, ну прямо рождественский обед на Дьявольском острове. Я едва дождался, когда он кончится. Поскольку напасти, обрушившиеся на тетю Далию, увенчались еще и необходимостью держаться подальше от обеденного стола, моя дорогая родственница совсем утратила свойственную ей живость и блестящее остроумие. Дядюшка Том и всегда смахивал на птеродактиля, снедаемого тайной печалью, теперь же он окончательно впал в черную меланхолию, ибо понес убыток, исчисляемый пятьюдесятью соверенами, и с минуты на минуту ожидал гибели цивилизации. Девица Бассет молча крошила хлеб. Анджела походила на мраморное изваяние. У Таппи был вид преступника перед казнью, который добровольно отказывается от положенного в таких случаях обильного завтрака. Что до Гасси Финк-Ноттла, то, глядя на него, даже искушенный в своем деле гробовщик наверняка бы обманулся и принялся его бальзамировать. Гасси я видел впервые с тех пор, как мы расстались у меня дома, и, должен признаться, его поведение крайне меня разочаровало. Я ожидал, что в Бринкли-Корте этот придурок хоть немного оживится. Во время нашей последней встречи у меня дома Гасси, если вы помните, клятвенно заверял, что его может расшевелить только сельская обстановка. Однако я не заметил ни малейших признаков того, что он собирается выйти из спячки. Всем своим видом он по-прежнему напоминал ту самую кошку, которая так долго не могла на что-то там осмелиться, что даже вошла в пословицу. Поэтому, сразу решил я, как только улизну из этой покойницкой, отведу олуха Гасси в сторонку и постараюсь вселить в него боевой дух. Если кто-то нуждался в призывном звуке горна, так это Финк-Ноттл. Однако во время исхода участников похоронной трапезы из столовой я потерял его из виду и не смог тотчас броситься на поиски, так как тетя Далия усадила меня играть в триктрак. И только когда вошел дворецкий и сообщил тетушке, что с ней хотел бы поговорить Анатоль, мне удалось дать деру. Минут десять спустя я убедился, что в доме и не пахнет Финк-Ноттлом, забросил сети в саду и вскоре выловил этого дуралея в розарии. Он стоял и с отсутствующим видом нюхал розу, но, увидев меня, отпрянул от цветка. -Салют, Гасси. Я приветливо просиял, я всегда приветливо сияю, когда встречаю старого друга. Однако он, вместо того чтобы приветливо просиять мне в ответ, бросил на меня неприязненный взгляд. Я был озадачен. Казалось, он совсем не рад Бертраму. Постояв еще с минуту и по-прежнему не сводя с меня неприязненного взгляда, он заговорил. -Только тебя здесь не хватало! — процедил он. Когда человек цедит слова сквозь зубы, это верный признак отсутствия с его стороны дружеского расположения. Тут я почувствовал, что совсем сбит с толку. -В каком смысле меня здесь не хватало? -Нравится мне эта наглость. Прискакать ко мне со своим «Салют, Гасси». Очень нужен мне твой «Салют», Вустер. И нечего таращить на меня глаза. Ты прекрасно понимаешь, о чем речь. О вручении призов, будь оно трижды проклято! Какова подлость, спихнуть это на меня. Скажу тебе прямо, без обиняков, - ты поступил трусливо и нечестно. Хотя, как я уже упоминал, по дороге в Бринкли мои умственные усилия сосредоточивались главным образом на деле Анджелы - Таппи, я не упускал из виду, что мне предстоит объяснение с Гасси. Более того, я предвидел, что, когда мы встретимся, могут возникнуть временные недоразумения, а Бертрам Вустер любит вступать в неприятные объяснения во всеоружии. Поэтому теперь я мог ответить на упреки Гасси смело и обезоруживающе искренне. Правда, неожиданное вступление темы вручения призов застало меня врасплох, ибо под давлением недавних событий эта тема, само собой, отошла у меня на задний план; однако я быстро нашелся и-, как уже упомянул, отвечал Гасси смело и обезоруживающе искренне. -Послушай, старик, — сказал я, — я-то думал, ты понимаешь, что вручение призов - главная составная часть моего плана. Он буркнул что-то насчет моего плана, но я не разобрал. -Неужели ты не врубился? Спихнуть на тебя - как тебе такое в голову пришло? Неужели ты мог подумать, что я уклоняюсь от вручения призов? Да если хочешь знать, для меня нет более приятного занятия. Но я великодушно пожертвовал собой и уступил почетное право тебе. Я же знаю, как это важно для тебя. Неужели ты не понимаешь, какой успех тебя ждет? В ответ он грубо выругался. Я даже не подозревал, что ему известны подобные выражения. Оказывается, можно зарыть себя в глуши и тем не менее успешно пополнять свой словарный запас. Конечно, чего-то нахватаешься от соседей - викария, доктора, разносчика молока и так далее. -Черт подери, Гасси, — сказал я, — неужели ты не понимаешь, как тебе повезло? Твои акции взлетят до небес. Представь себе, ты стоишь на кафедре, романтическая, яркая личность, гвоздь программы, к тебе прикованы все взоры. Мадлен Бассет будет в восхищении. Она увидит тебя совсем в ином свете. -Как же, увидит! -Конечно, увидит. Ты ей известен как Огастус Финк-Ноттл, друг тритонов. Она также знает тебя как отважного, мозольного оператора, способного вынуть занозу из собачьей лапы. Но Огастус Финк-Ноттл в роли оратора убьет ее наповал, или я совсем не знаю женщин. Девицы помешаны на общественных деятелях. Ты даже не представляешь себе, какую услугу я тебе оказываю, возложив на тебя столь почетную миссию. Кажется, мое красноречие на него подействовало. Конечно же, он не смог устоять. Перестал метать в меня молнии из-за очков в роговой оправе, в глазах появилось прежнее выражение - как у испуганной рыбины. -М-м, да, — задумчиво произнес он. – вообще-то может и обойдется. -Конечно, обойдется! – уверенно подтвердил я. -Наверное, я просто зациклился на этом дурацком вручении призов. Может, я не прав, но мне казалось, легче умереть. Понимаешь, мысль о предстоящей тридцать первого процедуре превратила мою жизнь в сплошной кошмар. Я не могу ни спать, ни думать, ни есть… Кстати, вспомнил. Ты так и не объяснил мне, что означает твоя шифровка по поводу сосисок и ветчины. -Это не шифровка. Я не хотел, чтобы ты объедался, тогда Мадлен поймет, как сильно ты в нее влюблен. Он глухо рассмеялся. -Понял. Можешь не волноваться, старик, у меня совсем аппетит отшибло. -Да, за обедом я это заметил. Высший класс. -При чем тут высший класс, какой мне от него прок! Я никогда не решусь сделать ей предложение. Духу не