Alibi

Джисон не считал, который раз ему снился один и тот же сон. Он не знал, какой день недели идет. Он не осознавал масштабов нанесенной травмы, что, словно синяки на коже бледной, распространялась сильными ударами. Боль даже в ушах звенела, точно церковные колокола, что ранее душеньку успокаивали, напоминая о важности себя самого в этом мирке грешном. Джисон все еще помнил, как плохо было за большими, крепкими и, как казалось ему в тот момент, надежными стенами церкви. Он думал, что в этом месте его никто не осудит, что Бог не заставит его испытывать еще больше боли, что он, в конце концов, избавится от оков стеснительности и нерешительности, страха и безысходности, девяти кругов Ада, состоящих из боли и непонимания, и людей. Да, именно людей. Они всегда наносили смертельные удары. Они убивали все добро, что кое-как сохранялось в этих глазах сияющих, как будто чистейшая вода, лучами солнца яркими окинутая. Семьи-то у него не было. Джисон сирота. Воспитателя, непрофессионально относившиеся к заботе о детях оставленных, брошенных, говорили, что от маленького Хана отказались из-за того, что средств на его содержание не было. Однако Джисон так не думал. Ведь огромное количество вопросов в голове возникало. Почему родители никогда не навещали его? Почему избегали любого контакта? Почему его всего-навсего не любили? Он же многого не просил. Так и получилось, что Джисон не знаком с обычной, мирской, такой нежной, согревающей, будто летний дождь в солнечную погоду, любовью. В детстве он ждал. Хотел, чтобы родители хотя бы раз навестили его, чтобы поиграли с ним в "ходули", которые Джисон, к слову, сделал самостоятельно. Он был типичным маленьким ребенком, что наделся на появление родителей на пороге. Но Джисон взрослел. Взрослел не по годам. Он быстро осознал, что ждать тех, кто никогда не интересовался жизнью его, бесполезно. Джисон оставил те ходули у двери, наконец-таки переставая, будто песик верный, ждать. Больно часто он это делал. Дальше, в подростковом возрасте, желание любви начинало перерастать в ненависть. Ненависть кардинально меняет людей, впрочем, так же, как и любовь. Это два гонца Армагеддона, убивающие натуру человека целиком, заставляющие думать не так, как раньше, находиться в прострации, резко сменяющейся приливом чего-то будоражащего, странного и неимоверно красивого, но для кого-то менее просвещенного — ужасно уродливого. Эти чувства похожи на распускающиеся бутоны роз, волшебно возродившиеся после увядания; эти чувства всегда о чем-то обновленном, но ужасно ранящем. Таким, что душу терзает огромный промежуток времени, если не всю жизнь. И одно из этих чувств было намного хуже и больнее, чем привычное, уравновешенное состояние. Джисон постепенно терял самого себя, оттого и к церкви обратился, а препятствовать и некому было. Он много раз слышал сказки про добрых отцов, спасавших душеньки заплутавшие. От своей доверчивости и попал Хан в плен, что длинной был в десять лет. Тогда он совсем не подозревал, что под видом "церкви" находился в секте. Не догадывался, что некоторые страницы были вставлены в библию. Что богохульством занимались почти что все служащие в этой поганой "церкви". Но пора отбросить старые воспоминания, ведь они прибавляли краски сну ужасающему. Джисон в данную минут просто знал: не первую неделю он мучился от кошмара, имевшего один и тот же конец. Никакого разнообразия. Хотя от него могло стать куда хуже. И без того Джисон просыпался в поту ледяном, что хуже температурой берегов Антарктиды. Однако кошмар становился все отчетливее и отчетливее. Хан внимал каждому слову, слетавшему с уст сухих, покусанных и тонких, но неимоверно сильно желал отвлечься, не смотреть в эти глаза голубые, ранее казавшиеся такими похожими на его, чистые. Только теперь в них, в очах тех, что было такими родными, сияли злость да непробиваемые льды. Джисон больше не подскакивает, резко пробуждаясь от будильника. Молча встает, выключает его да под холодную воду идет, лишь бы мысли освежить. Он не боится этого сна — он пал пред страхом от того, что может остаться в нем навсегда. А что в кошмаре том было? Всегда воспоминания после пробуждения смутны, но эти определенно останутся отпечатком, татуировкой на мозгах Хана. Джисон помнит, как в начале он долго-долго падает, чувствуя, как ветер расслабленно свищет ему в уши, но при этом оставляет небольшие кровоточащие раны по всем открытым участкам тела. Все-таки приземляясь на Землю, Джисон, боли не чувствуя, будто он какая-то вещь, а не человек, видит повсюду фотографии Гаына, сменявшиеся со скоростью света на кровавое месиво. И это при том, что Джисон заметил лишь каплю его крови алой. Но Хан безразлично их разглядывал: в первый раз было страшно, а вот во второй, в третий и так до этого весь ужас от происходящего растворился в небытие. Дальше все вокруг становилось черным, будто Джисона-то больше и не существовало. Впрочем, внутри он ощущал себя примерно так же: темным, пустым, без капли какой-либо надежды на будущее. Однако через несколько секунд начинали появляется из тени, будто прятавшиеся там, священники. А среди них точно дьявол, уничтоживший не соизмеримое количество жизней, стоял. Да крест над головой Джисона держал, молитву зачитывал, попутно успевая называть его "грешным, нежеланным, сраженным чертями мальчиком". И все потому, что он полюбил кого-то своего пола и признался сразу, будучи чрезмерно наивным. Даже не в обете безбрачия дело. Да на этом моменте каждый раз звенел противный будильник, заставляя очи, слипшиеся из-за ночных слез, открываться. Пора на работу. На работу, на которой душа Джисона становилась подверженной влиянию действительного монстра.