ᙖ ᖘᎽᏦᗣⵋ ᑎᗣᙁᗣᔦᗣ

Эпилог.

      Сквозь решётку сочился тусклый свет — не свет, а его бледная пародия, едва достаточная, чтобы различить контуры собственных рук. Но Харучьё не смотрел на них. Его взгляд, мутный и безжизненный, уставился в пустоту, где из клубящегося мрака проступали её черты: изгиб губ, которые он кусал до крови, длинные ресницы, опущенные в последний раз, следы его зубов на хрупкой шее — метки собственности, которые теперь никто не увидит.       — Лисичка… — сорвался шёпот с его губ, смешавшись со стенаниями тюремных стен. Семь ночей. Семь ночей без сна, когда к нему приходила Акеми — то в том чёрном платье, которое он выбрал для неё как саван, то стоящей в ванной, где вода медленно становилась алой. Она не говорила ни слова. Только смотрела. А он… он не просил прощения. Потому что знал — его уже никто не простит. Сегодня его казнь. Санзу Харучьё не боялся смерти. Он давно перестал бояться чего-либо. Даже ад казался ему скучным местом — очередной клеткой с более жаркими стенами. Но впервые за всю свою проклятую жизнь его терзала одна мысль: «он никогда не увидит её снова.» Акеми была слишком чиста для его мира. Слишком светла, даже когда её душа треснула под его пальцами. Она уйдёт туда, где нет ни криминала, ни крови, ни его грязных прикосновений. А он? Он заслуживал только котла с кипящей смолой. Но даже там, в вечных муках, он не смог бы найти её.       — Санзу Харучьё, руки за спину! Дверь камеры распахнулась с лязгом, будто сам ад открывал свои врата. Он поднялся медленно, как поднимается повешенный на виселице, когда верёвка слишком длинна. Наручники сомкнулись на его запястьях — холодные, как её кожа в тот последний миг. Коридор. Длинный. Серый. Как дорога на эшафот. Комната для казни была маленькой, с выцветшими пятнами на стенах — кто-то отчаянно царапал здесь бетон, оставляя следы крови под ногтями.       — Ваше последнее слово? Харучьё усмехнулся. Его губы растянулись в той самой ухмылке, от которой когда-то холодела кровь у его врагов.       — Когда встретимся в аду — ты будешь у меня в гостях, сукин сын.

Выстрел.

Пуля вошла в лоб, разбрызгав мозг и кости по стене в мокрый веер. Его тело дёрнулось в последней судороге и рухнуло. Но даже в последний миг на губах застыла ухмылка — будто он знал, что смерть не конец, а лишь начало новой пытки.

***

Кладбище.

      Ветер, словно обезумевший палач, рвал с деревьев последние листья, швыряя их под ноги Акико. Она стояла перед серым камнем, на котором было высечено имя сестры, и поправляла очки — стекло было мокрым, но не от дождя.       — Всё кончено… — её шёпот потерялся в скрипе голых ветвей. Но когда она развернулась, чтобы уйти, перед ней возникла тень. Сано Манджиро. Его лицо было бледным, как у покойника, который слишком долго пролежал в морге. Глаза — пустые, как осколки разбитого зеркала, в которых уже ничего не отражалось. В руке он держал пистолет, и холодное дуло, упёрлось Акико в лоб.       — Выбирай, — его голос был хриплый. — Смерть… или быть со мной?