хватит, даже если до конца жизни просижу на одних сухарях. -Послушай, Гасси, так нельзя. Ведь вокруг сплошная романтика. Я думал, шелест листвы… -Можешь думать что угодно. Не решусь, и все тут. -Глупости! -Не могу я. Она такая далекая, такая неприступная. -Чепуха. -Нет, не чепуха. Особенно если смотреть на нее сбоку. Берти, ты смотрел на нее сбоку? Какой тонкий, благородный профиль. Сердце так и замирает. -Ничего подобного. -А я тебе говорю, замирает. Как посмотрю на нее в профиль, так теряю дар речи. Он говорил с безнадежным отчаянием, я не видел в нем ни намека на воодушевление и боевой дух. Признаться, я стал в тупик. Эту заливную рыбину расшевелить невозможно. Однако внезапно у меня мелькнула догадка. С присущей мне молниеносной быстротой я понял, что надо делать, чтобы у этого тюфяка развязался язык. -С ней надо провести артподготовку, — сказал я. -Что провести? -Артподготовку. Или удобрить почву. Или протоптать тропинку. Необходима кропотливая подготовительная работа. Вот что я тебе предлагаю: сейчас я вернусь в дом и вытащу твою Бассет на прогулку. Начну толковать о разбитых сердцах, намекну, что одно из них находится неподалеку, прямо здесь, в доме. Не жалея сил, распишу ей все как можно красочней, тут не надо бояться преувеличений. Ты тем временем будешь сидеть в засаде, а примерно через четверть часа появишься на сцене и вовсю пустишься флиртовать. К этому времени чувства у барышни взыграют, и ты с легкостью довершишь дело. Это как вскочить в автобус на ходу. Помню, нас в школе заставляли учить стихотворение про одного типа по имени Пигмалион, он был скульптор и изваял статую девицы. А эта чертова девица в одно прекрасное утро вдруг возьми да оживи. Представляете, какое страшное потрясение для Пигмалиона. Впрочем, вспомнил я эту историю вот к чему. В стихотворении были такие строчки, если только я ничего не напутал: Трепет. Легкое движенье. Глядь - уж шквал У нее в крови взыграл. Вы поняли, куда я клоню: чтобы описать разительную перемену, произошедшую на моих глазах с Гасси, лучше не скажешь. Лоб у него разгладился, глаза загорелись, рыбьего взгляда как ни бывало; он посмотрел на слизня, который все еще вершил свой бесконечно долгий путь, почти дружелюбно. Чудесное превращение! -Да, понял. Ты протопчешь тропинку. -Совершенно верно. Проведу кропотливую подготовительную работу. -Потрясающая мысль, Берти. Совсем другое дело. -Верняк. Но помни, потом ты сам должен постараться. Не зевай, не трусь, куй железо, пока горячо, иначе все мои усилия пойдут прахом. Главное, не молчи. Гасси снова сник. Задышал с трудом, как выброшенная на берег рыбина. -Понятно. Но о чем, черт побери, мне говорить? Я с трудом сдержал раздражение. Ведь мы с этим дуралеем вместе учились в школе. -Господи! Существуют сотни тем. Заговори, например, о закате. -О закате? -Вот именно. Половина из твоих женатых знакомых начинала с разговора о закате. -Но что я скажу о закате? -Знаешь, на днях Дживс… – тут я замолчал, потому что вспомнил о нашей недавней ссоре. Надо будет извиниться, он ведь не виноват что… -Что, Дживс? – поторопил меня Гасси. Видимо, я слишком долго молчал. -Он такое о нем отмочил - закачаешься. Мы с ним встретились вечером, и он мне говорит: «Мерцая гаснет вечерний свет, сэр, торжественным покоем воздух дышит». Можешь прямо так ей и выложить. -Как-как гаснет? -Мерцая. Мясо, ель, растяпа… -А-а, мерцая? Да, неплохо. Мерцая гаснет… торжественным покоем… Очень даже неплохо. -Потом скажи, что, по-твоему, звезды - это ромашки на лугах Господа Бога. Признайся ей, что ты часто об этом думаешь. -Но мне подобный вздор никогда в жизни в голову не приходил. -Разумеется, не приходил. Зато ей приходил. Сморозь ей эту чушь, и пусть только она попробует не почувствовать, что вы с ней родственные души. -Ромашки на лугах Господа Бога, говоришь? -Да. Именно. Потом продолжай в том же духе, скажи, что сумерки всегда навевают на тебя грусть. Знаю, ты сейчас возразишь, что ничего они тебе не навевают. Но в данном случае должны навевать как миленькие. -Почему? -Вот и она тоже спросит, почему. Тут ты воспользуешься случаем. Скажешь, что влачишь одинокую жизнь. Неплохо бы описать ей вкратце, как ты проводишь вечера в своем Линкольнширском поместье, как уныло бродишь по лугам. -Обычно я сижу дома и слушаю радио. -Ничего подобного. Ты уныло бродишь по лугам, грезя о родственной душе, которая бы тебя любила. Потом заговори о том дне, когда она впервые появилась в твоей жизни. -Как сказочная принцесса. -Умница, — одобрил я. Признаться, не ожидал подобной прыти от такого сапога. Сказочная принцесса! Здорово завернул! -А дальше? -Дальше проще простого. Признайся, что хочешь ей сказать нечто важное, и вперед. Уверен, все пойдет, как по маслу. На твоем месте я бы проделал все эти глупости здесь, в розарии. Общеизвестно, что самый разумный шаг - в сумерки затащить предмет своего обожания в розарий. А тебе неплохо бы для начала немного взбодриться. -Взбодриться? -Ну да, пропустить рюмку-другую. -В смысле, выпить спиртного? Но я не пью. -То есть как? -За всю жизнь ни капли не выпил. Признаться, мною овладели сомнения. Насколько мне известно, чтобы развязать язык, настоятельно рекомендуется влить в себя умеренный мех вина. Однако, если дело действительно обстоит так, как утверждает Гасси, ничего не попишешь. -Ладно, придется перебиться газировкой, но тебе необходимо показать все, на что ты способен. -Я пью только апельсиновый сок. -Хорошо, пусть будет апельсиновый сок. Скажи, Гасси, положа руку на сердце, неужели ты действительно любишь эту мерзость? -Очень люблю. -Тогда и говорить не о чем. А теперь давай вкратце повторим, надо убедиться, что ты правильно запомнил основные положения. Итак, мерцая гаснет вечерний свет. -Затем - звезды - ромашки на лугах Господа Бога. -Сумерки навевают на тебя грусть. -Потому что я влачу одинокую жизнь. -Далее следует описание одиноких вечеров. -Затем вспоминаю день, когда впервые ее увидел. -Не забудь ввернуть про сказочную принцессу. Потом скажи, что хочешь сообщить ей нечто важное. Испусти пару тяжелых вздохов. Затем хватай ее за руку и приступай к делу. Молодец, все запомнил. Удостоверившись, что недотепа усвоил сценарий, и процесс, можно надеяться, пойдет в предусмотренном мною направлении, я припустил к дому.

***

Войдя в гостиную и бросив беспристрастный взгляд на девицу Бассет, я почувствовал, что благодушное легкомыслие, с которым я ввязался в эту авантюру, слегка пошло на убыль. Узрев ее перед собой в непосредственной близости, я внезапно осознал, что влип по уши. При одной мысли о прогулке с этой малохольной особой я ощутил крайне неприятную слабость. Невольно мне вспомнилось, как в Каннах, оказываясь в ее обществе, я тупо на нее таращился, втайне мечтая, чтобы какой-нибудь спасительный автомобилист-лихач избавил меня от мучений, врезавшись в несносную зануду пониже спины. Кажется, я уже яснее ясного дал понять, что эту барышню никак нельзя отнести к числу моих приятельниц, о которых так и хочется сказать: свой в доску парень. Однако слово Вустера нерушимо. Вустеры могут дрогнуть, но никогда не отступят от взятых на себя обязательств. Только самое изощренное ухо уловило бы дрожь у меня в голосе, когда я спросил Мадлен, не хочет ли она немного погулять. -Чудный вечер, — сказал я. -Да, прелестный, не правда ли? -Прелестный. Прямо как в Каннах. -Ах, какие прелестные вечера стояли в Каннах! -Прелестные, — сказал я. -Прелестные, — вздохнула девица. -Прелестные, — сказал я. Тема погоды вообще, и на французской Ривьере в частности, была исчерпана. Тем временем мы вышли на открытые просторы, и Бассет принялась ворковать, восхищаясь красотами пейзажа, а я бубнил: «О, да… Чудно… Изумительно… Прелесть…», - а сам ломал голову, как ловчее приступить к делу. Все сложилось бы иначе, невольно думал я, будь на месте придурочной Бассет нормальная девушка, которой можно запросто звякнуть по телефону и пригласить прокатиться с ветерком в моем спортивном авто. Я бы тогда, глазом не моргнув, сказал: «Послушай!», а она бы ответила: «Что?» И я бы сказал: «Знаешь Гасси Финк-Ноттла?», а она бы сказала: «Да», и я бы сказал: «Он в тебя по уши влюблен», а она бы захихикала: «Как! Этот недотепа? Ну, спасибо, ты меня насмешил», или, может быть, заинтересовалась: «Слушай, вот здорово! Выкладывай подробности». В любом случае я бы в два счета все выяснил. А с Бассет так не поговоришь, и думать нечего. С ней надо тянуть резину, и чем дольше, тем лучше. Из-за вечных глупостей с переходом на летнее время мы вышли на открытые просторы в тот час, когда сумерки не спешат уступать место вечерним теням и краешек солнца все еще выглядывает из-за горизонта. Звезды только начинают проклевываться, в воздухе снуют летучие мыши, сад полон удушающего аромата тех белых цветов, которые только к концу дня дружно принимаются за работу, — словом, «мерцая гаснет вечерний свет, торжественным покоем воздух дышит», и на Бассет все это, видимо, производило самое пагубное действие. Глаза у нее расширились и на физиономии откровенно обозначилась готовность к восторгам, которых вожделела ее душа. Весь ее вид недвусмысленно говорил, что она ждет от Бертрама чего-то упоительного. При таком раскладе разговор, сами понимаете, не клеился. В тех случаях, когда обстоятельства требуют от меня душевных излияний, я не могу выжать из себя ни слова, как, впрочем, и все мои приятели по клубу «Трутни». Помнится, Понго Туистлтон рассказывал, как однажды лунной ночью они с барышней плыли в гондоле, и он всего один раз заставил себя открыть рот — рассказал бородатый анекдот об итальянце, который так хорошо плавал, что его взяли регулировщиком уличного движения в Венеции. Понго уверял, что чувствовал себя последним идиотом, а девица вскоре заявила, что становится прохладно и пора возвращаться в гостиницу. Итак, наша беседа увяла на корню. Легко было наобещать Гасси, что подготовлю девицу разглагольствованиями о разбитых сердцах, однако теперь я не представлял себе, как завести разговор. Между тем мы подошли к пруду, и тут ее, наконец, прорвало. Представьте себе мою досаду — эта дуреха принялась восхищаться звездами. Мне-то какой от них толк. -О посмотрите! Посмотрите! — верещала она. Как вы, наверное, уже догадались, девица Бассет была профессиональной созерцательницей красот. Я заметил за ней эту черту еще в Каннах, где она со свойственной ей глупой восторженностью непрерывно привлекала мое внимание к разным разностям: «О, посмотрите, французская актриса! Ой, посмотрите, бензоколонка! Ах, какой закат! О, Мишель Арлен!О, продавец темных очков! О, какое бархатно-синее море! Ой, смотрите, бывший мэр Нью-Йорка в полосатом купальном костюме. -О, посмотрите, какая хорошенькая звездочка, там, в вышине, совсем одна! Я посмотрел, куда она указывала, и действительно увидел небольшую звезду, обособленно болтавшуюся над купой деревьев. -Ну да, — сказал я. -Наверное, она ужасно одинока. -Ну, это вряд ли. -Должно быть, какая-нибудь фея лила слезы… -А? -Разве вы не знаете? «Когда фея роняет слезинку, на Млечном пути рождается звездочка». Вы когда-нибудь размышляли над этим, мистер Вустер? Не размышлял, но, по-моему, это весьма маловероятно, к тому же никак не вяжется с прежними утверждениями этой дурехи о том, что звезды — это ромашки на лугах Господа Бога. Не могут же звезды быть и тем и другим одновременно. Однако мне не хотелось ни анализировать, ни подвергать критике эту абракадабру. Впрочем, я ошибался, полагая, что звезды — не подходящий предмет, чтобы навести разговор на интересующую меня тему. До меня вдруг дошло, что они дают прекрасную зацепку. -Когда говоришь о слезах… Но девица уже переключилась на кроликов, которые прыгали в траве справа от нас. -О, посмотрите! Малютки крольчата! -Я хотел заметить, что, говоря о слезах… -Вы любите этот час, мистер Вустер, когда солнышко ложится спать, а малютки кролики выбегают из норок, чтобы полакомиться травкой? Когда я была маленькая, я думала, что кролики - это гномики, и если затаить дыхание и не шевелиться, то можно увидеть сказочную принцессу. Сдержанно кивнув в знак того, что ничего другого я от нее и не ожидал, я вернулся на исходные позиции. -Так вот, если говорить о слезах, — твердо произнес я, — то вам, наверное, будет интересно узнать, что в Бринкли-Корте есть разбитое сердце. Кажется, ее задело за живое. Она тотчас закрыла кроличью тему. Лицо, до этой минуты пылавшее, надо полагать, восторгом, сразу приняло кислое выражение. Она надрывно вздохнула, издав шипяще-свистящий звук, будто кто-то сжал рукой резинового утенка. -О, да! Жизнь полна печали, правда? -Да. Например, для того, у кого разбито сердце. -Ах, у бедняжки такая тоска в глазах! Теперь они полны невыплаканных слез, а прежде так и сияли от счастья. И все это из-за глупого недоразумения с акулой. Боже, как печальны эти недоразумения. Такой чудный роман трагически оборвался только потому, что мистер Глоссоп осмелился утверждать, что это камбала. Все ясно, дуреха ничего не поняла. -Я говорю не об Анджеле. -Но ведь это у нее разбито сердце. -Знаю. Но не только у нее. Она тупо уставилась на меня. -У кого же еще? У мистера Глоссопа? -Нет, я говорю не о нем. -Значит, у миссис Траверс? Меня удержал только строжайший кодекс изысканной вежливости Вустеров, иначе я непременно врезал бы ей по уху. Тупица будто нарочно задалась целью не понимать моих намеков. -Нет, и не у тетушки Далии. -Я уверена, она ужасно страдает. -Это правда. Но сердце, о котором я говорю, разбито не оттого, что Таппи и Анджела поссорились. Оно разбито совсем подругой причине. В смысле… проклятие! Ну вы же знаете, отчего разбиваются сердца! Она прямо вся затряслась и проговорила срывающимся шепотом: -Вы говорите о… о любви? -Точно. Не в бровь, а в глаз. Конечно, о любви. -О-о! Мистер Вустер! -Я думаю, вы верите в любовь с первого взгляда? -О! Конечно, верю. -Ну вот, это самое и произошло с тем разбитым сердцем, о котором я говорю. Оно влюбилось с первого взгляда и с тех пор буквально сгорает от любви. Последовала немая сцена. Она отвернулась и сделала вид, что наблюдает за уткой, жадно поедающей водоросли в пруду. Никогда не понимал, как может нравиться такая гадость. Впрочем, уж если на то пошло, чем водоросли хуже шпината? Внезапно утка встала на головку и нырнула в воду. И тут у Бассет развязался язык. -О, мистер Вустер! — простонала она, и по ее голосу я понял, что довел ее до нужной кондиции. -Сгорает от любви к вам, — внес я уточняющую подробность. Думаю, вы поняли, что в подобных обстоятельствах самое главное — внедрить в сознание основополагающую идею, закрепить, так сказать, общий ее абрис. Все остальное - детали. Не буду утверждать, что ко мне вернулась прежняя бойкость речи, но, безусловно, с этой минуты я стал гораздо красноречивее. -Испытывает адские муки. Не может ни есть, ни спать, и все из-за любви к вам. А самое скверное, что оно - я имею в виду разбитое сердце - не может набраться смелости и открыться вам, потому что когда оно, то есть сердце, видит ваш профиль, у него душа уходит в пятки. Только оно соберется заговорить, как посмотрит на вас сбоку - и тотчас лишается дара речи. Глупость, разумеется, но ничего не попишешь. Девица громко сглотнула, и я увидел, что глаза у нее повлажнели. Полны непролитых слез, если вы ничего не имеете против данного выражения. -Позвольте предложить вам носовой платок? -О нет, благодарю вас. Со мной все в порядке. О себе я бы этого не сказал. Я совсем выбился из сил. Не знаю, знакомы ли вам подобные муки, но у меня от всей этой слащаво-сентиментальной дребедени возникают колики, я сгораю от стыда и вдобавок обливаюсь потом. Помню, однажды у тети Агаты, в ее Хартфордширском поместье, я попал в дурацкое положение - меня заставили играть в живых картинах на исторические темы роль короля Эдуарда Третьего, который прощается с дамой сердца, прекрасной Розамундой. Театральное представление давалось в пользу бедствующих дочерей лиц духовного звания. Помнится, в моей роли были довольно пикантные реплики, характерные для простодушно-откровенного средневековья, ведь тогда вещи называли своими именами. К тому времени, когда прозвучал гонг, я находился в состоянии куда более жалком, чем самая бедствующая из упомянутых дочерей. Я так вспотел, что на мне нитки сухой не было. Вот и сейчас случилось то же. Моя собеседница, икнув пару раз, кажется, собралась говорить, и Бертрам, который, можно сказать, перешел в жидкое состояние, навострил уши. -Мистер Вустер, умоляю вас, не продолжайте! Вообще-то я и не собирался. -Я поняла. До чего приятно было это слышать. -Да, я поняла. Я не настолько глупа, чтобы притворяться, будто не понимаю, о чем вы говорите. Я еще в Каннах догадывалась, когда вы стояли и смотрели на меня, не говоря ни слова, но ваши глаза вас выдавали. Если бы акула отхватила Бертраму ногу, он бы, наверное, не испытал такого шока, как сейчас. Я слишком увлекся, помогая Гасси, и мне в голову не пришло, что мои слова можно истолковать столь пагубным для меня образом. Пот, покрывавший мой лоб, превратился в Ниагарский водопад. Тут мне в голову пришла история с Гонорией, и я подумал: «Вустер, возможно, ты действительно идиот, каким тебя тут все считают. В следующий раз, когда решишь проводить артподготовку, убедись, что объект, с которым ты проводишь артподготовку, не считает, что ты влюблён в него!». Смотря на всю эту ситуацию с высоты пережитого опыта, я бы сказал, что именно эта ночь стала отправной точкой во всех наших взаимоотношениях (которые я не хотел бы иметь) с Мадлен Бассет. Но это я уже забегаю сильно вперед. А в тот момент я прекрасно понимал, что моя судьба висит на волоске. В том смысле, что дороги назад нет. Если барышня решила, что молодой человек предлагает ей руку и сердце и на этом основании считает его своей собственностью, может ли порядочный человек пуститься объяснять, что она попала пальцем в небо и что у него ничего подобного и в мыслях не было? Нет, он должен просто сказать: будь что будет. Но перспектива обручиться с девицей, которая всерьез разглагольствует о феях, которые рождаются в тот момент, когда звездочки чихают, повергла меня в ужас. Барышня продолжала тарахтеть, а я молча слушал, сжав кулаки так, что костяшки пальцев у меня, должно быть, побелели. Похоже, она никогда не доберется до сути. -Да, в Каннах я все время чувствовала, что вы собираетесь со мной поговорить. Девушки всегда это чувствуют. А потом вы последовали за мной сюда, и когда мы встретились, я снова поймала устремленный на меня немой, умоляющий взгляд. И вы стали так настойчиво приглашать меня погулять с вами. И вот теперь вы, робко заикаясь, произнесли слова признания. Да, я ждала этого признания. Но, к сожалению… Последние ее слова подействовали на меня, как коктейль для воскрешения из мертвых. Я будто осушил стакан чудодейственной смеси из пряного соуса, красного перца и яичного желтка - впрочем, между нами, я убежден, что дело здесь не только в перечисленных ингредиентах, - и расцвел, как цветок под лучами солнца. Слава Богу, я спасен. Мой ангел-хранитель не дремал на своем посту. -…боюсь, не смогу ответить вам согласием. Девица помолчала. -Увы, не смогу, — повторила она. Я был поглощен ощущением счастья, как осужденный, чудом избежавший эшафота, и не сразу сообразил, что девица ждет от меня ответа. -Да-да, само собой, — торопливо проговорил я. -Ах, мне так жаль! -Ничего, все в порядке. -У меня нет слов, чтобы выразить, как мне грустно. -Да не берите в голову. -Но мы можем остаться друзьями. -Непременно. -Не надо больше об этом говорить. Пусть это будет маленькой трепетной тайной, сокрытой в глубине наших душ, согласны? -Еще бы! -Мы станем вечно хранить ее, эту нежную и благоуханную тайну. -Именно - благоуханную. Последовала долгая пауза. Девица уставилась на меня с такой жалобной миной, будто я улитка, случайно раздавленная кончиком ее французской туфельки. Я же всей душой хотел дать ей понять, что все отлично, что Бертрам и не думает отчаиваться, напротив, он никогда еще не испытывал такой пьянящей радости. Но, разумеется, брякнуть ей все это напрямую я не мог. И потому молчал, всем своим видом показывая, что мужественно принял удар. -Ах, мне бы так хотелось… — чуть слышно проговорила она. -Хотелось бы? — переспросил я рассеянно, не понимая, к чему она клонит. -Испытывать к вам те чувства, о которых вы мечтаете. -О! Аа… -Но я не могу. Мне так жаль… -Да бросьте, какой разговор. -Потому что вы мне нравитесь, мистер… нет, не могу, так хочется называть вас Берти. Можно, я буду называть вас Берти? -Нет вопросов. -Ведь мы настоящие друзья. -Бесспорно. -Я так искренне к вам привязана, Берти. И если бы все сложилось по-другому… не знаю, не знаю, может быть… -А? Что? -В конце концов мы с вами настоящие друзья… И у нас есть наша маленькая тайна… Вы имеете право знать… Я не хочу, чтобы вы думали… Жизнь так запутана, так сложна, не правда ли? Несомненно, подобное сбивчивое высказывание кое-кому показалось бы полной чепухой, которую можно пропустить мимо ушей. Но Вустеры отличаются редкой проницательностью и умеют читать между строк. Я сразу смекнул, что у нее на уме. -Вы хотите сказать, что у вас уже есть избранник? Она кивнула. -Вы в него влюблены? – Она снова кивнула. -И уже обручились? На этот раз она отрицательно потрясла головой. -Нет, мы не обручены. Так, подумал я, это уже что-то. Тем не менее, судя по ее тону, старине Гасси придется, скорее всего, вычеркнуть свое имя из списка претендентов на ее руку и сердце, и меня совсем не радовала перспектива оглушить бедолагу дурной новостью. Я его слишком хорошо знаю и убежден, что несчастный придурок не выдержит такого удара. Понимаете, Гасси не такой, как остальные мои приятели. Первым из них на ум приходит, конечно, Бинго Литтл, который, потерпев неудачу, говорит себе: «Не беда, перебьемся!» - и бодро отправляется на поиски новой пассии. Гасси же, совершенно очевидно, получив один раз от девицы отставку, поставит на этом деле крест и всю оставшуюся жизнь посвятит разведению тритонов. Обрастет длинной седой бородой, прямо как герой какого-нибудь романа, который, удалившись от света, живет затворником в огромном белом доме, скрытом от любопытных глаз купами деревьев, и на его бледном лице лежит печать страдания. -Боюсь, он не питает ко мне никакого интереса. Во всяком случае он ничего не говорит. Понимаете, я вам об этом рассказываю только потому… -О, конечно-конечно. -Удивительно, что вы меня спросили, верю ли я в любовь с первого взгляда. – Она опустила ресницы. – «Разве тот, кто влюблен, усомнится ли он, что влюбляются с первого взгляда?» – провыла она дурным голосом, и я снова вспомнил благотворительные живые картины, о которых уже рассказывал, и тетю Агату в роли Боадицеи. — Все началось с маленького трогательного происшествия. Я гостила у друзей в их поместье и вышла погулять с моим песиком. И представьте, Берти, мой ужас, когда мерзкая острая заноза вонзилась в лапку моему бедному малютке. Я совсем растерялась. И вдруг появляется молодой человек… Мне снова вспомнилось благотворительное представление в поместье у тети Агаты. Описывая связанные с ним чувства, я открыл для вас только мрачную их стороны. Однако следует упомянуть и о радостном завершении столь тягостного для меня события, когда я выкарабкался из кованой кольчуги, улизнул в ближайший трактир, направился прямиком в бар и потребовал хорошую порцию горячительного. Минуту спустя я уже держал в руках огромную кружку особого напитка местного приготовления. Восторг, охвативший меня после первого глотка, до сих пор жив в моей памяти. Воспоминание о муках, через которые мне пришлось пройти, придавало этому восторгу особую остроту. Примерно те же чувства охватили меня и сейчас, когда я сообразил, что она говорит о Гасси, - вряд ли в тот день целый взвод молодых людей вытаскивал занозы из лапы ее пса, в конце концов он же не подушечка для булавок, - шансы которого всего минуту назад, судя по всему, приближались к нулю и который, как теперь оказалось, вышел победителем. Меня охватила такая радость и с моих губ невольно сорвался такой громкий возглас «Вот здорово!», что девица Бассет подскочила на добрых полтора дюйма над земной твердью. -Простите? — сказала она. Я беспечно махнул рукой. -Да нет, ничего, — сказал я. — Просто так. Вспомнил, что надо непременно сейчас же, не откладывая, написать письмо. Если вы не против, я, пожалуй, пойду. Кстати, вот идет Гасси Финк-Ноттл. Он с радостью составит вам компанию. В этот момент Гасси робко выглянул из-за дерева. Я убрался, оставив их вдвоем. Теперь за этих двух придурков душа у меня была спокойна. Не терять присутствия духа и не торопить события - вот все, что Гасси должен был делать. Шагая к дому, Бертрам предчувствовал, что счастливый конец не за горами. Я хочу сказать, если девица и молодой человек остаются наедине в непосредственном соседстве друг с другом, да к тому же еще в сумерках, и если она (он) допускает с большей долей вероятности, что он (она) к ней (к нему) неравнодушен, то им ничего не остается, как начать объясняться в любви. Я решил, что мои усилия, увенчавшиеся успехом, заслуживают вознаграждения в виде небольшой попойки. И посему направился в сторону курительной.

***

Разнообразные напитки были заботливо приготовлены и расставлены на столике у окна, и плеснуть в стакан на четверть неразбавленного виски и немножко содовой было делом одной секунды. Я развалился в кресле, задрал ноги на журнальный столик и принялся с наслаждением потягивать освежающий напиток - прямо Цезарь, отдыхающий в своей палатке от ратных подвигов в день победы над нервиями. Когда я обратился мыслями к тому, что происходит сейчас в благоуханном саду, то почувствовал, как меня охватывает восторг. Я ни минуты не сомневался, что Природа сказала свое последнее слово, сотворив такого отпетого олуха, как Огастус Финк-Ноттл, но я искренне его любил, желал ему счастья и так страстно надеялся, что эпопея ухаживания завершится успешно, будто не он, а я сам мечтал об этой малохольной девице. Мысль, что он, наверное, уже покончил с предварительными pourparlers и теперь они вовсю пустились строить планы на медовый месяц, доставляла мне огромную радость. Конечно, с учетом особенностей девицы Бассет - я имею в виду звездочки, малюточек кроликов и все прочее, - вы можете сказать, что сдержанные соболезнования были бы куда уместнее. Однако не следует забывать, что о вкусах не спорят. При виде Мадлен Бассет любой здравомыслящий человек бросился бы бежать куда глаза глядят, лишь бы подальше от нее. Но по неведомой причине придурка Гасси неудержимо влекло к указанной девице, и тут уж ничего не попишешь. Только я пришел к этому выводу, как мои размышления были прерваны стуком отворившейся двери. На пороге стояла тётя Далия. Она бросила на меня ядовитый взгляд, который я отнес на счет недоедания за обедом. В конце концов голодная тетушка не может быть такой же приветливой, как тетушка, сытно пообедавшая. -А-а, это ты, — сказала она. Разумеется, это был я. -Вы случайно не видели Таппи с Анджелой? – поинтересовался я, надеявшись услышать, что они сейчас где-то вместе, мило воркуют. -Анджела легла спать. -Уже? -Сказала, у нее голова болит. -Хм. Не стану утверждать, что обрадовался, услышав это. Девица, на глазах которой отвергнутый ею возлюбленный только что произвел фурор, демонстративно отказавшись от пищи, не отправится спать, сославшись на головную боль. При условии, конечно, что любовь возродилась в ее сердце. Напротив, она будет увиваться вокруг него, бросать на него нежные, полные раскаяния взгляды из-под полуопущенных ресниц и всеми способами даст ему понять, что, если он желает сесть за стол переговоров, она вполне к этому готова. Да, признаться, я счел укладывание спать тревожным симптомом. -Пошла спать, говорите? — озадаченно произнес я. -Зачем она тебе понадобилась? -Подумал, может, она захочет прогуляться со мной и поболтать. -Ты хочешь прогуляться? — живо заинтересовалась тетя Далия. — Куда? -Ну, туда-сюда. -Тогда, если ты не против, сделай мне одолжение. -Охотно, только скажите. -Это не займет у тебя много времени. Ты ведь знаешь тропинку, которая идет мимо теплиц к огороду. Если по ней пойдешь, то выйдешь к пруду. -Ну да. -Прихвати с собой прочную веревку или шнур и дойди по этой тропинке до пруда… -До пруда. Понял. -…найди тяжелый камень. Кирпич тоже подойдет. -Понял, — сказал я, хотя на самом деле не мог взять в толк, куда она клонит. — Значит, найти камень или кирпич. А потом? -А потом, — сказала тетя Далия, — потом, как пай-мальчик, обвяжи кирпич веревкой, сделай петлю, накинь ее на свою дурацкую шею, прыгни в пруд и утопись. Через несколько дней я велю тебя выловить и похоронить, потому что хочу сплясать на твоей могиле. Тут я пришел в полное замешательство. Кроме того, был обижен и возмущен. Помню, где-то читал, цитирую: «Девушка поспешно выбежала из комнаты в страхе, что с ее губ сорвутся ужасные слова. Она не желала долее оставаться в доме, где ее никто не понимает и где она подвергается оскорблениям». Я сейчас испытывал те же чувства. Но потом напомнил себе, что следует проявить снисхождение к женщине, у которой в желудке плещется разве что пол-ложки супа, и подавил полные едкого сарказма слова, которые вертелись у меня на языке. -О чем вы, тетушка? — мягко сказал я. — Кажется, Бертрам вас чем-то огорчил? -Огорчил! -Ну да. Откуда эта плохо скрытая враждебность? Из глаз ее вырвалось пламя и чуть не опалило мне волосы. -Кто этот осел, чурбан, идиот, который уговорил меня вопреки здравому смыслу отказаться от обеда? Мне следовало предвидеть… Я понял, что правильно угадал причину ее странного поведения. -Тетя Далия, не волнуйтесь. Мне понятны ваши чувства. Вы голодны, правда? Но все можно уладить. На вашем месте я бы прокрался в кладовую, надо только дождаться, когда прислуга уляжется спать. Мне говорили, там есть превосходный пирог с телятиной и почками, ради него стоит предпринять вылазку. Поверьте, тетя Далия, — убежденно говорил я, — еще немного - и дядя Том, исполненный сочувствия, начнет вас заботливо расспрашивать… -Как бы не так! Знаешь, где он? -Нет, я его не видел. -Сидит у себя в кабинете, обхватил руками голову и завел свою старую песню о цивилизации, которая катится в пропасть. -Да? Почему? -Потому что Анатоль от нас уходит. Я собралась с духом и сообщила об этом Тому. Признаться, я едва удержался на ногах. -Что?! -Да, уведомил, что уходит. А все ты со своей дурацкой затеей! Ну чего еще можно ждать от чувствительного, пылкого француза, ведь ты всех убедил отказаться от обеда. Мне сообщили, что, когда первые два блюда вернулись на кухню нетронутыми, Анатоль был потрясен, он расплакался, как ребенок. А когда за первыми двумя последовали все остальные блюда, он счел, что все это - заранее продуманная, спланированная акция с целью нанести ему оскорбление, и заявил об уходе. -С ума сойти! -Ты уже давно сошел. Анатоль, этот подарок судьбы, утешение наших желудков, испарился, как роса с лепестка Розы, и все из-за твоей дурости. Может, теперь поймешь, почему я хочу, чтобы ты утопился. Когда ты явился сюда со своими бредовыми затеями, мне следовало догадаться, какая страшная беда разразится над нашим домом. Мне было неприятно слышать подобные речи, и я решил вывести разговор на конструктив (если я использую правильное слово). -Так вы говорите, дядя Том расстроен? -Вздыхает так, что сердце разрывается. Теперь никаких денег от него не дождешься. Я задумчиво потер подбородок. Она была права. Уж мне-то известно, что уход Анатоля для дяди Тома — настоящая трагедия. Я уже упоминал в своих записках, что этот уморительный представитель класса земноводных, с которым тетя Далия связала себя брачными узами, похож на страждущего птеродактиля. Причина его страданий заключается в несварении, которое он приобрел, сколачивая миллионы на Ближнем Востоке. Единственный повар, способный протолкнуть пищу через дядюшкин пищеварительный тракт, не вызывая в области третьей пуговицы жилета жжения, сравнимого по силе с пожаром в Москве, это несравненный Анатоль. Теперь, когда дядя Том лишился услуг Анатоля, тетя Далия может получить от него разве что полный укоризны взгляд. Да, слов нет, кругом воцарились хаос и запустение. Признаться, в эту минуту, когда следовало предпринять срочные меры, у меня в голове не было ни одной толковой мысли. Но я старался не придаваться мрачным мыслям. -Не волнуйтесь, дорогая тётушка, я что-нибудь обязательно придумаю! -Только посмей ещё раз влезть куда-то со своими дурацкими планами! - Но тетя Далия, я не хотел… -Мне от этого не легче. -Я ведь действовал из лучших побуждений. -В другой раз попробуй действовать из худших. Тогда мы, возможно, отделаемся царапинами. -Я лишь хотел помочь, я не думал… -Я заметила, что ты не думал. Всё, уйди с глаз моих! Я понял, что бесполезно ее урезонивать. Она сейчас не в таком настроении. Поэтому, выразив улыбкой свою любовь и сочувствие, я молча покинул комнату. Не берусь утверждать наверняка, но, по-моему, тетушка швырнула в меня увесистый том сочинений лорда Алфреда Теннисона в красивом кожаном переплете. Я видел, что книга лежала рядом на столике, а когда я затворял дверь, мне послышалось, что с другой стороны в нее ударили тяжелым предметом, однако я был слишком занят своими мыслями и не обращал внимания на то, что творится вокруг. Я обвинял себя в том, что не подумал об Анатоле с его горячим провансальским нравом, не предвидел, как на него подействует внезапная и почти всеобщая голодовка. Как я мог забыть, что галлы не выносят подобного обхождения. Их склонность вспыхивать по пустячным поводам общеизвестна. Анатоль, несомненно, вложил всю душу в эти nonettes de poulet, и вернуть их на кухню нетронутыми было все равно что пырнуть его ножом. Хоть мне было и обидно за те слова, которые в мой адрес произнесла тётушка, но я начинал думать, что может в какой-то степени, она была права. Не надо мне было лезть во все это, я ничем не помог, а в какой-то степени сделал даже хуже. Ещё и с Реджи поссорился. Если бы я сразу все поручил ему, то всё было бы нормально. С такими размышлениями я и не заметил, как дошёл до скамейки, которая находилась в саду, и сел на неё. Затем я начал перекидывать дорожные камушки из одной стороны в другую, и всё продолжал думать, и думать, и думать о случившемся. Наверное, я бы и просидел так всю ночь, если бы меня не прервало знакомое покашливание. Я поднял голову и увидел Реджи. -Добрый вечер, сэр – тихо сказал он и посмотрел на скамейку. – Могу я присоединиться к вам? -Конечно, Дживс, садись! – и я подвинулся, чтобы ему было удобнее это сделать. Он подсел, и далее мы находились в довольно неловкой тишине. Я понимал, что надо что-то сделать, сказать, хотя бы извиниться в конце концов. Но у меня как будто язык к небу прирос, я не мог не произнести и слова. Взглянуть на него и понять, о чем он думает, у меня тоже не получалось. Наконец я решил, что больше так продолжаться не может. Видимо, Реджи тоже так посчитал, поэтому заговорили мы вместе. -Сэр… -Дживс, прости меня! -Сэр? -За сегодняшнее, прости, я не должен был всего этого тебе говорить. Я был расстроен и обижен тем, что никто меня ни во что не ставил. И я думал, что смогу помочь, но у меня не вышло. Я не только ничего не поменял, я ещё и сделал хуже! Анджела с Таппи не помирились, тётя не получила денег от дяди Тома, а Анатоль уходит, и я не знаю, как это предотвратить. Я вздохнул и закрыл лицо руками. -Наверное, все были правы на мой счёт, и я действительно идиот, который не способен что-то уладить, надо было изначально слушать тебя… Я замолчал. -Бертрам, прошу не говори так о себе. Я снова поднял голову и наконец-то удивлённо посмотрел на лицо Реджи. -Дживс, тут же могут- -Я не думаю, что в это время кто-то решит пройтись по саду. Он взял меня за руку. -Бертрам, ты вовсе не идиот, я не хочу, чтобы ты так говорил или думал о себе. И я вовсе не злюсь на тебя. Я понимаю, почему ты был расстроен. Никому бы не было по душе, если бы про него весь говорили неприятные вещи и не воспринимали всерьёз. Я считаю, что тоже должен попросить у тебя прощение. -Ты? За что? -За ту неуместную фразу. -Какую? Которая на французском? -Да. -Да брось ты, Реджи! Тебе не за что извиняться, это я взъелся из-за пустяка. -И все же, я прошу прощения. Это было крайне неуместно и бестактно так тебе говорить. -Ну полно, полно. Я не злюсь, правда! И для убедительности я положил свою руку поверх наших рук. -Тем более твое решение проблемы и вправду могло сработать, если бы мы предусмотрели вспыльчивый нрав Анатоля. -Ну тут ты уже начинаешь мне грязно льстить, Реджи. -Неправда, я искренне так считаю. И тут я рассмеялся. Даже не знаю из-за чего точно, то-ли из-за его слов, то-ли из-за того, что мы больше не были в ссоре. А затем я поднял взгляд и увидел, как Реджи улыбнулся (прямо по-настоящему), и мне совсем стало легко на душе. -Так… Мы квиты? – решил всё-таки уточнить я. -Разумеется. -Отличненько. Мы погрузились в приятную тишину, и я заметил, что моя рука все ещё лежит на руке Реджи. Я немного неловко вытащил её и убрал в карман. -И всё же что-то нужно делать со всей этой кутермой с тётей Далией, Анатолем, Анджелой и Таппи. -Я думаю, мы сможем придумать что-то завтра. -Мы? -Я надеялся, что ты поможешь мне в этом. Я невольно улыбнулся. -Конечно! Тогда завтра… -Именно. -Со свежей головой и думать легче будет. -Полностью разделяю твоё мнение. Ну вот все и решилось, подумал я, можно уже и вправду на боковую. И только я хотел встать, как снова услышал лёгкое покашливание заблудшей овечки справа от меня. Я повернулся. -Я хотел кое-что рассказать тебе. А также перед этим спросить. -Хорошо, спрашивай, Реджи. -Сегодня… ты ведь был расстроен не только из-за происходящих событий? -Я не совсем понимаю, о чем ты. -Я… – он замолчал. – Я помню, какой завтра должен быть день. -Ты про вручение призов? – нерно поинтересовался я. – все же уже решено, их будет вручать Гасси. -Нет, речь не об этом. Ты прекрасно знаешь, что я имею в виду. О нет. Прошу только не сейчас, ведь всё так хорошо шло. -Если тебя это волнует, мы можем обсудить… Я совершенно точно не хотел это обсуждать сейчас, сидя на этой скамейке. Я начал судорожно оглядываться, чтобы хоть как-то перевести тему. И, к моей радости, мне на глаза подвернулся Гасси, вид которого был настолько несчастный, что, по-моему, он уже даже начал стонать. -Бер- -Дживс, смотри! – не дав ему договорить, громко произнёс я и указал на Гасси. – Это случаем не Гасси? Он снова по странному на меня посмотрел, а после, встав и взглянув туда, куда я указывал, произнес: -Я думаю, вы правы, сэр. -Боже, что это с ним? -Это как раз вторая новость, которую я хотел вам сообщить, поэтому я и искал вас в саду. Мы подошли к нему. Гасси поднял голову и посмотрел на меня. Взгляд у него был мутный. Он схватился за голову. -Прощай, Берти, — сказал он. Мне показалось, он оговорился. -Ты хочешь сказать: «Привет, Берти!»? -Нет, не хочу. Я говорю: прощай, Берти. Я ухожу. -Куда? -В огород. Топиться. -Что за глупые шутки! -Я не шучу… Дживс, я ведь не шучу? -Возможно, вы хотите совершить немного опрометчивый поступок, сэр. -Опрометчивый? -Да, сэр. -Считаете, мне не стоит топиться? -Я бы не советовал, сэр. -Хорошо, Дживс. Как скажете. Миссис Траверс, наверное, огорчится, если в пруду будет плавать распухшее тело. -Да, сэр. -Она была так добра ко мне. -Да, сэр. -И вы, Дживс, были так добры ко мне. -Благодарю вас, сэр. -И ты, Берти, был так добр ко мне. Очень добр. Все были очень добры ко мне. Очень, очень добры. По-настоящему добры. Мне не на что пожаловаться. Хорошо, не пойду топиться. Пойду погуляю. Вытаращив глаза, я смотрел, как он неверной походкой движется прочь и исчезает во тьме. -Дживс, — взволнованно сказал, точнее, проблеял я, как ягненок. — ради Бога, что все это значит? -Мистер Финк-Ноттл немного не в себе, сэр. Ему пришлось испытать тяжелое нервное потрясение. Я второпях стал припоминать, что произошло сегодня вечером. -Я оставил их здесь вдвоем с мисс Бассет. -Да. -Предварительно подготовил ее к разговору. -Всё так. -Гасси точно знал, что ему следует делать. Я с ним основательно все отрепетировал. -Мистер Финк-Ноттл информировал меня об этом. -Но в таком случае… -С сожалением должен констатировать, что произошла небольшая заминка. -В смысле, все пошло прахом? -Я бы сказал, что да. Я ничего не понимал. В голове у меня помутилось. -Но как оно могло пойти прахом? Ведь мисс Бассет его любит. -Вот как? -Не успел тебе рассказать, она сама мне об этом сказала. Ему надо было только сделать ей предложение. -Получается так. -Он его не сделал? -Нет. -Тогда о чем же, черт побери, он с ней говорил? -О тритонах. -О тритонах? -Да. -О тритонах?! -Именно. -Почему вдруг его потянуло на тритонов? -Он не хотел говорить о тритонах. Как я понял из объяснений мистера Финк-Ноттла, он был весьма далек от мысли начинать о них разговор. Честно сказать, я никак не мог врубиться в суть. -Нельзя же силой заставить человека говорить о тритонах. -К несчастью, мистер Финк-Ноттл стал жертвой внезапного нервного срыва. Оставшись наедине с юной леди, он, по его признанию, утратил контроль над своим душевным состоянием. В подобных обстоятельствах джентльмены довольно часто действуют наобум и начинают говорить на первую попавшуюся тему. В рассматриваемом нами случае такой темой оказались тритоны, уход за ними и их лечение в случае болезни. Пелена спала с моих глаз. Я все понял. Со мной тоже в чрезвычайных обстоятельствах случалось нечто подобное. Помню, однажды я никак не давал дантисту, вооруженному бором, начать сверлить мне пятый нижний зуб - минут десять подряд рассказывал ему анекдот о шотландце, ирландце и еврее. Причем я совершенно этого не желал. Как только он подступался ко мне, я кричал: «Тьфу! Проклятие! Ой-ёй-ёй!» Когда сдают нервы, несешь что попало. Я легко мог представить себя на месте Гасси. Вся сцена будто стояла у меня перед глазами. Вот они с Бассет вдвоем в саду. Сумерки. Тишина. Он по моему совету отливает ей пулю о закатах, сказочных принцессах и тому подобных материях. Потом подходит момент, когда он произносит реплику: «Мадлен, я должен вам что-то сказать…» Она опускает глаза и лепечет: «Да?». Тут он, вероятно, уточняет: «…что-то очень важное». Можно предположить, она в ответ произносит: «Правда?» или «Неужели?», или глубоко, со всхлипом вздыхает. Их глаза встречаются, как тогда у меня с дантистом, и внезапно Гасси ощущает спазм под ложечкой, в глазах у него темнеет, и он слышит свой собственный голос, несущий несусветную чушь о тритонах. Да, психологическая сторона явления мне понятна. Тем не менее я не мог не винить Гасси. -Дживс, скажи мне честно, он совсем идиот? -У него сдали нервы. -Всё равно, он должен был замолчать. -Наверное, вы правы. -Если ты видишь, что человек не хочет говорить о тритонах, то ты не говоришь с ним о чёртовых тритонах! Особенно, когда этот человек девушка, которая по уши в тебя влюблена и ждёт пылкого признания. -Безусловно. -Скверно, Дживс. -И вправду. -И как долго этот абсурд продолжался? -Насколько я могу судить, довольно долго. Мистер Финк-Ноттл, как он мне сообщил, снабдил мисс Бассет исчерпывающей информацией, касающейся не только обычных тритонов, но также двух их разновидностей, а именно, гребешковых тритонов и тритонов, оснащенных плавательной перепонкой. Мистер Финк-Ноттл дал достаточно полное описание превращения личинки в тритона, рассказал, как они живут в воде, питаясь головастиками, личинками насекомых и ракообразными, как потом они выходят на сушу и начинают питаться слизнями и червями, и о том, что новорожденные тритоны имеют три пары длинных, похожих на перья наружных жабер. Далее мистер Финк-Ноттл обратил внимание мисс Бассет на то, что тритоны отличаются от саламандр, в частности, формой хвоста, который у них как бы сдавлен, и на то, что у большинства видов преобладает выраженный половой диморфизм, но в этот момент молодая леди поднялась со скамьи и сказала, что хочет вернуться в дом. -А потом? -Она ушла. Я задумался. Видно, такому олуху, как Гасси, ничем уже не поможешь. Он начисто лишен энергии и напористости. С невероятным трудом протаптываешь для него тропинку, ему остается только шагать по ней до счастливого конца, а он сворачивает в сторону - и никаких тебе счастливых концов. -Плохо дело, Дживс. -Да. -Что думаешь тут можно сделать? -Пока не могу сказать, мне надо обдумать этот вопрос. -Хорошо, я тоже всё обдумаю. Поломаю голову, попробую найти выход. -Да. -Тогда, спокойной ночи? -Спокойной ночи. И он растворился, оставив Бертрама Вустера, задумчивого и неподвижного, как изваяние, в ночной тишине. Я даже отдаленно не представлял себе, с чего начать.